Формула успеха

Новую знаменитую за короткое время пару Монца встречала симфонией скорости, где визг шин на сосках и гул моторов сливались в один мощный гимн. Ветер, рождаемый двадцатью болидами, сдувал с них шелуху условностей, сплетни и ожидания, обнажая ту самую правду, что оставалась, когда стихал шум.

После того дня мир ополчился на них с новой силой. Таблоиды, спортивные издания, блоги — все твердили свое: «Она укротила зверя», «Он нашел свою музу», «Гениальный пиар-ход». Но в святая святых, в гараже «Ред Булл», царила иная реальность. Тихая и прочная. Потому что они перестали притворяться.

— Ты сегодня больше обычного молчалива, — заметил Макс перед выездом на трассу, наблюдая, как Габриэль смотрит на прямую старт-финиш, где решаются судьбы.

— Я думаю, — ее голос был спокойным, ровным, но весомым. Тем самым звуком, которым обычно выносила свои приговор. — О том, как тонка грань. И как все могло сложиться иначе.

— Если бы ты приняла предложение Mercedes? — уточнил Ферстаппен, уже понимая ее с полуслова.

— Если бы я когда-то поверила в тот образ, что ты так яростно проецируешь на мир — образ «невыносимого, испорченного гения»....

С ухмылкой Макс подошел ближе, и теперь их разделяли лишь сантиметры. Пространство, насыщенное годами борьбы и понимания. Как много успело изменится за то время... Их первая встреча в офисе и знакомство, не очень уж и удачное. Первый спор. Примирение. Все это было так давно и так недавно. Они были похожи своим упрямством. Своей с трудом сдерживаемой натурой.

— И что же ты разглядела, Габриэль Белл, за этим образом? — с мелкой насмешкой поинтересовался Макс. Ответ уже и так был понятен. Известен всем.

— Человека, который до дрожи боится собственной слабости. Который кричит на других, потому что разучился просить о помощи. Который ведет свою главную битву не с соперниками на трассе, а с демонами внутри. Тебя. Который отвечает агрессией миру, когда он пытается сломать, — Габриэль тяжело выдохнула. — Зая это, я здесь — по собственному, ежедневному выбору. Сознательному и безоговорочному.

Она хотела, чтобы он услышал снова. Чтобы не сомневался в её словах. Белл было важно это. Девушка отчасти это говорила и себе.

Ферстаппен замер, и в его обычно непроницаемых глазах вспыхнуло что-то чистое и беззащитное, глубокое. Как немое изумление.

— Выходит я не один здесь немного не в себе, — посмеивался Ферстаппен, прижав к себе Габриэль.

— Кто бы в этом сомневался? — обняв в ответ. Макс рассмеялся.

— Не хочется уходить, но прости Габи, пора обратно, — поцеловал он перед уходом.

Гонка в Монце была чистым адреналином и драмой. Ферстаппен проигрывал, отыгрывал, снова терял позицию. И на последнем круге, в отчаянном, выверенном до миллиметра маневре, совершил обгон. Победа.

Вечером они сидели на террасе отеля, и итальянское небо, усыпанное звездами, было таким же ясным и бездонным, как их молчаливое понимание.

— Ты о чем нибудь сожалеешь? — его вопрос прозвучал в темноте, нарушая комфортную тишину.

— Никогда, — ее ответ был немедленным и твердым, как базальт. — Все правила, все протоколы существуют лишь затем, чтобы в нужный момент их нарушить во имя чего-то более важного. Во имя правды.

— А если я завтра снова устрою истерику в гараже? — в его голосе прозвучал знакомый, чуть озорной вызов.

— Что ж... Тогда мне придётся снова снова с тобой спорить, но теперь буду делать это ещё увереннее, — с тем же озорством говорила Белл. — А как успокоится, пойдём пить кофе.

— А если я снова включу стрим в три ночи?

— Я снова приду к тебе... И на этот раз буду не на каблуках, а в самых нелепых тапках, какие найду.

Он рассмеялся, глубоко и легко, и этот смех был похож на музыку, которую она слышала все чаще.

— Знаешь, ты... моя самая главная победа, Габриэль Белл.

После короткого поцелуя, они, обнимаясь, продолжили смотреть на мигающие звезды.