ресторан "Эклипс"

Кетти аккуратно заклеила пластырем небольшую царапину. Т/И молча надела свой большой, мешковатый худи, снова спрятавшись в его толще, как в панцире. Дрожь потихоньку отпускала, но внутри все еще было холодно и пусто.

— Спасибо, — тихо выдохнула Т/И, не глядя на подругу.

— Конечно, — Кетти убрала аптечку и hesitated, глядя на ее осунувшееся лицо. — Ты как? Точнее, глупый вопрос. Тебе точно не надо домой? Может, ко мне?

Т/И покачала головой, уставившись в пол.
—Нет. Я… я не могу сейчас идти пешком. Ноги не слушаются. И… — она замолчала, сглотнув ком в горле. — И я не смогу убежать, если он… если они будут ждать у общежития. Я не хочу туда возвращаться.

Ее слова были тихими, обрывочными, лишенными всякой надежды. Она говорила не с Кетти, а скорее сама с собой, признаваясь в своем страхе вслух.

Кетти смотрела на нее с растущим недоумением и тревогой.
—О чем ты? От кого убегать? Кто «они»? Ты о том пьяном идиоте? Его же уже в участок повезли!

Но Т/И лишь мотала головой, не в силах объяснить. Ее страх был о другом, гораздо более глубоком и привычном.

Кетти, так и не поняв, но видя ее состояние, вышла из комнаты, оставив ее одну. В коридоре она увидела Блейна. Он стоял у выхода, неподвижный, как статуя, и смотрел в ночь за стеклянной дверью.

Кетти подошла к нему, все еще взволнованная и сбитая с толку.
—Блейн, она… я не совсем понимаю. Она в странном состоянии. Говорит, что не может идти, что ноги не слушаются. И что-то бормочет о том, что не сможет убежать, если «они» будут ждать. И что боится возвращаться в общежитие. Я не пойму… Она же не о том сегодняшнем психе? Его же нет больше.

Блейн медленно повернулся к ней. Его лицо было привычно бесстрастным, но глаза… В его обычно холодных, расчетливых серо-зеленых глазах было что-то новое. Что-то темное и опасное. Он смотрел не на Кетти, а сквозь нее, видя совсем другую картину.

Он прекрасно понял. Понял все с полуслова. «Они» — это не сегодняшний пьяный хулиган. «Они» — это те, из общежития. Тот самый Мэтт и его компания. Ее страх был не сиюминутным испугом, а глубокой, въевшейся в кость уверенностью, что насилие ждет ее там, где она должна чувствовать себя в безопасности.

Его холоднокровие, та самая броня, что годами защищала его от всего мира, с треском разлетелась вдребезги. Не из-за жалости. А из-за ясного, четкого понимания системы. Он видел тактику, давление, запугивание. И видел ее — своего ценного, эффективного сотрудника — в центре этой системы, в ловушке, из которой она не видела выхода.

— Да, — произнес он голосом, в котором не было ни капли тепла, лишь стальная уверенность. — Я понимаю, о чем она. Иди домой, Кетти. Все в порядке.

Кетти, не решаясь больше ничего спрашивать, кивнула и поспешила уйти.

Блейн остался один в тихом зале. Он сделал медленный, глубокий вдох, разжимая сжатые кулаки. Затем он повернулся и твердыми шагами направился обратно в комнату персонала. Он не постучал. Он просто вошел.

Т/И все так же сидела на стуле, сгорбившись, кутаясь в свой худи. Она подняла на него испуганные глаза.

Он остановился перед ней, его высокий рост заслонял свет.

— Собирайте вещи, — сказал он, и в его голосе не было места для возражений. — Вы сегодня ночуете не в общежитии.

Т/И сидела, сгорбившись, и его слова прозвучали как приговор. Она горько усмехнулась, и слезы, которые она так старалась сдержать, наконец покатились по ее щекам, оставляя мокрые дорожки на бледной коже.

— Знаю, что не ночую там, — ее голос сорвался, прозвучав хрипло и с надрывом. — Меня... меня отчислили. Тот придурок, Мэтт... он подсунул ректору фейковые скриншоты, будто я продаю ответы на экзамены. И... и теперь меня выгоняют. Из вуза и из общежития. Сегодня. Классно, да? Просто замечательный день!

Она выпалила это все одним духом, не думая о последствиях, не думая, зачем говорит это ему. Ей просто было невыносимо больно и одиноко, а он был здесь. Единственный, кто видел ее настоящую, без масок и защитных стен.

Блейн слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах бушевала буря. Он видел не просто неудачный день. Он видел крушение всего, ради чего она так тяжело работала и терпела.

Когда она замолчала, всхлипывая и пытаясь вытереть лицо рукавом худи, он сделал шаг вперед. Он не прикасался к ней, но его присутствие suddenly felt less like начальника and more like... something else.

— Т/И, — произнес он, и его голос потерял свой привычный металлический отзвук. Он прозвучал тише. Глубже. Он впервые назвал ее по имени, без холодного отчуждения. — Слушай меня.

Она вздрогнула, услышав это «ты». Она подняла на него заплаканные глаза, и в них читался вопрос.

Он, кажется, и сам заметил это. На мгновение его взгляд дрогнул, но он не стал поправляться.

— Ты не вернешься в общежитие. И тебя не отчислят, — он говорил это с такой абсолютной, непоколебимой уверенностью, что у нее на миг перехватило дыхание. — Это решаемо. Все это — просто досадные помехи.

Он сделал паузу, выбирая слова, что давалось ему непривычно трудно.

— Сейчас ты соберешь вещи. Я отвезу тебя в безопасное место. Не спрашивай куда. Просто доверься мне в этом.

Она смотрела на него, все еще не в силах поверить. Страх и надежда боролись в ее глазах.

— Почему? — прошептала она. — Почему ты... почему вы... делаете это для меня? Это же нерационально. Убыточно.

Он медленно, почти нерешительно, провел рукой по лицу — жест, несвойственный его всегда идеально контролируемой натуре.

— Потому что, — он нашел нужные слова, — я ненавижу, когда ломают мои вещи. А ты... ты стала моей.

Он не сказал «моим сотрудником». Он сказал «моей». И в этом одном слове было все. Признание. Ответственность. Что-то гораздо большее, чем просто деловые отношения.

Он протянул ей руку. Не чтобы помочь подняться, а как знак. Знак договора. Знак того, что стена между ними рухнула.

Она колебалась секунду, затем ее холодные пальцы робко коснулись его ладони. Он не сжал их, просто дал ей опору.

— Пошли, — сказал он тихо, уже не на «вы», а на «ты». — Здесь тебе больше нечего бояться.

И впервые за долгое время она почувствовала, что безопасность в этом мире, это правда.