Пороховая бочка
https://t.me/top_fanfic0 (Телеграмм)
Зима стояла тяжёлая, ледяная, как бетон.
Третий месяц морозы не отпускали город, и даже днём воздух был серым, будто застывшим. Машины на стоянках покрывались инеем, люди ходили молча, кутаясь в старые куртки. Время было голодное, злое, жестокое.
Почти год прошёл с той ночи в больнице.
Год — и никто не мог поверить, что Валера так и не проснулся. Тома всё это время держалась, но потом сдалась: переехала к Оле и Саше, чтоб не сойти с ума в пустой квартире. Дела бригады пошли вверх — новые связи, новые схемы, деньги вернулись рекой. Саня стал жёстче. Космос — опаснее.
Только двое из всей компании шли по наклонной — Витя и Алиса.
Их год прошёл в холодной войне.
Сначала Витя приезжал. Уговаривал. Давил.
Ругался. Просил. Пытался вернуть Алису любой ценой. Она стояла холодная, каменная.
— Давай всё сначала, Лис. — Витя говорил тихо, но каждый раз внутри уже был взрыв. — Давай вернёмся. Давай попробуем.
— Нет, — отвечала она.
Это было апрельским вечером, когда дождь стучал по подоконнику, а в комнате пахло холодом и мокрыми листьями. Алиса стояла у окна, обняв себя руками, будто защищаясь. Витя — посреди комнаты, злой, нетрезвый, с глазами, которые горели ревностью и бессилием.
— Без меня ты здесь сгниёшь!, — однажды выкрикнул он, когда терпение лопнуло.
Алиса не повернулась. Только губы сжались.
— Не переживай, — тихо бросила она, но голос дрогнул. — Одна не останусь.
Витя застыл. Медленно, опасно.
— Чё? — спросил он хрипло.
Молчание. Он сделал шаг ближе.
— У тебя кто-то есть? — ещё тихо.
Молчание.
Его перекосило.
— Я задал вопрос! — крикнул так, что стекло звякнуло.
Алиса стояла, как каменная. Только плечи чуть дрогнули.
— А-а-а... — протянул он, усмехнувшись криво. — Понятно. Ты думаешь, мне трудно узнать, кто этот уёбок?
Он подошёл вплотную. Лицо к лицу.
— Не трудно, Лиска. Я узнаю. И знай, через день ты услышишь, что он валяется в канаве, поняла?
Её сердце упало, как камень. Но она стояла.
— Как же я тебя ненавижу, — сказала тихо, почти прошептала, но каждый слог резал воздух.
Он резко усмехнулся, с какой-то мрачной болью:
— Ненавидишь? А чего ж тогда прибежала?
Целовала меня... после аварии? А?
Алиса закрыла глаза. Не ответила. Не могла.
— Уходи, — сказала глухо. — Просто уходи.
Он стоял секунду. Длинную, тяжелую.
Сжал кулаки так, что костяшки побелели.
Даже поднял руку — но не смог ударить.
Опустил, будто сдался перед чем-то, чего сам не понимал.
— Тьфу... — выдохнул он.
Развернулся. И вышел. Дверь хлопнула так, что с косяка осыпалась старая штукатурка.
Алиса осталась одна в комнате, где пахло мокрым воздухом и тем, что их история окончательно разбилась.
Потом он стал приезжать только ради сына.
Алиса не выходила. Даже видеть его не могла. Бабушка выводила маленького Пашку — радостного, смеющегося, который ещё не понимал, что мир вокруг расколот. Так было, пока однажды всё не перевернулось.
Пашке было три года. Витя забрал его на полдня. Катались на машине по городу, кормили голубей, заезжали к ребятам в гаражи. Пацаны смеялись, давали малышу конфеты, кто-то даже посадил его в старую «семёрку» и дал подержать руль.
Когда Витя вечером привёз сына обратно, Алиса впервые за три месяца вышла сама.
— Здравствуй, — бросила без эмоций.
Она подняла Пашку на руки — и в ту же секунду из маленького кармана посыпались гильзы. Несколько. Металлических, блестящих, тяжёлых. Они звякнули так громко, будто выстрелили.
Алиса застыла.
Отпустила сына на землю, как в тумане.
Нагнулась. Подняла одну гильзу. Вторую.
Потом схватила мальчика за куртку, стала шарить по карманам — и достала магазин, наполовину забитый патронами.
Она выпрямилась. Побледнела.
Мир стал тихим. Ледяным.
— Ба-а! — резко, почти зверски крикнула она. — Забери Пашку!
Бабушка выбежала, испуганная:
— Алиса, что случилось? Всё нормально?..
— Нормально! — рявкнула Алиса так громко, что даже Витя моргнул. — Забери ребенка!
Бабушка подхватила Пашку и торопливо увела в дом. Когда дверь хлопнула за бабушкой, только тогда она повернулась к Вите. Лицо её дрожало от ярости.
Алиса подняла взгляд. Витя стоял, прислонившись к машине, будто ничего не произошло. Самодовольное лицо. Руки в карманах. Полная уверенность в себе.
Она подошла к нему, злость шагала впереди неё. Она бросила гильзы и магазин ему в грудь — металл ударил о рубашку.
— Это что такое, Пчёлкин?!
Витя скривился недовольно, как будто его отвлекли от разговора по делу.
— Чё ты завелась, — устало сказал. — Всё нормально.
— НЕНормально! — голос дрогнул. — Ты в кого НАШЕГО сына превращаешь?! В себя?!
Завтра что, при нём человека завалишь?
Улыбка сползла с его лица. Плечи напряглись. Он подошёл ближе — медленно, тяжело, опасно.
— Если тот человек будет угрозой то да, завалю.
Алиса замахнулась, впервые так искренне.
Витя перехватил её руку, легко, как котёнка.
Притянул к себе, так что она упёрлась ладонью ему в грудь. Губы его почти касались её уха.
— Глупая ты, Лиска... — прошептал он. — Очень. Ты думала, что мой сын будет бегать на танцы, куда ты его записала? Он мужик. Не баба!
Алиса резко дёрнулась, вырывая руку так, что сустав хрустнул.
— Ему нравится на танцах! — выкрикнула она. — Это ЕГО жизнь, а не твоя, Витя!
Он хмыкнул. Без улыбки, с презрением.
— Ну да. Ты же мать. Всё знаешь. Всё решаешь.
Алиса почти рассмеялась — от бессилия, от злости, от боли.
— Ты сына больше не увидишь. Понял? Я запрещаю тебе приближаться к нему.
Витя приподнял брови. Усмехнулся криво — опасно.
— Ты наверное забыла с кем говоришь!
Он шагнул ближе. Настолько, что она почувствовала тепло его дыхания.
— Или ты хочешь, — тихо, стально, — Чтобы я силой его забрал? Прямо отсюда. Прямо сейчас.
Он взял её за шею — жестко, но не до боли — и притянул.
И поцеловал. Не от любви. От права. От уверенности, что она всё равно его.
Алиса упёрлась обеими руками ему в грудь. Вырвалась, но он держал крепко. Грудь вздымалась от тяжёлого дыхания.
И в этот момент стало ясно: Этот год ничего не изменил. Только усилил — любовь, злость, боль, зависимость друг от друга.
— Не трогай меня... — сказала тихо, но так жёстко, что даже он замер.
———
Алиса не часто, но всё-таки приходила в больницу. Не потому, что была обязана — а потому, что совесть и память выталкивали её туда, в этот длинный коридор с побелёнными стенами, запахом спирта и тихим писком аппаратов.
Тома почти жила там. Синяки под глазами, вязаная шаль на плечах, руки всё время дрожат — но она сидела рядом с Валерой каждый день, как будто удерживала его своим присутствием. Оля тоже приходила — со своей шумной энергией, которая в больнице становилась тише, мягче.
Алиса стояла у кровати Валеры, смотрела на его неподвижное лицо, на трубки, на синюшные пальцы. И каждый раз у неё внутри будто опускалась ледяная плита.
Вот он — их мир.
Мир денег, оружия, связей, понятий.
Мир, который они, женщины, не выбирали.
Но в котором всё равно жили.
И вот так он заканчивается в лучшем случае — больничной койкой.
В худшем — моргом.
Она смотрела на неподвижного Валеру — и думала, как легко могла бы видеть здесь Витю.
А если его убьют?..
Если однажды он просто не вернётся?..
Алиса не сможет пережить это — знала.
Как бы они ни ругались, как бы ни рвали друг друга на части — она всё равно любила.
Безумно, больно, до ломоты.
Но вернуться? Вернуться — значило снова жить на пороховой бочке.
Снова слушать выстрелы в голове по ночам.
Снова вздрагивать от звука машины во дворе: это он или не он?
Страх душил сильнее любви.
Иногда в больнице она пересекалась с Космосом. Он, как всегда, в костюме, с сигаретой за ухом, злой, но разбитый.
Без Валеры — как без руки.
Он пытался разрядить обстановку, когда видел Алису.
— Лиска, ну чё ты дуешься, а? — подходил, опуская голос. — Ну ты же знаешь, я так... Ну ляпнул тогда... Психанул. Ты что, думала, я правда в тебя стрелять стану? Не дурак же я.
Алиса не смотрела ему в глаза.
Её всё ещё передёргивало от того вечера, когда он вышел к ней с пистолетом, злой и ослеплённый. То был момент, когда она поняла наверняка: в их мире эмоции — оружие, которое может убить.
Она вырвала руку, холодно сказала:
— Не трогай меня.
И ушла по коридору, не оглядываясь.
Космос смотрел ей вслед — виноватый, растерянный, но гордый. Он не умел извиняться правильно.
Никто из них не умел.
Так и прошёл год. Год больниц.
Год ссор. Год попыток Вити вернуть её — и её попыток держаться. Год, в котором их мир только крепче сжимал лапы вокруг тех, кто в нём оставался.
Алиса жила будто наполовину — между страхом и любовью, между прошлым и будущим, между Витей и собой.
Утро было морозным. Солнечные лучи отражались от снега, заполняя кухню мягким холодным светом. Алиса сидела за столом с бабушкой и Пашкой. На столе — простая еда: чай, бутерброды, немного варенья. Сын играл с машинкой, бабушка иногда поправляла его волосы.
По телевизору шли новости. Лицо ведущего было серьёзное.
— Известный продюсер найден мёртвым в день премьеры своего фильма... — вещали они, показывая кадры с места происшествия.
Алиса подняла взгляд. Сердце слегка сжалось. Она узнала лицо. Это был он — тот самый, кто подложил взрывчатку. Вздохнула тихо. Не нужно было быть дураком, чтобы понять, кто стоит за его смертью.
— Интересно, — тихо произнесла она сама себе, глядя на экран, — как быстро мир расставляет всё по местам.
Днём подъехала Оля. Она вышла из машины с Ванькой за руку, лицо усталое, глаза красные.
— Привет, Лис, — сказала она с лёгкой усмешкой. — На время ушла от Саши... нужна передышка.
Бабушка качнула головой, словно пытаясь выразить недоумение и одновременно жалость:
— Девочки, как же мне дороги ваши мужья...
Оля вздохнула, присев за стол:
— Да знаешь... устала я от всего этого мира. — она села, опершись локтем на стол. — И, Алиса... правильно ты сделала, что ушла от этого мира.
Алиса молча кивнула, перевела взгляд на Пашку, который уже пытался поставить свой маленький стакан с чаем на край стола. Её сердце сжалось. Сколько бы ни было между ними с Витей ссор и боли, одно было ясно — она всё ещё любила его, и это осознание было едва ли не болезненнее всего остального.
Оля продолжала:
— Тут ведь всё так... Кровь, деньги, люди, что даже не знаешь, кто завтра останется жив, а кто нет. Правильно ты выбрала спокойствие для себя и сына.
Алиса не отвечала. Она просто сидела, обнимая Пашку за плечи. Снаружи ветер шумел в деревьях, и казалось, что даже морозный воздух, проникающий сквозь щели окна, был легче, чем эта внутренняя тяжесть, которую она несла.
Кабинет был натоплен так, что стекло на окне запотело. Запах табачного дыма, кофе и дорогих сигар смешался в тяжёлый, знакомый воздух.
Саня листал бумаги с цифрами. Космос вертел в руках зажигалку. Витя сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и курил так, будто каждая затяжка — единственное, что держит его от взрыва.
— Короче, — Саня ткнул ручкой в лист, — если мы подписываемся, товар придёт где-то числа пятого. Нормально успеем?
Космос уловил напряжение Вити и, щурясь, перевёл тему:
— Ладно, это потом. Пчёла... — он подался вперёд. — Что там у тебя с Алисой? Помирились?
Витя дернул уголком губ, стряхнул пепел:
— Та пошла она.
Саня поднял бровь:
— Значит — нет?
Космос, как дядя на кухне, хитро кивнул:
— Давай, раскладывай. Дядя Космос совет даст. Бесплатно, между прочим.
Витя хмыкнул.
— А что рассказывать? Этот год будто на пороховой бочке. Я к ней на шаг — она на два назад. Она закрылась. Нах*й всё. Сына два месяца не видел.
Саня покосился на него:
— Это после того случая с гильзами?
— Ага, — Витя сжал зубы.
— Угрожать пытался...
— Ну... пытался. — усмехнулся безрадостно. — Ей плевать. Или не открывает дверь, или выходит, посылает и всё.
Космос покачал головой:
— Та не парься ты, Пчела. Попустит её. Со временем. Женщины они такие. Вчера одно, сегодня другое. А чё с родителями? Они видят Пашку?
Витя затушил сигарету с раздражением:
— Видят. Только почти всегда при ней. Чтобы, видишь ли, я к сыну не подошёл. Но иногда оставляет его у них вот тогда и вижу пацана.
Саня:
— И что родители твои?
— Мозги пилят, — Витя фыркнул. — Мол так нельзя, помиритесь. Да я бы рад, только она... как стена. Только я пытаюсь что-то, она отталкивает, в итоге я взрываюсь... и так все по кругу.
Космос вздохнул, почесав затылок:
— Та... Лиска и на меня до сих пор дуется. Ну я же тогда... сорвался. Но я ж не стрелять собирался... ты же знаешь.
Саня хлопнул Витю по плечу:
— Не кисни, Пчел. Бабы они все такие. У меня Олька тоже... бывает такое выдаст я стою, как дурак, и думаю: за что?
Витя глухо рассмеялся. Но это был смех без радости.
— Оля не Алиса.
Саня:
— Это да. Алиса она... огонь.
— Огонь? — Витя поднял взгляд. — Она взрыв.
И если я к ней подойду неправильно — нас обоих разнесёт.
Космос кивнул, затянулся:
— Но ты ж её любишь, Пчела. Видно же.
Витя отвернулся к окну. Снег падал крупными хлопьями, будто кто-то сверху тряс подушку.
Он смотрел на этот снег и тихо сказал:
— Люблю. Только... не знаю, как к ней подойти, чтоб не загрызла. Устала она. И я тоже. Но без неё... всё пустое.
Космос и Саня переглянулись. Но никто не смеялся.
Космос медленно сказал:
— Пчела... иногда, чтобы вернуть бабу, надо не ломиться в дверь. Надо подождать, пока она сама откроет.
Витя фыркнул:
— Она мне этой дверью по пальцам хлопала весь год.
Саня усмехнулся:
— Значит, продолжит хлопать. Ты ж у нас терпеливый... ага?
Витя бросил в него ручкой:
— Иди ты.
Но уголок губ всё-таки дрогнул.
Космос откинулся в кресле:
— Короче... дела — делами. А баба — бабой. Новый год скоро. Сходи к ней. Подарок пацану купи. Оставь под ёлкой. Скажи пару слов. Не орите хотя бы.
Витя задумался. Долго. В комнате стояла тишина, только часы тикали под потолком.
— Попробую, — наконец сказал он.
Глухо. Тяжело. Но — честно.
Саня хлопнул его по плечу:
— Вот и молодец. А теперь подписывай эту бумагу, начальник, пока не передумал.
Космос усмехнулся:
— А потом — идём жрать оливье. Новый год скоро. Хватит сидеть, как вдовцы.
Раннее утро, за окнами мягко падал снег, отражая свет ламп больничного двора.
В комнате Алисы раздался радостный стук в дверь — это была Оля. Лицо светилось, глаза блестели:
— Валера вышел из комы! Поехали, Макс уже подъезжает!
Алиса, едва успев осознать слова, начала быстро собираться, будто всё тело требовало действовать. Через несколько минут они уже шли к больнице. Машина остановилась, двери открылись, и едва они вышли, к ним навстречу бежала Тома. Лицо её светилось, глаза полны слёз радости:
— Он пришёл в себя! — вскрикнула она, почти падая на Алису в объятия.
— Мы так рады за тебя, — шептала Алиса, а Оля смеялась сквозь слёзы, обнимая Томочку.
Трое женщин ворвались в палату к Валере.
В палате он лежал, бледный, но глаза двигались, следили за происходящим. Он пришёл в себя. Сердце Алисы сжалось. Она подошла ближе, чувствуя, как годы страха и напряжения вдруг смягчаются.
В углу комнаты сидели Космос и Витя. Витя, как всегда сдержанный, но взгляд его встретился с Алисиным — спустя три долгих месяца. И в его взгляде вдруг вспыхнула нежность, которую он долго прятал.
Почему, когда он видит её, всё остальное исчезает? Все ссоры, обиды, злость — словно их никогда и не было.
Алиса тоже замерла. Она увидела Витю, и в груди снова ощутила этот странный укол — смесь тревоги и привязанности.
Космос, словно чувствуя напряжение, подошёл сначала к Оле, обнял её крепко, затем протянул руку к Алисе:
— Ну прости ты меня уже наконец... — тихо сказал он.
Алиса улыбнулась, слегка постучала его по плечу:
— Проехали, Кос... Всё нормально.
Витя, стиснув зубы, поднялся со стула, сделал шаг к Алисе, но остановился. Его привычка держать дистанцию, страх, что сейчас что-то пойдёт не так, снова взяли верх. Он вернулся на стул, сжав руки на коленях.
Алиса же подошла к Валере. Голос её был мягким, дрожал чуть, но полон тепла:
— Как же мы все ждали тебя, Валер...
В палате воцарилась лёгкая тишина. Снег за окном медленно кружился, отражая свет ламп, а сердца всех присутствующих бились в унисон — сначала от тревоги, теперь — от радости, что жизнь всё ещё побеждает.