20
Москва встретила меня привычным шумом и серостью. Но в этот вечер всё казалось будто вдвое тяжелее: дома, машины, лица прохожих — словно надавливали на плечи, заставляли сутулиться ещё больше.
Я вышла из электрички и шла по улице, думая только об одном: добраться до дома и закрыться там.
Только там будет тихо. Только там я смогу дышать.
Но судьба решила иначе.
— Эй, Софа! — знакомый голос прорезал шум улицы.
Я вздрогнула. Подняла глаза. У круглосуточного магазина стояли они.
Четверо. Те, кого я боялась видеть больше всего.
Я остановилась. Сердце застучало громче, чем колёса поезда.
Слёзы сами выступили на глазах. Я сделала шаг в сторону, но Куертов уже крикнул:
— Иди сюда.
Я посмотрела на него. Просто посмотрела — и из глаз потекли слёзы. Никаких слов, только горечь. Я отвернулась и пошла дальше.
— София! — крикнул он снова.
Шаги за спиной. Сначала один, потом ещё. Они пошли следом.
Кто-то догнал меня быстро — рука ухватила за локоть. Я дёрнулась, но хватка была крепкая.
— Стой, — сказал он, развернув меня к себе. — Ты чё тут делаешь? Почему не у родителей?
Я посмотрела на него сквозь слёзы. Губы дрожали, но голос прозвучал почти ровно:
— Пусти.
— Не пущу, пока не скажешь, — его взгляд был настойчивым. — Ты чего, с ними поругалась?
Я опустила глаза. Внутри бушевала истерика, но снаружи — только холод. Голос стал тихим, спокойным, и от этого самой себе стало страшно:
— Из-за вас.
Влад прищурился:
— Что — из-за нас?
— Всё, — я выдохнула. — Жизнь. Я не могу больше жить спокойно. Каждый день думаю, что кто-то придёт, что всё это не закончится. Родители кричат. Дом — чужой. Моя жизнь кончилась. Из-за вас.
Секунда тишины. Только шум машин на дороге.
Фрама ухмыльнулся:
— Ну, вот и призналась. Добро пожаловать в наш мир. Тут у всех жизнь кончилась, как ты говоришь. Только мы дальше идём, а ты — ревёшь.
— Хватит, — Парадеев нахмурился. — Не время языком чесать.
Я стояла, не двигаясь, и лишь чуть сильнее сжала пальцы в кулаки.
— София, — продолжил Куертов уже спокойнее. — Пойми: никто тебя не спрашивал, хочешь ты или нет. Ты уже внутри. И назад дороги нет.
Я посмотрела прямо в его глаза. Слёзы текли по щекам, но голос был всё таким же ровным:
— Я не просила.
— Никто не просит, — ответил Кореш. Его низкий голос прозвучал как приговор. — Просто так случается. У тебя — документы. У нас — интерес. Всё.
— У меня нет никаких документов, — сказала я, почти шёпотом. — Ничего нет.
Фрама фыркнул:
— Вот она, актриса. Наивная, думает, что мы верим.
— Мы не верим, — холодно заметил Парадеев. — Но и проверять будем, пока не убедимся.
Я вытерла слёзы ладонью, хотя они тут же выступили снова.
— Вы разрушили всё, — сказала я. — Я теперь враг своим родителям. Я одна. Вам мало?
Владислав склонил голову, глядя на меня в упор.
— София, ты живая. Это главное. Другим хуже бывает. А вот насчёт родителей... — он усмехнулся. — Они тебя не понимают. Мы — понимаем.
Я вздрогнула.
— Вы? Вы только и делаете, что ломаете.
— Ломаем, — согласился он. — Чтобы выжить. Ты думаешь, кто-то здесь мягко играет? Девяностые на дворе. Тебя либо съедят, либо ты сама станешь частью этого. Иначе — никак.
— А я не хочу, — выдохнула я. — Я не хочу быть частью этого.
Кореш затушил сигарету об перила, посмотрел на меня с холодной жалостью:
— Никого не волнует, чего ты хочешь. Волнует только, что у тебя есть.
Я дрожала, но голос был всё так же спокоен:
— У меня ничего нет.
— Это ты нам рассказываешь долго, — сказал он. — Но мы знаем: у тебя или у твоих. И пока оригинал не всплывёт, ты с нами.
Я молчала. Слёзы всё текли, но внутри стало пусто.
— Хватит её мучить, — вставил Фрама. — Она ж и так всё понимает. Просто упрямится.
— Да, — сказал Куертов, кивая. — Соня, слушай сюда. Тебе страшно, я вижу. Но знай: хуже будет, если мы поймём, что ты решила нас обмануть. Тогда уже никакие родители не помогут.
Я закрыла глаза. Его слова звучали спокойно, почти мягко. Но именно от этой мягкости по коже бежали мурашки.
И вдруг, неожиданно для самой себя, произнесла ровным голосом:
— Вы ходите за мной. Но ведь не только за мной. Вы ходите к моей семье. В мою квартиру приходили. К родителям. Даже на дачу.
Последнее слово вырвалось само собой. Но как только оно прозвучало — я заметила, как напрягся кудрявый. Его глаза блеснули.
— Дача? — он повторил тихо, будто пробуя слово на вкус. — У вас ещё есть дача?
Я почувствовала, как холод пробежал по спине. Я опустила взгляд, но слова сами продолжили выходить:
— Да. Старый дом. Родительский. А вы будто не знали?
— Не знали, — спокойно сказал он. — Но теперь знаем. И там могут быть бумаги.
— Ничего там нет, — поспешила я, но голос всё равно оставался ровным. — Просто старый дом.
Фрама хмыкнул:
— Вот так новости. Ещё одно место для обыска.
— Тише, — сказал Парадеев. Он смотрел на меня так, будто пытался понять, правда ли я проговорилась случайно или специально.
Куертов чуть наклонился ко мне:
— Соня, и что там на этой даче?
Я покачала головой.
— Ничего. Просто вещи.
— Уверена? — его голос был мягким, но в этой мягкости слышалась угроза.
Я сглотнула и снова выдавила:
— Уверена.
Тишина повисла на мгновение. Потом я добавила, почти шёпотом:
— В мою квартиру тоже приходили. Даже замок пытались взломать.
— Не понял, — вмешался Кореш, нахмурившись. — Кто?
— Подруга моя звонила, — сказала я. Голос оставался ровным, но внутри всё дрожало. — Она пришла ко мне, думала, я дома. Смотрит — а на двери вмятины. Как будто ковыряли замок.
Бандиты переглянулись.
— Это когда было? — спросил Парадеев.
— Вчера, — ответила я. — Днём.
— Значит, ещё те ходят, — протянул Фрама, и на этот раз в его голосе не было смеха.
— Мы и так знали, что ищут, — жёстко сказал Кореш. — Но если уже к её квартире полезли с ножами — это серьёзнее, чем мы думали.
Владислав снова посмотрел на меня. Его глаза были тёмными, глубокими, и от этого взгляда мне стало трудно дышать.
— Софа, — сказал он тихо. — Ты понимаешь, что теперь всё куда хуже?
Я кивнула, едва заметно.
— Теперь нам придётся проверить всё, — продолжил он. — Если документы где-то спрятаны — мы найдём.
— Я не хочу, чтобы вы трогали моих родителей, — сказала я почти шёпотом.
— Это не тебе решать, — сказал Парадеев холодно. — Уж прости.
Я стиснула зубы, чтобы не расплакаться снова.
— Софа, — мягче сказал Куертов. — Мы тебе ничего плохого не сделаем. Но запомни: если кто-то другой доберётся раньше нас — плохо будет всем. И тебе в первую очередь.
Я смотрела на него, и внутри всё сжималось. Его слова звучали как угроза. Но я знала — это была правда.
— Иди домой, — сказал он наконец. — Отдыхай. Мы сами всё сделаем.
Я хотела что-то сказать, но язык не повернулся. Я просто кивнула.
Они развернулись и ушли. Один за другим.
А я осталась стоять у магазина, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
Теперь я знала: в игре появилось новое звено — дача. И теперь меня будут трясти ещё сильнее.
Машины проезжали мимо, люди спешили по своим делам, кто-то смеялся, кто-то ругался — и всё это будто происходило в другом мире, не моём. В моём же мире оставались лишь страх, гулкий стук сердца и лица тех четверых, что только что ушли.
Я пошла домой медленно, будто в вязкой воде. В голове крутились слова: дача... квартира... замок... Всё переплелось, и мне было страшно до онемения.
Дверь своей квартиры я открывала, как будто в первый раз: осмотрела косяк, замочную скважину, петли. Всё казалось чужим и подозрительным. Замок повернулся с трудом, и это было, наверное, из-за его уже вовсе непрезентабельного вида.
Войдя внутрь, я опустила сумку на пол и тут же присела на корточки. Хотелось просто обнять себя руками и не двигаться. Но телефон на тумбочке будто сам позвал меня.
Я набрала номер Тани.
— Софка? — Таня будто выдохнула в трубку. — Ну наконец! Я уже думала, ты опять исчезла.
— Я здесь, — сказала я тихо. — Дома.
— Дома? — в её голосе проскочило недоверие. — И ты хочешь сказать, что у тебя всё нормально?
Я закрыла глаза.
— Нормально у меня никогда не будет.
— Ну хоть признаёшь, — фыркнула Таня. — Слушай, я же всё понимаю. Я знаю, что это он, знаю, что это они. Я ту надпись на твоей двери своими глазами видела. Я видела, как он тебе сунул спички, помнишь? Ты тогда ещё притворялась, будто всё под контролем. Софка, не ври мне. Я знаю, что происходит.
Я села на край кровати и уставилась в пол.
— Я и не собираюсь врать, Тань. Но есть то, чего ты ещё не знаешь.
Трубка затихла. Только её дыхание.
— Ну? Говори.
Я вдохнула поглубже, будто перед прыжком.
— Были ещё люди. Не они. Другие. Они тоже что-то искали. И они тоже приходили ко мне.
— Что?! — Таня ахнула. — Подожди. Другие? Какие ещё другие?
— Я не знаю. Не из его компании. И явно не друзья. Но они тоже уверены, что у меня есть какие-то бумаги.
— Бумаги? — Таня заговорила тише. — Те самые?
Я кивнула, хотя она меня не видела.
— Да. Те, из-за которых всё это началось.
— Господи, — прошептала она. — То есть ты хочешь сказать, за ними охотятся не только питерские?!
— Да, — ответила я. Голос дрогнул. — Они все.
Таня шумно выдохнула.
— Ну всё, приехали. А я думала, что хуже уже быть не может.
Я замолчала. Слова застряли. Но Таня знала меня слишком хорошо.
— Соф, я тебя слышу. Ты что-то ещё скрываешь. Договаривай.
Я закрыла лицо руками.
— Мы ездили к моим родителям.
— В смысле — «мы»? — Таня почти закричала. — Ты хочешь сказать, что ты взяла его к родителям?
— Он сам настоял, — прошептала я. — Сказал, что нужно проверить, нет ли бумаг там.
Таня застонала.
— Боже, Софка... Ты хоть понимаешь, чем это может обернуться? Твои родители теперь втянуты.
— Они уже втянуты, — горько усмехнулась я. — Отец всё понял. Почти всё.
— Что значит — «почти»?
— Он видел, как Куертов себя ведёт. Он понял, что это не просто парень. Он начал меня прижимать, требовать объяснений. Мы поссорились. Он сказал, что если мне дороже этот... — я замялась, — ...этот человек, чем семья, то пусть я вообще ухожу.
— Софа... — голос Тани стал тихим, почти жалостливым. — Ты же никогда не выдерживала такого от отца.
— Я и не выдержала, — призналась я. — Я врала им. Прикрывала его. Говорила, что люблю его, что он простой. А сама знала, что всё это ложь.
— Зачем?
— Чтобы их спасти. — Я подняла взгляд в пустоту. — Если я скажу правду, они окажутся в опасности. Если я хотя бы притворяюсь, может, у них есть шанс.
Таня молчала. Я слышала только, как она дышит. Потом вдруг сказала резко:
— Ты понимаешь, что ты живёшь не своей жизнью? Ты живёшь в их страхе. Ты прикрываешь человека, которого боишься.
— Да, — прошептала я.
— И ещё защищаешь его перед отцом? — в её голосе зазвенел металл. — Перед матерью? Соф, это же ад.
Я опустила голову.
— У меня не было выбора.
— Выбор есть всегда! — вспыхнула она. — Ты могла уйти. Могла сказать правду. Могла хотя бы мне рассказать сразу, а не держать всё в себе!
Слёзы выступили на глазах.
— Таня, я не могла. Я сама не знала, кому можно доверять. Они везде. Они следят. Я боюсь даже слово лишнее сказать.
— Значит, теперь и родители твои под ударом, — сказала она медленно. — А он... этот... он всё знает?
— Знает, что я врала. Знает, что отец подозревает. Но он всё равно держит меня рядом.
Таня резко вздохнула.
— Соф, ты понимаешь, что ты его заложница?
Я кивнула.
— Да.
— И всё равно оправдываешь его.
— Я не оправдываю! — Я сжала кулаки. — Я просто хочу, чтобы мама и папа были в безопасности.
Она замолчала. И вдруг заговорила совсем другим тоном — мягким, почти материнским:
— Софа, я тебя умоляю. Ты не можешь всё время так. Ты просто сгоришь. Тебя не останется.
— Может, так и надо, — выдохнула я.
— Не смей так говорить! — она сорвалась на крик. — Ты живая. Ты моя подруга. Ты не имеешь права вот так просто сдавать себя им!
Слёзы текли по щекам, и я не вытирала их.
— Таня... Я устала. Я всё время вру. Родителям. Себе. Тебе. Всем.
— Тогда перестань, — сказала она твёрдо. — Хотя бы со мной перестань. Я всё равно с тобой. Даже если ты совсем запутаешься.
Я всхлипнула.
— Я боюсь, что однажды они придут и к тебе.
— Пусть попробуют, — фыркнула она. — Я им такое устрою.
Я впервые за вечер улыбнулась сквозь слёзы.
— Ты не понимаешь, Таня. Они такие, что им всё равно. У них нет страха.
— Тогда будем бояться вместе, — сказала она. — Но я тебя не брошу.
Тишина. Я услышала только, как где-то за окном проехала машина и собака залаяла. В этой тишине её слова звучали как спасательный круг.
— Спасибо, — прошептала я.
— Только пообещай, — добавила она, — что если хоть что-то случится, ты сразу звонишь мне. Даже если это будет ночь. Даже если ты будешь где угодно.
— Обещаю.
Мы попрощались. Я положила трубку и долго сидела в темноте, слушая собственное дыхание.
Теперь Таня знала всё. И мне стало и легче, и страшнее. Легче — потому что я наконец сказала правду. Страшнее — потому что теперь и она была частью этого кошмара.
Я легла, уткнулась лицом в подушку и прошептала:
— Пусть бы всё это оказалось сном.
Но я знала: проснусь утром, и всё будет так же.