4
Последняя пара закончилась неожиданно рано — преподаватель сослался на «срочные дела» и выпроводил нас в коридор. Мы с Таней спустились по скрипучей лестнице, и дверь университета за спиной захлопнулась с глухим звуком, от которого в животе осталась пустота.
Капли падали на плечи пальто и сразу впитывались. Ветер нёс запахи города — немного дыма, немного бензина и что-то кислое, как из старого подвала.
— Я вчера в магазин зашла, — начала Таня, застёгивая шарф на все пуговицы. — У прилавка очередь, и все стоят молча. Даже не ворчат. Как будто боятся.
— Чего? — спросила я.
— Не знаю. Но у нас теперь так. Когда в очереди тихо — это хуже, чем когда шумно.
Мы пошли вдоль бульвара. Листья с лип лежали тёмными кляксами на асфальте, под ногами чавкала грязь. Мимо нас прошёл парень в поношенной дублёнке и с пустыми глазами. Он смотрел вперёд, но как будто ничего не видел.
— Ты помнишь, как в детстве мы могли во дворе бегать допоздна? — спросила Таня.
— Угу.
— Сейчас даже днём не всегда хочется. Слишком много... чужих. Они вроде просто идут, но как-то так...
— Будто ждут чего-то?
— Да. И будто знают, что дождутся.
Мы свернули к маленькому рынку. Там пахло копчёной рыбой и горячим хлебом. Торговки, кутаясь в шерстяные платки, перекрикивали друг друга, но как-то вяло, без прежней бойкости. На прилавках — серые яблоки, морковь с прилипшей землёй, батоны, завёрнутые в тонкую бумагу.
— Мне мама прислала посылку, — сказала я. — Думаю, там опять варенье и скатерть.
— Повезло тебе. У меня мама теперь сама на картошке сидит, ничего лишнего не отправит.
— Ну, хоть у нас есть, чем делиться, — улыбнулась я.
— Главное — не с кем попало. Сейчас делиться — это как паспорт отдавать.
Мы купили по стаканчику горячего компота у уличного лотка. Компот был сладким, чуть с кислинкой, и обжигал губы. Пить его на холоде было приятно, и мы шли медленно, растягивая этот момент.
— Ты когда последний раз видела в нашем дворе детей с мячом? — спросила Таня.
— Не помню. Летом ещё были.
— Вот. А сейчас? Тишина. Только взрослые, и те всё время смотрят по сторонам.
Мы уже подходили к скверу, когда сбоку из-за угла вышел Юра. Он шёл быстро, но, заметив нас, замедлил шаг. Его вельветовый пиджак был застёгнут на одну пуговицу, волосы растрёпаны, на лице усталость.
— Привет, — сказал он. — Домой?
— Ага, — ответила я. — А ты?
— Из автомастерской иду. Хотел ещё за хлебом зайти.
Он шёл с нами какое-то время молча, слушая, как мы с Таней обсуждаем сапоги, цены на рынке и то, что на остановке снова сняли расписание автобусов — кто-то утащил.
Потом Юра сказал:
— Слышали, что недавно ночью было?
— Нет, — ответила Таня. — Что?
— У третьего подъезда... ну... было не тихо.
Он замялся, будто выбирал слова.
— Это мне Илья рассказал, что на кузьминках живёт. Поздно уже было. Часов в одиннадцать. Телевизор смотрел, и вдруг — крики. Не громкие, но такие, что кровь в жилах стынет.
Мы с Таней переглянулись.
— Вышел на балкон, а там... трое. И ещё один — на земле. Не то чтобы бился, просто... уже как тряпка. Один из этих троих что-то ему в лицо сказал, а потом... — Юра оглянулся, понизив голос. — Потом ударил ногой. Но не просто так — так, что хруст был слышен даже до его этажа.
Я почувствовала, как сжимаются пальцы в карманах. Таня замедлила шаг.
— И всё? — спросила она тихо.
— Нет. Через пару минут тот, что на земле, уже не двигался. Остальные подняли его под руки, и Илья подумал, что сейчас унесут. Но они потащили его за гаражи. И знаете... — Юра опустил взгляд — Он видел, как один достал что-то вроде мешка.
В животе стало холодно.
— Утром милиция приехала. Долго не стояли. Поговорили с кем-то и уехали. И всё. Только соседка сказала, что у того... лица почти не осталось. Как будто... — он замолчал. — Как будто специально, чтобы никто не узнал.
Мы подошли к перекрёстку. Фонарь над ним моргал, и каждая вспышка света вырывала из темноты обрывки картин: мокрые стены домов, облезлые двери, старуху с авоськой, пустую детскую коляску у лавки.
— Кто? — спросила я.
— Все говорят, что те питерские. Никто их в лицо толком не знает, но все уже понимают. Они здесь не первый день.
Таня дрожащим голосом сказала:
— Я не хочу возвращаться домой поздно. Никогда.
Мы дошли до её подъезда, и она остановилась.
— Я пойду. Сонь... смотри по сторонам.
— Всегда, — ответила я.
— Пока, Юра. Береги себя, мужчинам тоже опасно.
Она попыталась улыбнуться, но это слабо получилось, да и мы бы не поверили в эту улыбку. Лишь громко хлопнув дверью забежала в подъезд.
Юра пошёл дальше со мной, до нашего дома. Возле подъезда он задержался.
— Знаешь, что самое страшное? — сказал он.
— Что?
— Что теперь это — норма. Никто не кричал. Никто не выбежал. Никто даже из окон не выглянул.
Он поднялся к себе, а я осталась в тёмном подъезде одна. Лампочка у почтовых ящиков перегорела, и приходилось идти почти на ощупь. На лестнице пахло сырыми тряпками и чем-то металлическим.
Ночь всегда была громче, чем хотелось бы. Даже если двор пустой, звуки откуда-то находят тебя — хлопок дверцы машины, чей-то глухой смех, собачий лай, крик издалека, обрезанный, будто его кто-то выключил.
Я сидела на кухне с чашкой остывшего чая. Часы на стене показывали без пятнадцати час ночи. Спать не хотелось. Слова Юры весь вечер ходили по кругу: «Никто не кричал. Никто не вышел».
Лампа под потолком светила тускло, оставляя углы кухни в тени. Я смотрела на чай, но на самом деле прислушивалась.
И тогда услышала — сначала тихо, потом отчётливее. Шаги. Не быстрые, не лёгкие. Тащат что-то тяжёлое.
Я встала, подошла к окну.
Внизу, возле лавки, стояли четверо. Даже отсюда было видно — это не просто случайные прохожие. Они двигались как единое целое, не торопясь, но без пауз, будто всё уже решено.
Первым я узнала его. Высокий, кудрявый, тёмные волосы блестят в свете фонаря, на нём тёмная кожанка, которая чуть поблёскивает. Держит край какого-то свёртка, завёрнутого в брезент. Движения уверенные, без лишнего — видно, что он ведёт остальных, даже когда молчит.
Рядом с ним — светловолосый кудрявый, волосы длиннее, чем у мужчин большинства. На фоне остального двора он выглядел почти не из этого времени. Лицо спокойное, но взгляд — такой, что можно почувствовать его даже с четвёртого этажа.
Чуть позади — тот, что с короткой стрижкой и грубой щетиной. Ростом, как те первые, но худее, не широкий в плечах, двигается отрывисто, как будто каждое движение — привычка, а не необходимость. В руке у него что-то металлическое — не разобрать, лом или труба.
Последним шёл крупный, с прямыми волосами по уши. Широкое лицо, тяжёлые шаги. Казалось, что он один мог бы тащить этот свёрток.
Они тянули его к гаражам. Брезент был тёмный, но в свете фонаря я заметила тёмные пятна на нижней части. И всё внутри сразу сжалось — я знала, что это может значить.
Я не дышала. Просто смотрела. И в этот момент светловолосый поднял голову. Его глаза встретились с моими.
Это было как удар. Не резкий, а медленный, от которого холод поднимается по позвоночнику. Он не отвёл взгляд.
Через секунду поднял голову и главный. В его лице не было удивления. Он просто смотрел, будто проверял, останусь ли я у окна или отойду.
Я не двинулась.
Светловолосый что-то сказал ему тихо. Главный чуть усмехнулся, и я поняла — они знают, что я вижу.
Они дошли до гаражей и остановились в тени. Слышно было только глухие звуки — металлический скрежет, хлопок, как будто что-то тяжёлое положили на железо.
Потом главный снова вышел в свет фонаря. В руках у него уже не было брезента. Он закурил, не отводя глаз от моего окна.
Я стояла, не шевелясь.
Светловолосый шагнул к нему, сказал что-то и тоже взглянул наверх. На секунду мне показалось, что он улыбнулся. Но это была не улыбка — скорее жест, будто они только что договорились о чём-то без слов.
Я отступила от окна, сердце било в горле. На кухне вдруг стало душно, и я открыла форточку. Ветер принёс запах табака, сырого металла и чего-то сладковато-железного.
Из двора доносился смех. Не громкий, но такой, от которого становилось хуже, чем от крика.
Я вернулась к окну, но там уже было пусто. Только фонарь мигал, а у гаражей темнела тень.
В ту ночь я так и не уснула. Каждый звук в подъезде казался шагами. Каждый порыв ветра — чьим-то дыханием под дверью.
И всё время перед глазами стояли два взгляда — главный и светловолосый. Один холодный и уверенный. Другой — почти весёлый, но от этого ещё страшнее.
____________
делитесь мнением, чё , как , кого ;))))