36
— Говори уже, — Хосок с глухим стуком ставит на стол пластиковый стакан с кофе, которое ему по какой-то причине пришлось ждать дольше обещанного официанткой.
— М? — Чонгук недоумённо поднимает бровь, хотя мысленно понимает, о чём хён собирается завести разговор.
— Ты во мне скоро дыру прожжёшь, — усмехается тот, складывая перед собой руки в замок, — Я же вижу, тебя что-то мучает. Выкладывай.
Чон шумно выдыхает, усмиряя разбушевавшиеся мысли в голове. Столько всего хотелось высказать другу, поделиться своими сомнениями и постоянными раздумьями, которые в одиночку уже переваривать просто нет сил. Но что-то будто невидимой перегородкой встало между ними, и младший ещё некоторое время не мог решить — рассказывать ему или умолчать. А Хосоку и не нужно выкладывать всё без утайки, он многое понял, стоило ему увидеть зажжённый огонёк надежды в блестящих глазах Чонгука, и тут же затушенный неуверенностью.
— Тебя беспокоит, что мы ничего не рассказываем тебе о том дне? — догадывается он, наблюдая за виновато бегающим взглядом парня. Чон погрязает в сомнениях — если для хёна не составило труда по одним только глазам понять, что у него в голове, наверняка бесполезно уже что-то скрывать. Он устремляет заинтересованный, но осторожный взгляд на пшеничноволосого и обречённо выдыхает.
— Вздыхаешь, как старый дед, — подбадривающе улыбается тот, — Ты можешь мне всё рассказать. Вот увидишь, тебе станет легче.
— Я знаю, — полушёпотом выдаёт Чонгук, скрестив руки на груди, — Что от меня что-то скрывают. До того, как я потерял память, до той аварии ведь было что-то ещё? И все вы... — Чон помедлил, мысленно перебирая в голове образы друзей, — Постоянно пытаетесь это утаить.
Хосок внимательно дослушал его и спустя секунду неуверенно вскинул брови.
— Так разве это не логично?
— В каком смысле? — брюнет непонимающе хмыкнул. Что значит «логично»? Разве может ложь быть в порядке вещей?
— У тебя напрочь отшибло память, и все воспоминания, накопленные за двадцать два года твоей жизни. Конечно, мы ведь физически не можем тебе рассказать всё, что произошло за это время...
— Это другое, хён, — отрезает тот, отрицательно качая головой, — Ты же понимаешь, о чём я.
Старший не успевает открыть рот, чтобы что-то сказать в своё оправдание, как из заднего кармана джинс раздаётся вибрация, и кинув быстрое «извини», он отвечает на звонок.
— Да, хён? — Чонгук в мыслях зачем-то перечисляет всевозможных людей, которые могли бы прийтись Хосоку хёнами (а таких немного), — Нет, я с Чонгуком. А... даже так... — Чон улавливает возникшее в его стихшем голосе напряжение и напрягается сам. Очень уж хотелось ему узнать с кем и о чём говорит пшеничноволосый, который, к слову, уличил в глазах младшего неподдельный интерес к чужому разговору. Возможно, по этой или по какой-то другой причине он быстро завершает короткий звонок, из которого брюнет так ничего полезного для себя и не выявил.
Хосок же внезапно вновь сделался излишне болтливым (к чему Чонгук, в принципе, уже привык), однако, как обычно, обсуждая всё, кроме того, что интересовало бы его. А Чон почувствовал, как маячившая где-то неподалёку недосказанность снова осела между друзьями, облокотившись на чонгуково плечо и будто бы посмеивалась над его наивностью и простотой. Колючий ком обиды, который, появляется в его горле всё чаще, с каждым разом становится всё труднее сглатывать. Чонгук незаметным для друга движением поднимает руку к шее и слегка надавливает на кадык, заставляя тот самый комок рассосаться и перестать действовать на нервы. Но постепенно нарастающая капля за каплей истерика находит другие пути отхода. Не одно, так другое. Чон чувствует, как нижняя губа, которую он в следующую секунду с силой закусывает, начинает подрагивать, а кончики пальцев, обхватывающие стакан с горячей жидкостью, мелкой дрожью барабанят по прозрачному пластику. Чонгук ненавидит эти панические припадки. Но никому о них не говорит. Если друзья от него что-то скрывают, то почему он не может?
К счастью, Хосок уже через несколько минут лепечет что-то о срочных, неожиданно появившихся делах и спешит выйти из кафе. Оставшийся наедине с сами собой Чон с облегчением выдыхает. Чувство спокойствия подобно довольному пушистому коту, как тот, что живёт у Лисы в квартире, подбирается ближе и укладывается на его колени. Чонгук не знает, когда успел полюбить одиночество, но именно будучи погружённым в свои мысли, уходя от надоевшей реальностью, где он сплошь окружён ложью и недоверием, губа перестаёт трястись, а дрожь в пальцах проходит.
Ему некомфортно находиться рядом со своими друзьями. Оно и понятно — кому будет приятно быть в компании с людьми, от которых за километр веет постоянными секретами и утайками. Чон часто (и в очередной раз) приходит к выводу, что, возможно, ему стоит меньше проводить времени с хёнами. Сегодня он ещё раз убедился, что ему не просто недоговаривают — скрывают. Пытаются закрыть его глаза, повязять чёрную ленту и, желательно, запихнуть в какой-нибудь тёмный глухой подвал, где он никогда не узнает о своём прошлом. Зато так будет лучше! — Чонгук уверен, так ему и сказали бы, если б он узнал всю правду. «Ради твоего блага» — так всегда говорят, когда пытаются оправдать причинённую кому-то боль. Жалкое оправдание собственной нерешительности и слабости. Неужели так сложно просто взять и рассказать другу то, что амнезия забрала у него? Стоило оно того или нет, сложно ли будет справиться с непростой реальностью или жить с проблемами прошлого и их последствиями — решать только тому, кому они принадлежат. Чон в первую очередь имеет право знать о своей выскользнувшей из головы жизни, в то время как друзья и родные не имеют права закрывать ему глаза. Он не хочет видеть эту темноту, не хочет вновь чувствовать удушение от вечного мерзкого, схожего с дождевой грязью на уличных тротуарах, ощущения, что липким покровом слой за слоем покрывает его, и как бы он ни старался — не смывается.
Любопытство губит, но Чонгука губят его друзья. Их ложь и недосказанность. Его обида и недоверие. Если бы в этой тьме был хоть один луч света — он бы попытался, ухватился за единственный, пусть и малейший шанс. Но вокруг лишь глухой непросветный мрак и мёртвая звенящая в ушах тишина. Чон знает, к каким последствиям его это может привести, и, честно говоря, он уже чувствует себя параноиком. Постоянно на таблетках, постоянно боится. Из головы не выходят мысли о льющейся в его уши непрекращающимся потоком лжи, а из сердца — страх.
Это определённо наказание ему за что-то. Только вот за что?
Автор переболел ангиной (чуть не отъехал на тот свет) и вернулся 🥵 Постараюсь почаще выкладывать главы, барьер тот же 🙌🏻