19
Утро началось странно тихо. Я проснулась не от маминых шагов или звона посуды, а от шёпота. Голоса доносились с кухни. Я лежала в своей старой комнате, вглядывалась в потолок, слушала.
— ...раз ведь приходили, — это был голос отца. Глухой, сдержанный, но такой, что стены дрожали. — Слышала, как они пытались замок выломать? Значит, не просто так. Значит, этот тоже...
Я сжалась под одеялом. Они говорили обо мне. О нём.
— Но, Витя... — это мама. У неё голос мягкий, тревожный. — Она же... она же ничего. Она ведь девочка ещё.
— Девочка? — отец резко отрезал. — Какая она девочка? В двадцать лет уже должна понимать, с кем водится! А она нам кого приводит?
Мама что-то пробормотала, я не расслышала.
Отец сказал тише, но так, что слова обожгли мне сердце:
— Если тогда ломились те, значит, теперь он тоже связан. Иначе зачем ему здесь торчать? И зачем ей всё это терпеть?
Я откинула одеяло и резко села. Голова закружилась, будто я проснулась в чужом доме. В груди стучал один вопрос: как объяснить им? Они не понимают, что я всё это делаю ради них. Ради того, чтобы нас не тронули.
Я встала, накинула халат и вышла в коридор. Голоса смолкли, как только я приблизилась к кухне.
Отец — с неизменной газетой, нахмуренный, будто каждое слово на полосе было его личным врагом. Мама с чашкой — глаза усталые, но в них ещё теплилось утреннее спокойствие.
— Доброе утро, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Садись, — коротко бросил отец, не поднимая глаз.
Я присела к столу. Хлеб был уже нарезан, чай налит. Я чувствовала, как сердце стучит слишком громко. Держи лицо. Не вздумай показать страх.
— И где он? — спросил отец, откинув газету. Голос сухой, как щепка.
— Влад? — я подняла взгляд и постаралась улыбнуться. — Машину чинит.
— Второй день чинит? — он усмехнулся без тени улыбки. — Удобно.
Мама осторожно коснулась его руки:
— Вить, ну подожди. У него, может, правда там проблема.
— Проблема, — отрезал отец. — У него не машина проблема. У него вся жизнь — проблема.
Я сжала ладони под столом, чтобы не дрожали.
— Он самый обычный человек, пап. Просто попали в трудности. Машина сломалась, мы ехали — вот и заехали к вам.
Отец посмотрел на меня так, будто я сказала что-то оскорбительное.
— Обычный? — повторил он. — Ты хоть себя слышишь?
— Да, — я выдержала его взгляд. — Я знаю, что вы о нём думаете. Но вы ошибаетесь. Он не такой, как вам кажется.
Внутри всё сжималось. Каждое слово было ложью. Я боялась, что он заметит дрожь в голосе, поймёт. Но я должна была защитить их. Лгать ради их же спасения.
— Соня, — мама вздохнула. — Может, ты просто... увлеклась?
Я кивнула, будто это было правдой.
— Я его люблю, — сказала я. — Вот и всё.
Эти слова давались тяжело. Они обжигали язык. Люблю? Боюсь — да. Но любовь ли это? Нет. Но сказать иначе — значит погубить семью.
Отец резко отодвинул чашку.
— Любишь?! — его голос ударил по ушам, будто выстрел. — Ты в своём уме?
— Да, — ответила я твёрже, чем ожидала сама от себя.
— Послушай меня внимательно, — он наклонился вперёд, опершись руками о стол. — Я мужик немолодой, я жизнь видел. Таких, как он, я встречал десятки. Сегодня он говорит, что любит тебя, завтра — подставит, а послезавтра... — он резко провёл ребром ладони по горлу. — Всё. И не вспомнит.
Я вздрогнула, но не отступила.
— Вы его не знаете.
— А ты знаешь? — глаза его сверкнули. — Ты видишь только то, что он тебе показывает. А я вижу, как он ходит, как смотрит, как молчит. В нём всё кричит: «опасность».
Мама опустила голову. Я заметила, как её пальцы нервно теребят угол скатерти.
— Пап, — я сказала тише, но твёрдо. — Влад... он не такой. Я знаю, вы думаете, что он плохой. Но для меня он самый обычный человек. Он заботится обо мне.
Слова сами рвались наружу, выстраивая картину, которая должна была успокоить родителей. Но внутри всё дрожало от ужаса.
Отец рассмеялся. Смех был тяжёлым, горьким.
— Заботится? Да он себя-то прокормить не сможет! А тебя в беду втянет в два счёта!
— Вы ошибаетесь, — прошептала я.
— Ошибаюсь?! — он ударил кулаком по столу так, что вся посуда на нём звякнула. — Соня! Ты слепая!
Я вздрогнула, но заставила себя не отводить глаз.
— Я знаю, что делаю, — ответила я.
Он откинулся на спинку стула, глаза его сузились.
— Хорошо. Если тебе важнее этот пидор, чем твоя семья... — голос стал глухим, почти звериным. — То катись к нему. Только потом не вздумай прибегать сюда, когда он тебя продаст. Когда к тебе домой придут с ножом. Когда будут угрожать убить. Не вздумай потом просить помощи. Не позорь семью.
Мама вскинула голову:
— Витя!
Но он не остановился.
— Пусть валит! — он ткнул в меня пальцем. — Хочет в грязь — её дело. Но домой пусть потом не возвращается!
Я замерла. Слова впивались в сердце, как иглы. Я открыла рот, но воздух с хрипом застрял в горле.
Он думает, что я выбрала Влада. Что я предала их ради него. Но это ложь. Я выбрала их. Я защищаю их. Всё — только ради них. Но сказать этого я не могу.
Я вскочила, стул со скрипом отъехал назад.
— Спасибо, — прошептала я. — Спасибо за то, что верите в меня.
— Стой!
Я остановилась, сердце билось так, будто хотело вырваться наружу.
— Если сейчас уйдёшь, можешь больше не возвращаться! — выкрикнул он.
Я развернулась. Отец сидел за столом, сжав кулаки, глаза его сверкали от ярости. Мама прижала ладонь к губам, но молчала. Он меня так легко не отпустит.
— Папа... ты не понимаешь... — прошептала я, едва держась на ногах.
— Это ты не понимаешь! — он поднялся, его голос гремел так, что звякнули стаканы в буфете. — Ты думаешь, мы не видим, что вокруг нас творится?! К тебе ломились, да?! К нам приходили. В старый дом этот, на дачу, тоже приходили! Что, думаешь, мы слепые?!
Я застыла. Каждое его слово било, как кнут.
— К вам?.. — выдохнула я.
— Да! — он ткнул пальцем в стол. — Они шастают кругами вокруг нашей семьи, Софа. И не просто так. Один раз замок пытались вывернуть у нас. Другой раз сосед говорил, что видел каких-то типов у дачи ночью. А недавно — к тебе. Ты думаешь, это совпадения?
Я сглотнула. В груди всё сжалось.
— Это... это ничего не значит, — пролепетала я, пытаясь сделать вид, что всё в порядке. — Ты просто всё накручиваешь.
— Накручиваю?! — отец сжал кулаки, и в его голосе зазвучал хрип. — Когда мать ночами не спит от страха, что завтра в дверь опять постучат, это я накручиваю? Когда соседи шепчутся, что возле нас вертятся какие-то морды, это я придумал?!
— Пап, пожалуйста... — у меня дрогнул голос.
— Нет, не пожалуйста! — он ударил кулаком по столу, посуда подпрыгнула. — Ты думаешь, я не понимаю, кто он такой? Твой этот... Влад! Он же не просто так здесь оказался. Случайно? Не смеши! Ты его прикрываешь, потому что боишься или потому что уже связана с ним так, что дороги назад нет?
Мама всхлипнула:
— Вить, ну хватит уже...
— Нет, я хочу услышать от неё! — рявкнул он. — Ну что, Софа? Ты нам врёшь?
Я чувствовала, как меня душит. В горле ком, а язык не слушается.
— Я... я его люблю, — выдавила я.
Слова прозвучали чужими. Я сама едва поверила, что сказала это.
Отец отшатнулся, будто получил удар. В его глазах было такое презрение, что мне стало физически больно.
— Любишь? — он криво усмехнулся. — Любишь того, из-за кого вся наша семья теперь под ударом? Любишь того, из-за кого в наш дом приходят ночами какие-то шакалы?
— Папа... — я дрожала. — Он не такой. Он обычный. Простой. Просто человек...
— Простой?! — он закричал так, что я вздрогнула. — Простые люди не тащат за собой беду на каждом шагу! Простые люди не притягивают к себе уродов, которые готовы в двери ломиться!
Мама тихо:
— Софочка, может, он прав...
— Мама! — я повернулась к ней, и слёзы брызнули из глаз. — Ты не понимаешь... Влад мне ничего плохого не сделал. Он заботится обо мне.
— Заботится?! — снова отец. — Заботится так, что теперь нам всем спать страшно?! Ты хочешь сказать, что это всё совпадение? Что эти люди и к нам, и к тебе, и на дачу таскаются просто потому, что мы такие хорошие?!
Я уткнулась руками в лицо. Я не могла признаться. Я не могла сказать правду, что они действительно охотятся за документами, что Влад — часть этой тьмы. Я могла только врать.
— Да! — выкрикнула я сквозь слёзы. — Совпадение! Просто совпадение, папа! Ты сам себе придумал! Ты всегда всё преувеличиваешь!
— Я?! — он ударил ладонью по груди. — Я, значит, виноват, что вижу, как нашу семью душат по кускам?!
Он шагнул ближе ко мне. Его лицо было искажено гневом.
Я всхлипнула, грудь сжала судорога.
— Папа... я просто... хочу, чтобы вы были в безопасности...
— В безопасности?! — он закричал снова. — Пока он рядом — никакой безопасности не будет!
На кухне повисла тяжёлая тишина. Мама плакала тихо, отворачиваясь. Я стояла посреди этой бури, разрываемая между ложью и страхом, между тем, что я должна скрывать, и тем, что вырывалось наружу.
Папа сел обратно, тяжело дыша. Его глаза сверкали, но в них уже было что-то ещё — усталость, отчаяние.
— Эти люди что-то хотят от нашей семьи, Софка, — произнёс он глухо, но твёрдо. — И они не отстанут. Ни от нас, ни от тебя, ни от старого дома. Запомни мои слова.
Я прижала руки к груди, не в силах ответить. Я знала: он сказал правду, сам того не понимая.
Но я не могла признаться. Мне оставалось только молчать.
Я задыхалась от крика и слёз. Отец стоял напротив, лицо его было красным, глаза сверкали.
— Тогда уходи, — сказал он глухо. — Если ты выбрала его мир — уходи.
Мама вскрикнула:
— Витя! Что ты говоришь опять!
— Пусть идёт, если ей дороже этот чёрт, чем семья!
— Не он дороже! — завопила я. — Вы! Вы дороже всего!
Я шагнула назад, чувствуя, как пол уходит из-под ног. В груди билось одно: они не понимают. Никогда не поймут.
— Я делаю это ради вас, — прошептала я. — Но вы всё равно думаете, что я предатель.
И развернулась к своей комнате.
Слёзы застилали глаза, но руки действовали автоматически. Я достала сумку из шкафа, накидывала вещи, не разбирая, что взяла с собой. Сердце колотилось так, что казалось, оно разорвёт грудь.
Мама вбежала первой.
— Соня, милая, подожди! — она схватила меня за руку. — Не надо так. Он просто... он переживает.
— Переживает? — я всхлипнула. — Это называется переживает — когда меня унижают? За то, что я хочу , чтобы всем было лучше ?!
Она пыталась что-то сказать, но я вырвала руку.
Отец стоял в дверях, руки скрещены на груди. Он был каменным.
— Можешь не возвращаться, — сказал он.
Я посмотрела на него сквозь слёзы.
— Спасибо, — прошептала я. — Я уже поняла это.
И прошла мимо.
На улице было сыро и холодно, хотя солнце уже поднялось. Я шла, почти не видя дороги. Глаза застилали слёзы, в ушах звенело от крика.
Автобус до вокзала подошёл быстро. Я втиснулась внутрь, спрятала лицо в шарф. Люди толкались, ругались, кто-то тащил сетку с картошкой. Я слышала только свой внутренний голос: ради них. Всё ради них.
На вокзале было шумно. Крики проводников, запах пирожков и перегара, плач детей. Я купила билет до Москвы дрожащими руками. Женщина в кассе посмотрела на меня косо, но ничего не сказала.
На платформе я стояла, сжимая сумку. Платформа дрожала от стука колёс, когда подъехал поезд. Толпа двинулась вперёд, я вместе с ними.
В вагоне пахло железом и сыростью. Я нашла своё место у окна и села, обхватив колени руками.
Поезд тронулся.
За стеклом поплыли серые дома, поля, лесополоса. Я уткнулась лбом в холодное стекло и закрыла глаза.
Они не поняли. Они никогда не поймут. Я делала всё ради них. Только ради них. Но теперь для них я враг.
Слёзы снова покатились по щекам. Я прикусила губу до крови, но остановить их не могла.