9.Беременность - две недели.
—Кощею не говори только, — сказала Катя, сев за в дорогой массивный стол, опрокинув стопку водки, что обжигала горло, как голову навязчивые мысли.
Коля глянул из-под седых бровей, угас огонёк озорной — а девка... Совсем не своя.
—Ты к врачу сходи, может, он это... мамашей тебя заделал...
Катя сглотнула. Страх поселился в ней, как осадок от чёрного чая на кружке.
«Убереги, Господи», — пронеслась мысль, как пуля в поле, но молча кивнула на совет мудрый.
—А Кощею я не скажу. Сама расскажешь. А у вас вообще как? Серьёзно всё или так? — спросил, закусывая водку бутербродом с красной икрой.
—Я его люблю, Николай Анатольевич, — сказала так наивно, так искренне, что у Гвоздя сердце ёкнуло. Себя молодого вспомнил. Воспоминания кольнули приглушённой болью где-то там — ещё до сроков, до коронования, до первого разочарования. Лиля. Первая любовь. Первая и последняя. Помнил, как молодым был — пацанов, как в песне: «Жиган-лимон, мальчишка симпатичный, жиган-лимон, с тобой хочу гулять». Но не хотела с ним Лиля гулять, не как в песне было — «с ума сводил отличниц». Вот её не смог свести. Но упёрто бегал за девочкой из параллельного класса. Дары ворованные преподносил любимой, а та носом крутила. А потом — не уберёг... украли с дискотеки прямо из-под его носа. По кругу пустили. Бегал к ней, говорил, мол, всё хорошо будет, ничего страшного, я тебя и так люблю. А потом вопрос встал. Старший слово сказал: «Если с ней ходить будешь, то помазком станешь». И бросил родимую. Ходить к ней перестал. Любить перестал. Лиля на него поглядывала, а он старался не смотреть, не сорваться и с ней остаться, уехать за тридевять земель. Потом под поезд легла... а Коля первый срок получил. И выбили дурь из головы уголовники, но каждый день всю жизнь вспоминает, прощения у Господа Бога просит за то, что предал тогда любимую.
Домой Белова как в тумане ехала, прислонив голову к окну машины. Саша не расспрашивал — и слава богу, не было сил говорить. Дорога казалась самой тягучей. За окном мелькали силуэты деревьев, укутанные в белоснежное одеяло. Напоследок кивнула: «спасибо», — буркнула под нос и на свой этаж поднялась, натянуто улыбнувшись соседке. Родная квартира встретила угнитаюшей тишиной, и только отчёт часов резал её. Ступала, поднявшись на цыпочки, как в детстве шла ночью на кухню воды попить. Встала у окна, смотрит: огни заманчиво горят, только не привлекает уже счастье Белову. Открыв окно, выкурила самокрутку, стараясь успокоиться, но одиночество давило тяжестью, грузом на плечи. Одежда упала на плитку. Ванна наполнилась паром от горячей воды. Заранее перетянутый телефон с коридора покорно ждал звонка, лёжа на стиральной машинке. Катя медленно погрузилась в воду. Хотелось смыть с себя его следы. Она провела кончиками пальцев по шее — кожа болезненно отозвалась. Потянулась Катя к телефону, крутя диск на нужных цифрах, останавливаясь.
—Привет, — сквозь пелену слёз, что неожиданно появилась в глазах,
улыбнулась Белова.
—Привет, Катюш, — послышалась родная улыбка в голосе. Костя плюхнулся на диване в каморке, закинув ногу на ногу, начиная крутить в пальцах сигарету. — Чего вчера не позвонила? Я звонил — ты трубку не брала.
—Устала с дороги, спать легла, не слышала... — врала Белова, стараясь не выдать дрожь в голосе. Вдох — выдох. А слёзы сами по себе по щекам скользят.
—Как доехала?
—Хорошо, — сухой ответ не понравился Кощею. Нахмурился. Тихая какая-то слишком, не щебечет, историю не рассказывает, голос надрывистый. Закурил, дымом укутался.
—Случилось что, Кать? — спросил обеспокоенно, а Катя головой закачала, будто перед ней он стоит, а не в Казани.
—Нет, всё хорошо. Ладно, Кость, я пойду... — не успел спокойной ночи пожелать Бессмертный, как гудки послышались. Сбросила. Отложил трубку, думы в голову лезли, как черти в котёл грешный.
Катя закрыла глаза. Тихие всхлипы раздавались в ванной, и казалось, рыдала вся Москва. Пошёл неприятный для зимы дождь вперемешку со снегом.
Только голова коснулась подушки, как водка и усталость дали о себе знать. Сон пришёл сразу. Только не рада была сну Катя. Равшан опять тянул свои руки, мерзкая улыбка играла на его лице. Та же боль. Сон прервался. Вот она — на руках ребёнок, тёмненький, не русский. Сердце замерло, руки ослабли — выпал с рук материнских. Подорвалась в холодном поту Катя. Страх сковал глаза и сознание, не давая опять окунуться в сон.
***
—Ну здравствуй, Равшанка, — недобро ухмыльнулся Коля, смотря, как избитого и еле стоящего на ногах заводили обидчика дочки не по крови. Усадил Юра за дубовый стол чурку, увидел кивок Гвоздя — покинул комнату.
Грудь Равшана вздымалась, как под весом — тяжело, устало. Карие глаза встретились с по-настоящему тёмными голубыми. Поднялся авторитет, обошёл насильника, как хищник — вот-вот готовящийся к прыжку и казни. Морщинистые руки легли на покатаные плечи, крепко сжав. Впервые нарушить понятия решил Гвоздь — руки кровью замарать. Лично убить, чтоб самому приятно было. Складной нож свернулся в морщинистых руках. Разорвал он футболку его, смотрит на звёзды воровские. Ухмылка озарила его лицо, а Равшан уже бился в истерике, тихо умоляя, но его руки и ноги были быстро привязаны к стулу Юрой и Сашкой. Только лезвие оставило разрез — как осёкся Гвоздь. К телефону подошёл, набрал номер. Гудки были недолгие — почти сразу послышалось привычное:
—Да?
—Катенька, Равшана казнить хочешь?
Катя замерла с полотенцем в руках и трубкой телефона, зафиксированной между плечом и шеей.
—Отпусти. Его Бог накажет, — сказала спокойно.
—Кать, да давай я тогда его сам... — начал Гвоздь, как перебила:
—Отпусти его.
***
—Ну? — вздохнула Катя, поправляя подол юбки. Гинеколог вынесла вердикт:
—Беременность — две недели.
И казалось, пропало всё. И неприятный, но почему-то такой родной запах больницы, боль в висках — даже казалось, земля из-под ног ушла.
—Девушка! — усадила на стул гинеколог Катю. Быстро обливая спиртом вату и подставляя к носу, Катя поморщилась, но медленно подняла взгляд на врача.
—Аборт делаем.