18
Когда мама принесла постельное бельё, я почувствовала себя маленькой. Будто снова школьница, которой стелют кровать в её же комнате. Но теперь рядом со мной стоял он. Куертов. Человек, которого отец уже мысленно вычеркнул из нашего дома, а я... я не знала, что делать с этим чувством.
— Ложитесь тут, — сказала мама мягко, чуть опуская глаза. Она избегала смотреть прямо на Влада. — София, постарайся отдохнуть.
Я кивнула, но голос не проронила.
Мама поправила подушки, расправила простыню. Её пальцы дрожали, но взгляд был тёплый, полный беспокойства. Когда она выпрямилась, задержала руку на моём плече.
— Всё будет хорошо, доченька, — прошептала почти неслышно, так, чтобы он не расслышал.
И ушла, притворив дверь.
В комнате стало тесно. Слишком тесно. Я стояла у кровати, не решаясь даже взглянуть на него.
Странное чувство: будто стены сжались, потолок стал ниже, а воздух гуще. Мамин запах духов ещё витал в воздухе, но он быстро растворился рядом с другой энергией — тяжёлой, уверенной, чужой. Куертов сидел на краю кровати, как хозяин, хотя здесь всё принадлежало мне. Моё детство, мои книги, мои воспоминания.
Я стояла у шкафа, где ещё висели старые вещи: школьная форма, платье на выпускной. Всё это смотрело на меня, как прошлое, которое я больше не могу вернуть.
— Слушай, — его голос прозвучал низко, спокойно, но в нём была сталь. — Ты останешься тут.
Я повернулась, растерянная.
— Зачем?
Он поднял глаза, и мне пришлось перехватить его взгляд. Тёмный, внимательный, такой, что хотелось отвести глаза, но я не смогла.
— Чтобы смотреть за родителями. Особенно за отцом, — сказал он. — Он меня прочитал слишком быстро. Слишком уверенно.
Я сглотнула.
— Вы думаете... он что-то знает?
— Я не думаю. Я уверен. — Влад чуть подался вперёд, локти упёрлись в колени. — И мне нужно, чтобы ты это подтвердила.
Я не сразу нашла слова.
— Но как? Я не умею.
Он улыбнулся краешком губ, но в глазах улыбки не было.
— Умеешь. Ты здесь выросла. Ты знаешь их привычки, голоса, взгляды. Замечай, что изменилось. Иногда люди выдают себя в мелочах.
Я обняла себя руками. Слова ложились на меня тяжестью. Я смотрела на пол, где когда-то сидела, раскладывая куклы, и не могла поверить, что сейчас говорю о шпионаже за родителями.
— Вот... почему именно я? — голос сорвался.
Он прищурился, чуть усмехнулся.
— Потому что у тебя дома оказалось то, что мне нужно. Потому что твоя семья хранит чужие тайны.
Я подняла голову.
— Какие тайны?
Он выдержал паузу. Потом произнёс:
— Я нашёл ещё одно дело.
Я резко выдохнула.
— Того самого?
Он кивнул.
— Да. Но есть ещё кое-что. Я нашёл снова копию.
Я нахмурилась.
— Копию чего?
Он посмотрел на меня так, будто взвешивал, стоит ли говорить. Его глаза были тяжёлые, почти хищные. На секунду показалось, что он приблизился ближе, хотя сидел всё там же.
— Подумай сама, — сказал он наконец.
— Почему всё крутится вокруг меня?
— Крутится вокруг документа, а не вокруг тебя, — ответил он твёрдо. — Не путай.
Я почувствовала, как щеки вспыхнули. Он обрезал меня одним движением, и это было унизительно. Но ещё больше — страшно.
— Но если это связано с моими родителями... — начала я.
— Не всё нужно знать, — перебил он. — Иногда знание — хуже приговора.
Я замолчала. Его голос был низкий, уверенный, и в нём чувствовалась какая-то усталость.
Он встал, прошёлся по комнате. Провёл пальцами по полке с книгами. Там стояли «Дэн Браун» вперемешку с Достоевским, старые учебники, тетради с выцветшими обложками. Его пальцы задержались на кассетах — «Кино», «Наутилус», «Алла Пугачёва».
— Вот так живут обычные студенты, да? — сказал он, беря кассету и рассматривая.
— Я и есть обычная, — пробормотала я.
Он усмехнулся.
— Не теперь.
Я сжала ладони.
— Я не просила...
— Никто не просит, — он вернул кассету на место. — Просто попадают туда, куда попадают.
Я почувствовала, как по коже пробежали мурашки. Он говорил так просто, будто про судьбу.
Он обернулся ко мне. Его взгляд задержался на плюшевом медвежонке.
— Это твой?
— Да, — я опустила глаза. — С детства.
Он взял игрушку в руки, посмотрел на неё. В его руках мишка казался нелепым.
— Забавно, — сказал он тихо. — Взрослая девка, а рядом всё ещё игрушки.
Я вспыхнула.
— Это... воспоминание.
— Воспоминания мешают жить, — ответил он, глядя на меня. — Ты слишком держишься за прошлое.
Я не знала, что сказать. Его слова больно резали, но и правдой в них что-то было.
Владислав положил мишку обратно, сел ближе ко мне. Слишком близко. Я почувствовала его запах — табак и что-то острое, чужое. Моё сердце забилось быстрее.
— Тебе страшно? — спросил он, не сводя с меня глаз.
Я замерла.
— Да, — честно ответила я.
Он чуть улыбнулся.
— И правильно. Страх — это то, что держит тебя в тонусе.
Я отвела взгляд. Но он поймал мой подбородок пальцами и развернул лицо к себе. Его прикосновение было лёгким, но я вздрогнула.
— Смотри мне в глаза, — сказал он тихо. — Когда ты боишься, ты думаешь быстрее. Запомни это.
Я почувствовала, как дыхание сбилось. В его взгляде было что-то большее, чем приказ. В нём была игра. Флирт на грани, где страх и влечение переплетаются.
Я оттолкнула его руку.
— Вы играете со мной?
— Нет, — он усмехнулся. — Я всегда серьёзен.
Я не поверила. Но внутри всё сжалось так, что хотелось убежать. И одновременно — остаться.
— А если отец и правда что-то скрывает? Что тогда?
— Тогда мы узнаем, — его голос был ровным. — Ты и я, София.
Я поймала себя на том, что это «мы» прозвучало иначе, чем раньше. Как будто между нами возникла тонкая нить.
Я отвернулась, легла на кровать. Стена была холодной, но я прижалась к ней. Он лёг рядом, но не касался. Его присутствие чувствовалось каждым нервом.
— Спи, — сказал он.
— А вы? — прошептала я.
— А я поеду. Но ты останешься. Ты должна.
— А если я не смогу?
Он повернулся на бок, и я почувствовала его взгляд на себе.
— Сможешь. Ты сильнее, чем думаешь.
Я сжала глаза, стараясь не показать, что дрожу. Но внутри я знала: он уже зацепил меня. Страх и странное притяжение сплелись во что-то новое, опасное.
И я не знала, чем закончится эта ночь.