17
Куертов.
Я поднялся из-за стола медленно, будто нехотя, изображая усталость и привычную необходимость.
Отец Софии, сидевший напротив, проводил меня долгим взглядом, как будто пытался проткнуть насквозь. В его глазах читалось недоверие, холодное, густое, словно осенний туман. Он промолчал, но в этом молчании было больше, чем в любой фразе.
София, напротив, чуть дрогнула. Я заметил, как она уткнула взгляд в край скатерти, пальцами теребя её бахрому. Она боялась. И её страх был таким явным, что, наверное, даже её родители его видели. Но это не моя забота. Страх её держал рядом со мной крепче любой верёвки.
Я вышел из комнаты, но вместо того чтобы спуститься вниз, свернул в коридор. В квартире стояла привычная тишина старых домов — где-то капал кран, в стенах потрескивали трубы. Эта тишина мне нравилась: она глушила мои шаги, скрывала дыхание.
В прихожей я остановился, прислушался. На кухне сразу ожил голос отца — громкий, резкий, с нажимом:
— София, объясни мне, что это за люди? Кто он такой? Ты понимаешь вообще, что творишь?
Она попыталась что-то возразить, но её слова утонули в его тоне. Я чуть улыбнулся. Чем сильнее он гремит, тем меньше внимания к моим движениям.
Я двинулся в первую комнату — старую спальню родителей. Знал куда иду. Стол, массивный, со следами лака, давно потёртого. На нём стопки газет, журналы, папки. Я быстро и осторожно открыл первый ящик. Старые письма, конверты, какие-то трудовые книжки. Всё не то.
Отец не унимался:
— Ты приводишь в дом кого попало! Думаешь, он тебя любит? Ха! Таким нужна не ты, таким нужно то, что у нас есть. Я вижу это насквозь.
Я замер, держа в руках чужую трудовую книжку. Он говорил почти то же, что и я бы сказал, окажись на его месте. Разница только в том, что я не «кто попало». Я точно знаю, зачем здесь.
Ящик я закрыл и двинулся к шкафу. Пахло старым деревом, нафталином. Я выдвинул нижний ящик. Там аккуратно лежали простыни, полотенца. Но под ними — папка. Я вынул её, раскрыл. Внутри — медицинские бумаги, анализы. Опять не то.
На кухне София взмолилась:
— Папа, перестань... пожалуйста.
— Замолчи! — рявкнул он. — Ты даже не представляешь, с кем связалась.
Я уловил дрожь в её голосе, и внутри что-то ёкнуло. Но я отмахнулся. Жалость — роскошь, которую я не могу позволить.
Я продолжил обыск. На полке — книги, потрёпанные тома классиков. Пожал плечами и наугад вытащил пару. Между страницами ничего. Но я знал: оригинал документа должен быть где-то здесь. В таких семьях его бы не выбросили.
Я прошёл в другую комнату — там, где спала сама она, когда приезжала. Молодёжная кровать, пара плакатов, какие-то старые тетради. Я сел на корточки и проверил под матрасом. Чисто. Зато на полке у стены стояла коробка от обуви. Я снял крышку — фотографии, открытки, какие-то тетрадные листы с лекциями. Я осторожно перелистал. Нет.
В этот момент снова загремел голос отца:
— Я тебя растил, кормил, а ты... Позоришь семью! С каким-то шпаной связалась!
Мать тихо вставила слово, но он перекрыл её.
— Нет! Я сказал! Этот тип — не человек. Я вижу его глаза.
Я стиснул зубы. Слишком уж хорошо он меня читал. Я встал, вернулся к шкафу в новой спальне родителей, стал проверять верхние полки. Там пылилось старое пальто, чемодан. Я опустил его на пол, открыл. Внутри — вещи, газеты. И — ещё одна папка, перевязанная верёвкой.
Сердце ухнуло. Я поддел верёвку ногтем, разорвал. На обложке — то самое: «Уголовное дело №17/25. Павлющик, Парадеев, Деревяшкин, Попов». Ещё одно дело.
Я замер. Взял первую страницу. Подписи, штампы. Настоящее. Бумага пожелтела, но была подлинной. Каждая строчка здесь могла стоить свободы, а то и жизни.
На кухне отец снизил голос, но стал ещё жестче:
— София, пойми. Этот человек втянет тебя в беду. Такие не останавливаются. Их либо сажают, либо убивают.
Я слушал его слова и понимал — он прав. Но только в одном: меня не остановить.
Аккуратно закрыв папку, прижал к груди. Это был мой выигрышный билет. Теперь главное — выбраться отсюда так, чтобы никто не понял, что я уже нашёл, что искал.
Я поднялся, огляделся. Следов почти не оставил. Чемодан вернул на место, верёвку намотал как попало — всё равно они сразу не заметят. Папку спрятал под куртку, к боку.
В коридоре остановился. На кухне опять заговорила София, голос её был тише, чем обычно, но я различил:
— Папа, я прошу тебя... Он не такой, как ты думаешь.
— Ты ничего не понимаешь! — перебил он. — Он тебя использует. Ради своих грязных дел.
Я усмехнулся. Девчонка сама не понимает, что её слова звучат почти как подтверждение. Использую? Возможно. Но в этом мире каждый кого-то использует. Иначе не выживешь.
Я сделал шаг к двери, но замер. Нужно было ещё пару секунд послушать.
— Мама, скажи ему! — взмолилась София.
Но мать молчала. Она лишь тихо вздохнула.
В эту секунду я понял: у меня нет времени. Я выскользнул в прихожую и тихо открыл дверь наружу. Щелчок замка прозвучал громче, чем хотелось, но разговоры на кухне заглушили всё.
Я оказался в подъезде. Тусклая лампочка под потолком мерцала, отбрасывая жёлтый свет. Я вдохнул полной грудью — здесь пахло сыростью, пылью и свободой.
Документ был при мне. Тот, ради которого многие готовы были резать, сдавать и умирать.
Я медленно спустился по лестнице. В голове звучали слова её отца: «Таких либо сажают, либо убивают». Что ж... для кого-то это будет правдой. Но не для меня.
Закрыл за собой дверцу «Бумера» и опустился на сиденье. Двор был тих, только ветер тянул с соседних дворов запах прелой листвы и выхлопа. Тусклый фонарь у подъезда моргал, словно тоже поддразнивал.
Я достал папку из-под куртки. Пальцы дрожали, но не от страха — от возбуждения. Вот оно. Конец всей этой возни. Оригинал. Настоящий ключ. Теперь можно выдохнуть. Теперь можно начинать новую жизнь.
Я разорвал бечёвку, разложил листы на коленях. Первые страницы были как музыка — штампы, подписи, протоколы. Пожелтевшие, пахнущие архивной пылью.
Но когда я дошёл до середины, сердце ударилось об рёбра и замерло. Листы шли снова — те же протоколы, те же показания, только на другой бумаге. Свежей. Оттиски печатей тусклые, расплывчатые. Это была копия.
Я уставился на страницы, не веря глазам.
— Блять! — выдохнул я.
В висках застучало. Копия. Снова. Значит, где-то есть ещё. Настоящий оригинал. А этот — лишь приманка.
Я зажал пальцами переносицу. Боль пошла к глазам, как будто кто-то изнутри сверлил череп. Только что я уже чувствовал вкус победы, уже видел, как всё встаёт на свои места... и вдруг — пустота. Пустая ловушка.
Я швырнул папку на сиденье, так что листы разлетелись. Грудь сдавило, дыхание стало рваным. Я ударил кулаком по рулю.
— Сука! — вырвалось у меня.
Ветер за окном качал голые ветки тополя. В салоне стало душно. Я сорвал ворот рубашки. Казалось, что стены машины давят, зажимают, лишают воздуха.
Я схватил один из листов, смял его в комок. Бумага заскрипела, и от этого звука стало только хуже. Я швырнул его под ноги. Потом ещё один. Я хотел рвать, жечь, уничтожать.
Но остановился. Застыл, уставившись в треснувшее зеркало заднего вида. В отражении на меня смотрел человек с перекошенным лицом, с бешеными глазами. Это был я.
Я закрыл глаза, втянул воздух. Раз, другой. Дыши. Спокойно. Всё ещё впереди. Это не конец. Это лишь игра. Кто-то оставил копию — значит, оригинал им дорог. Значит, его спрятали так, чтобы добраться было почти невозможно.
Собрал листы обратно, пальцами разглаживая края, будто это могло стереть следы моего срыва. Вернул их в папку, снова перевязал верёвкой. Прижал к груди.
Сердце постепенно замедляло бег. Лёд накрыл ярость. Остался холод. Холодный расчёт.
Я снова посмотрел в зеркало. Теперь лицо было другим — спокойным, собранным. Я знал, что делать.
Открыв дверцу, я вышел во двор. Ветер обдал лицо, остудил, окончательно вернул равновесие. Я поднялся по ступенькам, вернулся в подъезд.
На площадке перед дверью я задержался, прислушался. На кухне ещё говорили, отец ворчал, София отвечала урывками. Вроде бы ничего не изменилось.
Я открыл дверь и вошёл, будто только что вернулся с улицы. На лице — лёгкая усталость, немного досады.
— Машина, — бросил я в сторону кухни, снимая куртку, — завтра смотреть будем. Не до неё сейчас.
Отец выглянул в коридор, прищурился, оценивающе. Его глаза всё так же были холодны, но он ничего не сказал. Только хмыкнул и вернулся к столу.
София сидела рядом с матерью, взгляд её упал на меня — быстрый, полный напряжения. Она, наверное, видела, что я был снаружи дольше, чем нужно. Может, чувствовала что-то. Но сказать не решилась.
Я сел обратно, будто ничего не произошло. Внутри ещё шевелилась боль, злость, разочарование. Но снаружи — только спокойствие.
Ничего не было.