40
Похолодало.
В районе похолодало. В тэхёновом порше похолодало.
В душе.
На губах горький привкус, оставшийся после трёх скуренных сигарет. Чёрт его знает почему, но Чонгуку очень захотелось курить после того, как Тэхён за каких-то два часа выложил ему в общих чертах всё, что знает о нём.
Знает. Гук теперь столько всего знает. Как же он отвык от этого чувства. Знания — это, оказывается, чудесная вещь, которую многие не берегут. Они просто не понимают ценность того, что имеют. Не понимают, насколько огромная сила находится в их руках. Знать — значит иметь кучу привилегий. И у Чона самая любимая из них — не быть обманутым. Если ты знаешь, тебя уже будет не так просто обвести вокруг пальца, как слепого котёнка. Как Чонгука.
Его обманули? Нет. Скорее, пытались уберечь от горькой правды. Но для Чонгука это был самый большой в жизни обман. А правда на его фоне и вовсе приторно-сладкая. Не показалось Гуку чем-то ужасным то, что рассказал Тэхён. Не чувствует он вину за своё прошлое, каким бы тёмным оно ни было. Не считает себя чудовищем, не имеющим право на жизнь. Право знать правду. Может, его информатор, конечно, многого не знает и упускает из виду, но Чон готов принять реальность, какой бы жестокой и далёкой от мечт и идеалов она ни была. И один только вопрос крутится в чонгуковой гудящей голове, как заевшая пластинка. Почему? Для чего скрывать всё это? Зачем утаивать от Чонгука его же жизнь? И как много у его близких людей ещё секретов от него? Чего стоит один только факт (из множества остальных) умолчания о его собственной сестре! По какой причине они скрывали от Гука даже её? Как долго собирались закрывать ему глаза и чего всем этим хотели добиться? Нервного срыва Чонгука? И это то, что они называют заботой? Это и есть то самое «как лучше», которого близкие люди всегда желают друг другу? Пожалуй, вопросов чуть больше, чем один.
Но на это (и на всё остальное) Чон готов положить огромный... Ведь не сравниться никакая злость на чрезмерную опеку со злостью на ложь. Не злостью. Ненавистью. Чонгук не злится. Ненавидит. Ненавидит друзей за то, что скрывали (и делают это до сих пор) и ненавидит себя за то, что не предъявил им за это сразу, как почуял неладное. А неладное он почуял как только вышел из долбанной комы. Чёртовы шесть месяцев, что превратили его жизнь в одну огромную кучу дерьма.
Чон вроде едва избежал смерти, буквально чудом вырвался из её цепких клешней. Но сейчас появляются мысли о том, что сдохнуть в тот момент, когда его башка едва не раскололась об асфальт уже не кажется таким плохим исходом для Гука. В таком случае он хотя бы не чувствовал себя преданным, размазанным по стенке, готовым вот-вот загнуться и отъехать на тот свет. Органы внутри в тугой узел завязываются и доступ кислороду перекрывается каждый раз, как Чонгук начинает перечислять в голове вещи, которые от него скрыли. Ещё хуже, когда думает, сколько ещё они скрывают.
Чон чувствует едкий привкус обиды, что образуется комом в горле, который он всеми силами сдерживает, чтобы слезами не подавиться. Слёзы, кстати, тоже от обиды. То самое ощущение, когда конфета в красивой обёртке кислой оказывается. Когда налитое багрянцем яблоко червивым оказывается. Когда любимый человек прогнившим оказывается. Сжигающая заживо боль, что разочарованием зовётся.
Но Чонгук молчит. У него всё было хорошо, пока он не узнал правду. А теперь всё стало ещё лучше. Сейчас он приблизился ещё на один шаг. Хрен знает к чему, но приблизился. Гук абсолютно не знает, что будет делать с этой долбанной правдой, когда, наконец, вгрызётся в неё зубками, ощутит, как утоляется изголодавшийся по ней и уставший от лжи зверь внутри. Он просто знает, что так будет ещё лучше. Лучше, чем было и лучше, чем сейчас. А пока у него всё хорошо.
Это он будет твердить себе, пока не узнает всё. Пока не выбьет из друзей всю правду, пока не высосет из них всё до последней капли. Всё ради правды. Всё ради знания. Всё ради себя.
— Что для тебя важнее, Чонгук-а... — Тэхён делает глубокую затяжку, выдыхая едкий дым в опущенное окно, — Делать вещи правильно или делать правильные вещи?
Чонгук недовольно хмурится. Сидящий на водительском черноволосый жалкое подобие его трещащей по швам идиллии ломает. Бубнит что-то про правильные вещи, сгрызая фильтр зажимающей в длинных пальцах сигареты.
— Делать то, что считаешь нужным, — тихо отвечает Гук первое, что пришло в и без того забитую мыслями голову. Не кажется, что Тэхён впечатлён неординарным ответом, но ему плевать. Чон готов поспорить, что Тэ спросил без каких-то намерений, а лишь для того, чтобы затянувшуюся в салоне порше тишину, изредка нарушаемую глубокими затяжками и беззвучными вздыманиями двух грудей, заглушить.
Тэхён немного странный, но не глупый. Нет, не так. Он не странный. Необычный. Человек, что живёт в совершенно другой вселенной. Какой-то своей, такой же необычной, как и он сам. Будто сотканный из звёздной пыли и лунного света и прилетевший с другой планеты. Будто и не человек вовсе. Чонгук в нём спасение своё видит. Та самая последняя ниточка. Тот самый бортик, за который он пальцами едва ухватится успел. Тот супергерой, что вовремя руку протянул.
Вслух Гук этого, конечно, не скажет. Звучит как сопливый бред влюблённой школьницы. Только вот не влюблён Чонгук вовсе. А до чёртиков благодарен. Ким — первый и пока что единственный человек, сказавший ему правду. Хотя чёрт его знает, может и он соврал. Но отчего-то Чон так не думает. И даже думать об этом не хочется. Один только Бог знает, что в голове у этого Тэхёна с другой планеты. Да и он, вообще-то, вряд ли знает.
Тэ — чистейшей простоты человек, и Чонгуку поначалу показалось, что просидев с ним пару часов в одной тачке и поговорив по душам он прочитал его, как открытую книгу. Но потом понял, сколько страниц он пропустил. Насколько глубока бездна, если подойти к краю поближе. Осознал, как далеко морское дно, стоило попытаться удочку закинуть. На собственной шкуре ощутил, что значит не знать человека настоящего. Хотя, сейчас он с уверенностью может сказать, что не знает никого. Ни простодушного, но с звёздным небом в горящих глазах Тэхёна, ни кого-либо ещё из своих друзей и родных. Первых он и друзьями-то считать уже не может. У каждого, ведь, внутри своя разверстая бездна, своё бездонное море. Свой космос, в который не каждому хочется показывать дорогу. И также чужой космос, чужой омут, в который, если чувствуешь, что человек свой, хочется погрузиться. Но Чонгук, откровенно говоря, не видит, чтобы хоть кто-то из его друзей дорогу к своему космосу показывал. Они, скорее, ему палки в колёса ставят, чтоб вообще не добрался. Да и хрен с ним. Гук ловит себя на мысли, что если кто-нибудь захочет в его космос, он путеводной звездой быть ни для кого не собирается. Сами найдут — замечательно, не найдут — значит не свои. Хотя первый вариант сомнителен. Стоит заглянуть в чонгукову душу — сплошные непроходимые дебри. Попадёшь и заблудишься, потеряешься. Но на то и расчёт. Чонгук убедился, что его космос нахер никому не сдался, и ни одной душе не позволит больше плутать в том, что у него внутри, слева в груди. Там, где сердце должно быть. Но Гук не уверен, что на его месте не зияет чёрная дыра. Боль-то от обиды никуда не делась. Да и деваться ей некуда, разве что метаться, подобно зайцу в тесной клетке. Такое бесследно не проходит. Чонгук почему-то уверен.