3
Выходной в Москве был обманчив. Казалось, что люди должны отдыхать, но дворники скребли метлами асфальт так же, как в будни, на рынке спорили о цене картошки, а возле гастронома толпились мужики в замызганных телогрейках, грея ладони о стаканы с мутной жидкостью. Суббота отличалась только тем, что трамваи звенели реже, и в киосках с утра продавали свежие газеты — пахнущие типографской краской и чуть влажные.
Я шла по улице, держа под мышкой папку с тетрадями, и чувствовала, как от земли тянет сыростью. Ветер гонял жёлтые листья и пустые пачки «Примы». На перекрёстке возле сломанного светофора играли пацаны с мячом, и в их голосах было что-то из моего детства — звонкое, дворовое, бесстрашное.
Школа, куда я направлялась, стояла в глубине квартала. Панельное здание с облупленным фасадом и высокими окнами. На входе — металлическая дверь, обитая дерматином, со следами от кулаков. Внутри пахло линолеумом, мокрой одеждой и тем самым школьным воздухом, в котором смешано всё — от варёной капусты до старых тряпок для доски.
В вестибюле сидела вахтёрша — женщина с выкрашенными в чёрный цвет волосами, густыми бровями и внимательным взглядом. На столе у неё — кипа старых журналов и пузатый чайник.
— Вы к кому? — спросила она, щурясь.
— В кружок по литературе, к шестому «Б», — ответила я.
— Проходите. Только... в туалет на втором не ходите, там трубу прорвало.
Кабинет литературы был в конце коридора. Дверь скрипнула, когда я её открыла. За партами уже сидели четверо: трое мальчишек и девочка. Мальчишки — в свитерах с вытянутыми локтями, волосы торчат, на лицах лёгкая скука. Девочка — аккуратная, с длинной косой, в руках держала «Сказку о рыбаке и рыбке».
— Доброе утро, — сказала я, заходя.
— Здрасьте, — хором ответили они, но без особого энтузиазма.
Я положила папку на стол и села, поправив стул.
— Сегодня мы поговорим про то, как в литературе создаётся образ героя. Слышали такое?
— Это как... рисуют его? — спросил самый младший мальчик, в клетчатой рубашке.
— Почти. Только рисуют словами.
Мы начали читать вслух. Сначала — Пушкина. Потом — рассказывали, что увидели в образах героев. Они путались, спорили, кто из персонажей добрый, а кто хитрый, путали смысл слов «милосердие» и «сострадание». Я объясняла терпеливо, иногда шутя, иногда делая паузы, чтобы они сами нашли ответ.
Мальчишка постарше, в синем свитере, вдруг сказал:
— А у нас в подъезде есть мужик, он вроде добрый, а вроде и нет. Может, герой такой же быть?
— Может, — кивнула я. — Герои бывают сложными. И люди тоже.
Я увидела, что девочка с косой смотрит на меня чуть дольше, чем нужно. Как будто пыталась понять, верю ли я в то, что говорю.
После урока мы убрали книги и тетради. Дети выбежали в коридор — там уже ждали родители. Сквозь приоткрытую дверь я слышала голоса: кто-то ругался, что сын опять порвал штаны, кто-то благодарил за кружок, кто-то обещал купить пирожок по дороге домой.
Я осталась в кабинете, чтобы привести в порядок бумаги. За окном ветер носил листья по двору, и от этого казалось, что время идёт быстрее.
Зашла завуч — высокая женщина в вязаном жакете, с серьёзным лицом. Поставила на стол гранёный стакан с чаем и пару печений на блюдце.
— Спасибо, — сказала я.
— Не за что. Видно, что ты детей любишь, — ответила она. — И они к тебе тянутся. Это редкость сейчас.
Я улыбнулась. Было приятно слышать это.
— Если захочешь, приходи и в следующую субботу. Они у нас ребята сложные, но если зацепишь — будут слушать.
Я кивнула. Внутри было ощущение, что это место — хоть и старое, и неухоженное — всё же живое. Здесь, среди облупленных стен и треснувших досок, можно было чему-то научить по-настоящему. И в наше время было очень важно привить детям любовь к учебе.
Когда я вышла в коридор, школа почти опустела. Только вахтёрша у двери и уборщица, моющая пол. Я вышла на улицу, вдохнула холодный воздух — и он был резким, с запахом мокрой листвы и сигарет из соседнего двора.
Я застегнула пальто, прижала к себе папку и пошла в сторону перекрёстка. Хотелось пройтись пешком — после школьного шума тишина двора была как лекарство.
Но шагов через двадцать заметила движение у тротуара: чёрный BMW с тонированными стёклами плавно подъехал к воротам. Он блестел, даже в пасмурный день, — явно не из тех, что годами гоняют по колдобинам. А сзади неё вновь был он.
Он меня преследует ?
Кожаная куртка, тёмные джинсы, тяжёлые ботинки с широким носком. Волосы — густые, кудрявые, чуть длиннее, чем модно у студентов. Тёмная борода подчёркивала жёсткую линию подбородка. Он двигался медленно, но было видно — это не рассеянная походка, а контроль. Как будто он знал, что каждая пара глаз во дворе на секунду застрянет на нём.
Рядом с ним, почти вприпрыжку, шёл мальчишка лет тринадцати — тот самый, что сидел сегодня на занятии. Его рюкзак был расстёгнут, из бокового кармана торчала тетрадь. Они остановились у ворот, обменялись парой слов. Мальчишка побежал к машине, а он остался стоять — курить.
Я уже почти прошла мимо, когда он повернул голову в мою сторону. Взгляд — прямой, спокойный, но в нём было что-то, от чего хотелось сделать вид, что я не замечаю.
— Добрый день, — сказал он.
Я замедлила шаг.
— Здравствуйте.
— Ты из этой школы? — вопрос прозвучал просто, без подкола — Школьница?
— Нет. Приходила вести кружок по литературе.
Он кивнул, будто отметил это.
— Значит, ты и с моим братом работала. Сказал, что у вас там про книги было. Редко кто так умеет, чтобы ему интересно стало.
Я удивилась — откуда он уже успел узнать? Но виду не подала.
— Старалась, — ответила я.
Он выкинул окурок, аккуратно наступил на него ботинком.
— Хочешь, подброшу? Всё равно через твой район еду.
Я покачала головой.
— Спасибо, но я пешком.
Он чуть прищурился, но улыбнулся — не издевательски, а так, будто оценил.
— Вот это правильно. У нас редко кто отказывается. А надо уметь. Особенно тут.
— Тут... это где?
— Тут, где лучше знать, кто за рулём, — сказал он, уже отходя к машине.
Мальчишка высунулся из окна, махнул ему. Он кивнул и открыл дверь, но, прежде чем сесть, повернулся ещё раз.
— Литература — хорошее дело. Не бросай. Учись.
Я ничего не ответила. Просто пошла своей дорогой, чувствуя на спине, как машина медленно разворачивается и уезжает.
Гул мотора растворился в шуме двора, но ощущение его присутствия осталось — плотное, как запах табака в старой комнате. И было странно: не страх, не настороженность. А чувство, будто кто-то поставил в мою жизнь метку, и теперь я сама её ношу.
По дороге домой я ловила себя на том, что постоянно оборачиваюсь — не потому что жду опасности, а потому что будто ожидаю продолжения. В витринах магазинов отражались знакомые и чужие лица. На автобусной остановке две женщины обсуждали, кто опять подрался у киоска. У подъезда сосед с первого этажа чинил велосипед, а в песочнице, уже заброшенной на зиму, валялся старый пластмассовый пистолет.
Я поднялась по лестнице, вставила ключ в замок. В квартире было прохладно и тихо. Я поставила чайник, села к окну.
На улице уже горели фонари, и тень от дерева легла поперёк двора, как полоска на старой фотографии.
Варенье пахло сладко, густо, как лето в деревне, но за окном оно смешивалось с другими запахами — сигаретного дыма, бензина и сырого металла. Я сидела за столом, держала в руках банку и думала, что такие вещи, как варенье или вышитая скатерть, — это якоря. Они связывают тебя с нормальной жизнью, даже если вокруг всё меняется.
Но в Москве сейчас не было ничего нормального.
Вечером можно выйти в магазин и не вернуться. Дворы, где вчера играли дети, сегодня пустуют, потому что там «разговаривают» взрослые. Машины стоят у подъездов не просто так, и люди в них тоже. Все знают, что происходит, но никто не говорит. Только кивают в сторону и говорят: «Не лезь».
Я родилась в другом времени — там, где шум во дворе был от футбольного мяча, а не от ударов по железным дверям гаражей. Но живу я теперь здесь, и в этом времени. И оно совсем не похоже на то, что обещали в книжках.
Город гудит иначе. Не как улица, по которой идёт трамвай, а как провод под током. Ты не видишь, но знаешь — дотронешься, и тебя ударит.
И я всё сильнее понимаю: в Москве главное — не только куда ты идёшь. Главное — мимо кого.