42
Говорят шрамы мужчин украшают. Но не душевные. В противном случае Чонгук, наверное, с лёгкостью носил бы звание самого красивого человека.
Только вот не те это шрамы. Они уродуют. Уже изуродовали его и без того обезображенную душу. Уничтожили тот природный азартный блеск в смольных глазах, вывели, словно отбеливатель въевшееся в ткань пятно.
Чонгук это вчерашним вечером понял, когда Тэхён отвёз его в его гараж, в котором толстым слоем пыли покрытая стояла забытая всеми (и даже своим хозяином) матовая серебристая регера. Пароль от дверей гаражных оказался до чёртиков простым, да и Чон ввёл его как-то на автомате. Там же (в гараже) на одной из полок в рамке стояла фотография, на которой Гук, его друзья и другой кёнигсегг — чернильный и блестящий, тот самый, судя по всему, который он любил до беспамятства (какая ирония). Но именно от этой чёрной, как воронье крыло, агеры только обломки и остались после той страшной аварии. У Чонгука сердце болезненно сжалось при одной мысли, что свой облюбованный гиперкар он больше не увидит. Но больнее стало, когда взгляд за друзей зацепился. Улыбающихся и счастливых. Наверное, после очередной чонгуковой победы веселились, праздновали. Хотел бы Гук вернуться в тот день, почувствовать ту атмосферу, витающую в их вечно неугомонной компании. Вспомнил он и тёплые вечера, проведённые в этом гараже и гараже какого-то Намджуна, которого Чон помнит смутнее всех. Удивило только одно — если они действительно были близкими друзьями (а Чонгук это отчётливо помнит и знает), то где он сейчас? Почему ни разу не появился перед другом и не дал знать хотя бы о своём существовании. Ещё один секрет, которой Гуку предстояло раскрыть. Бы. Если бы не Тэхён, вечно в курсе всех новостей их мира уличных гонок. Но лучше бы он не был в курсе. Лучше бы не был в неведении, как и Чонгук.
Лучше бы не знал, что Намджун, когда-то Чону лучшим другом приходившийся, умер. Погиб в аварии. Не справился с управлением в тёмную дождливую ночь, и жёлтый макларен, который Чонгук помогал иногда подлатать, улетел в кювет. Причины и версии, соответственно, разные. Кто-то говорит, что трасса слишком скользкой была, да и ночь темна, к тому же, другие, — что у намджунова спорткара отказали тормоза. А случилось это, по словам Тэхёна, примерно на третьем месяце чоновой комы. Тогда-то и у младшего тормоза отказали тоже.
Осознал он, что помимо амнезийного друга у хёнов ещё мёртвый был. Понял, как эгоистично себя вёл, когда думал только о своих проблемах. Когда попытался оборвать все связи с ними за ложь, не выяснив толком причину их поведения. Считал, что больше они не могут быть его лучшими друзьями, а сам тоже хорош. Даже не попытался узнать у них или попробовать понять. Только терпел, и всё бестолку.
Но теперь Чон может быть спокоен. Не душит больше обвившая шею тугим канатом пригретая на груди змея. Чонгук созвал всех друзей и извинился за свою слепоту, а после потребовал объяснений. И объяснения поначалу звучали крайне глупо и обидно — сам же чонгуков отец попросил не рассказывать ничего его сыну о его прошлом. Сам всё объяснит, сказал, как придёт время. Но чёрт его знает, сколько времени бы прошло, прежде чем Гуку разрешили бы снять повязку с глаз. Но не самая эта главная причина была.
Тяжёлый момент для всех настал тогда, когда Чонгук задел тему о Намджуне. Обжигающее ледяным дыханием напряжение свинцом повисло в воздухе, а в квартире Хосока — гробовая тишина. Никто не ожидал, что младший поднимает вопрос о их погибшим друге. Никто не ожидал, что Чонгук узнает, ведь каждый бережно хранил неподъёмной ношей этот секрет, чтобы не ухудшать ситуацию, в которой друг оказался. Чтобы не трясти паутину, в которой он крепко-накрепко застрял, подобно какой-нибудь беспомощной мухе. И ждал бы Чон медленного приближения своей смерти, если бы не Тэхён. Никому не хотелось ворошить ещё свежие болезненные воспоминания, но оставлять Гука в неведении больше нельзя было. И они рассказали, с тяжёлым грузом на душе, который теперь казался чуть легче. Хёнам стало легче.
И Чонгуку стало легче, как будто отпустило. Нет больше того склизкого чувства обиды, что комом в горле застрявало, не витает в воздухе запах вранья, и не маячит больше на переферии чуть не порушившая дружбу недосказанность. Вновь приятно и по-семейному тепло в компании друзей. Что-то ещё дарило ему такое же тепло, но пока вспомнить это Гуку не подвластно. Но предложил он в следующий раз собраться всем вместе в намджуновом гараже, где больше полугода уже живой души не находилось. Провести вечер, играя в карты, заливаясь литрами пива и устраивал шутливые драки за последний кусок пиццы, как это бывало раньше. Посвятить этот вечер погибшему другу и сбрасыванию железных оков с их дружбы. На том и согласились, разъехались. У всех чувство, как будто глоток свежего воздуха глотнули после многонедельного заточения в сыром подвале.
Чонгук же не поехал домой. Там его ждёт влюблённая до чёртиков и счастливая Лиса — фиктивная невеста, оказывается. Право было подсознание Гука — не чувствует он ничего к этой девушке, кроме отторжения, а теперь и злости. И она врала, скрывала. Чон с ней ещё поговорит на эту тему.
А пока ему не терпится съездить к отцу и выяснить, какого чёрта. Всё накопившееся внутри за долгое время свелось к одному этому вопросу. Хочется взглянуть в его глаза. Вырвать хочется, если честно. При одной мысли о том, как они этими глазами, так и кричащими «ты можешь мне доверять», смотрел в чонгуковы и заливал в его уши весь тот бред, которому Чонгук наивно верил, блевать тянет. Убивать тянет. Рвать и метать, разнести всё вокруг в пух и прах, уничтожить всё живое и испепелить разъярённым взглядом. Потому что наконец повязка снята. Глаза открыты, и он видит. Видит всех и знает, как всё было. Почти всё.
Вот уже бесшумно въезжает во двор крупного особняка серебристая регера. Лишь хрустящий под колёсами гравий и рычание двигателя нарушают ночную тишину. Прохладный ветер колышет стоящие в ряд постриженные кусты и оставляет мелкую рябь на водной глади тихо журчащего в саду фонтана. Но Чонгук волшебной красоты всего этого не замечает. Он врывается в дом, распахивая массивную дверь, и размашистым шагами поднимается на второй этаж, в кабинет отца.
— Чонгук? — сидящий за столом и перебирающий стопку бумаг отец выглядит крайне удивлённым, — Что ты...
Не успевает он договорить, как Чонгук перебивает. Точным ударом в челюсть.
— Как тебе только совесть позволила... — хватая его за грудки и поднимая с пола, чеканит брюнет, — Скрывать от сына его собственную жизнь!
— Чонгук, я не... — ещё один чёткий удар прилетает мужчине в нос, с хрустом ломая перегородку. Чон не посмотрит на то, что он его отец. Он больше не считает его отцом.
— Скрывать моё прошлое... — шипит Гук, продолжая наносить тяжёлые удары в лицо, — Скрывать друзей... Скрывать... — повторное попадение в висок, и мужчина, кажется, почти в отключке, но Чонгук и не думает останавливаться. Он вкладывает в каждый удар всю накопившуюся обиду и ненависть, — Сестру!
Только Чон заносит кулак, чтобы украсить окровавленное лицо отца ещё одной гематомой, как за спиной слышится пронзительное:
— Чонгук!
Парень замирает, но не оборачивается. Он точно знает, кому принадлежит этот до покалываниях в кончиках пальцев родной голос.
* * *
Кукис, я бы хотела сказать, что у меня нет ни беты, ни соавтора. Я пишу в одиночку, поэтому следующие главы могут затянуться.