16
— "Тишина не лечит"
Он сидел на краю дивана, как чужой. Смотрел на неё, не смея приблизиться. Николь же — будто за стеклом. Непробиваемая. Молчаливая. Слишком уставшая, чтобы злиться вслух, и слишком обиженная, чтобы простить.
После той короткой сцены на балконе и утреннего разговора, она не сказала больше ни слова. Только прошла в комнату, укуталась в плед и включила музыку на минимальной громкости — чужой женский голос пел о чём-то мягком и далёком, совсем не подходящем под обстановку.
Даниэль молчал. Казалось, он боялся сделать что-то не так.
Николь заметила это краем глаза и ей стало одновременно горько и противно.
Боится? После всего?
— поздно бояться, когда уже причинил боль.
Он попытался заговорить.
— Ты хочешь чаю? Я могу заварить.
— Нет.
Он кивнул.
И снова замолчал.
Она смотрела в потолок. В её голове крутились мысли, которые она не хотела озвучивать:
«Ты не пришёл, когда мне было хуже всего.»
«Ты исчез, как будто я — мусор.»
«Я горела изнутри, а ты просто… молчал.»
Рука под кофтой пульсировала. Свежие ожоги были уже не такими болезненными, но напоминали — каждый раз, как она двигалась.
Он не спросил. И она не собиралась говорить.
Если бы он по-настоящему знал — он бы сам понял.
---
— Ты сердишься, — тихо сказал он.
Она подняла глаза.
— Я обижена, Даниэль.
Он кивнул, будто готов был услышать это.
Но он не был готов к продолжению:
— Я не хочу разговаривать об этом. Сейчас — нет.
— Я понимаю.
— Нет, ты не понимаешь.
— …
— Если бы понимал, ты бы не ушёл тогда.
Он сжал пальцы в кулак. Это был удар, хоть и без крика.
— Я был растерян.
— А я — сломана. Мы оба были в дерьме. Но я не выбрала молчать.
— Я испугался.
— А я почти… — она замолчала.
— Что?
— …ничего, — отрезала она.
Не сейчас. Не ему. Не так.
---
Он встал. Медленно.
— Я не хочу уходить, — сказал он спокойно. — Но если ты хочешь — я уйду.
Она посмотрела на него. В глазах не было злобы. Но и тепла тоже не было. Лишь усталость.
— Я просто не хочу, чтобы ты думал, будто одно «прости» всё починит.
— Не думаю.
— Хорошо. Тогда сиди. Но… не жди, что я стану такой, как прежде.
— Я жду, что ты станешь такой, какой хочешь быть. А не такой, какой тебя делают обстоятельства.
Он вернулся на диван. Сел чуть ближе.
Но не прикасался.
И они снова замолчали.
В этой тишине не было умиротворения. Только расстояние.
Он хотел быть рядом. Она — не знала, пускать ли.
Но она не выгоняла. И, может, это пока всё, что он заслужил.
— Даниэль, хватит делать вид, будто ты понимаешь. Ты ни хрена не понимаешь! — голос Николь звенел, срывался.
— Я пытаюсь, Николь. Я здесь, разве это ничего не значит?! — он вскочил с дивана, глядя на неё так, будто она была одновременно близкой и чужой.
— Поздно, блядь! — Она тоже поднялась. — Тебя не было, когда мне нужно было «здесь»! Тебя не было, когда я лежала на полу, не дышала, тупо смотрела в потолок, курила одну за другой, сжигала себя сигаретами! Где ты был, а?!
— Я не знал, ЧТО с тобой! Ты не говорила!
— Я не обязана была говорить, если ты меня якобы знаешь! Ты должен был почувствовать!
Ты должен был хотя бы по глазам, по голосу… по всему! — она хлопнула рукой по груди, в отчаянии, — Но тебе было проще исчезнуть, да? Проще, чем столкнуться со мной.
— Я боялся.
— Трус.
Слово было произнесено чётко, как пощёчина.
Даниэль шагнул ближе. В глазах загорелся гнев.
— Повтори.
— Трус, Даниэль. Ты не мужчина, ты — трус. Трус, который сбегает, когда рядом тяжело.
Он сжал челюсть.
— Скажи ещё одно такое слово — и…
— И что? Ударишь? — она подошла ближе, почти вплотную, бросая вызов. — Давай. Сделай это. Всё равно уже поздно. Разбей то, что сам и разрушил.
Он взмахнул рукой — резко, но не в её сторону. Ударил по столу. Бокал с водой рухнул, разбился с громким звоном. Осколки рассыпались по полу.
Николь вздрогнула.
— Вот. Это — ты. Вот каким ты был внутри всё это время.
— Нет, чёрт побери, я не хотел так! — он схватился за голову, шагнул назад, но всё внутри уже грохотало.
— Тогда уходи, Даниэль, — прошептала она. — Сейчас. Пока я тебя ещё не возненавидела окончательно.
Он посмотрел на неё. Глубоко. Тяжело.
И впервые — увидел.
Рука. Запястье, из-под неаккуратно заправленного рукава — чуть покрасневшее, неровное. Как будто кожа не успела зажить.
— …Это что?
Николь молчала.
— Николь. Это что на твоей руке?
— Ничего, — отрезала она. — Это не твоё дело.
— Чёрт возьми, это моё дело, если ты себе вредишь! — его голос сорвался. Он шагнул к ней. — Почему ты не сказала?.. Почему ты одна с этим была?
— Потому что ты ушёл.
И на этом… всё стихло.
Он опустился на корточки, закрыл лицо ладонями.
Она стояла, не двигаясь. Слёзы стекали по щекам.
— Я не хотел… — хрипло прошептал он.
— Но ты сделал.
---
Всё могло закончиться сейчас.
Он мог уйти, разбив ещё одну вещь. Она могла снова замкнуться в себе.
Но они оба замерли, сломленные, на пепле того, что ещё недавно называлось отношениями.
И, может быть, впервые за всё время… правда показала себя. Грязная, тяжёлая, неприглядная. Но настоящая.
______________________________________
