Вера

Теперь ты можешь что-нибудь исправить
Всегда есть что-то чем ты недоволен, да ведь?

Эй, дружок - Порез на собаке

—————————————

Говорят, черный символизирует смерти.

Но у слёз и плача нет цвета.

Гроб цвета самой темной зимней ночи с алой обивкой, через которую казалось сочилась бордовая вязка жижа, стоял рядом ямой, отрытой в промерзшей земле.

А в гробу том лежал Желтухин Вадим.

Мертвый до самой последней клетки организма. С холодными руками, сердцем и головой. С закрытыми глазами. В своем любимом парадном костюме и белых тапочках. Без тяжелого нательного креста, который носил не снимая. С дырой от пули в виске и грудине.

На коленях перед братом сидела Вера в самом траурном наряде на диком морозе. Теплое черное платье в пол было укрыто сверху тонкой кожанкой Вадима, которую он носил не снимая по весне, а наэлектризованные волосы укрыты мрачным платком  с кружевами по краям.

Она не могла кричать из-за сорванного в день смерти голоса. Убита горем. Просто убита. Горькие слезы бежали вниз по фарфоровым щекам. Беззвучно. Мертвецки тихо. Даже крупные капли не издавали ни звука.

Он умер 14 февраля. Смерть долго за ним гонялась. И вот. Настигла. Не спасся он. Не уберёг свою жизнь. Не смог.

Вера держала брата за руку, сжимая его ладонь, надеясь почувствовать былое тепло. Она жалела, что так мало провела время с Вадей. Девушка уже сто один раз извинилась перед ним, кидаясь ему на бездыханную грудь. Рвала волосы на себе.

Раздирала губы и шею в кровь. Дрожала над родным телом. Не ела. Не пила.

Чувствовала пустоту, сосущую и вездесущую. Кричала, раздирая глотку, умоляя вернуться. Трясла неживого за плечи, приказывая подняться и больше так не шутить с ней.

Билась в агонии, пока старшего отпевали. Капала жгущим, палящим воском церковных свечей себе на кожу, глуша боль, которую не получится описать словами. Валялась по полу, впиваясь ногтями в ладони.

Прижималась лбом к гробу, бездумно шепча молитвы. А потом засыпала на полу рядом с братом, оставляя свою руку на его груди в надежде почувствовать под подушечками пальцев рваное, поверхностное, но такое важное дыхание. Но этого не могло быть.

Так было и с папой. Но тогда её вытянул из этого состояния Вадим.

А теперь его нет.

Одним вечером сероглазая повзрослела на десять лет.

Отцовская могила была по правую руку от могилы его сына. Нет больше мужчин в семье Желтухиных.

Белые мухи летели с неба, облепляя тело Желтухина, а Вера судорожно убирала каждую снежинку, до который могла дотянуться. Пальцы её заходились в дрожи, которую было не унять.

Колени, стоящие в снегу покраснели и начали саднить от одних только движений. Она была последний, кто прощался с русым.

Все остальные, взрослые мужчины в темных нарядах, тяжелый берцах и без шапок, уже простились со своим старшим, отдавая ему дань уважения, как честному лидеру, заботливому, насколько это возможно, автору, справедливому старшему. Мужчины уже стояли поодаль от гроба, сдерживая слёзы из последних сил. Их сердца надрывала картина, маячившая у них перед глазами: маленькая, но уже совсем повзрослевшая девушка, которую многие знали ещё с пелёнок, припадала к кровавой обивке, шепча что-то несвязное, безумное, хватаясь за выглаженные рукава пиджака.

Они точно не забудут его.

Вячеслав и Аргба специально выехали из Москвы, чтобы успеть к похоронам и поминкам. Теперь же они стояли среди огромного количества людей, пришедших проводить Вадима Желтухина в последний путь.

Ближе всех к девушке стоит Цыганов, чтобы хотя бы пытаться проконтролировать ситуацию. Карие глаза с сожалением наблюдали за тонкой фигурой Веры, чьи плечи сотрясались от слёз.

Всё на неё так разом навалилось. Она не в силах это всё разгрести, только не сейчас.

— Пора. — посмотрев на свои часы, работник кладбища нервно произнёс, боязно сглатывая и подходя ближе к сероглазой. В руках его были гвозди и молоток.

Он заколотит эту домовину. Всё. Это конец.

— Отойдите, пожалуйста. — вполголоса произнёс дедушка к Вере, стоя у другого края гроба.

Он боялся и слово лишнее произнести, его могут прикопать рядом даже за косой взгляд, ведь все, кто не имел отношения к этой сомнительной компании, понимали, что хоронят не просто человека.

Так обычных людей не хоронят: надгробная плита из белого мрамора с красивой гравировкой и портретом, самый опрятный катафалк, тихая трагическая музыка, огромное количество посмертных венков, презентабельный, идеально подходящих размеров гроб, огромное количество мужчин во всем кожаном, с пистолетами за ремнями брюк и с непробиваемыми выражениями лиц.

— Нет...— севшим голосом пролепетала девушка, ногтями вцепившись в дерево.

— Девушка, я всё понимаю, но время подходит. — попытался мягко убедить её седовласый могильщик.

— Нет.— попыталась громче произнести Вера, но лишь прохрипела, хватаясь за саднящее горло.

Глаза были застланы густой пеленой слез, которая никуда не собиралась уходить.

Вдруг девушка распрямилась и, ухватившись за боковые доски домовины, попыталась лечь рядом с братом, беспеременно содрогаясь в сильнейшей истерике.

— Он не будет один.

Её сипящий голос разносился по разным сторонам, его всеобъемлющим. Странно и чудно слова русой заползали в уши всем присутствующим гадкими змеями, заставляя ледяные мурашки бегать по их спинам от одного осознания.

Волосы её развивались на ветру. Он играет с прядями, как бы подстёгивая Веру, подталкивая, соглашаясь с её безумной, больной идеей. Ветер и есть безумие. Чистое и неприкрытое. Забирающееся в душу и остающееся там уже навсегда.

И вот девочка снова хочет умереть на кладбище.

Это самое страшное.

Она уже сидит в гробу, начиная реветь в голос, теряя себя в собственном кошмаре. Ей всё кажется, что всё это глупая шутка, что Вадик сейчас откроет глаза и засмеётся, и обнимет, и поцелует в макушку.

Но этого уже никогда не будет.

Некоторые мужчины отвели глаза в сторону, не в силах смотреть как младшая сестра их автора хочет загубить себя. Но никто не отворачивался, показывая, что Желтухин много значит для них, что он далеко не пустой звук и его память навсегда с ними.

Несколько скупых мужских слез окропили белое покрывало под их ногами.

Слава в одно мгновение оказался рядом, осторожно беря девушку под подмышки и силком доставая её из гроба, что предназначался не ей.

— Тихо, тихо — повторял из раза в раз Цыганов, поглаживая сероглазую по спине и плечам.

А девушка так и продолжила вырываться из кольца рук, сквозь пелену наблюдая, как Коликов накрывает лицо Вадима белым, красиво вышитым платком, как крышку гроба заколачивают длиннющими гвоздями, как домовину эту в яму опускают, как закапывают.

Смотрела, как последние горсти земли каждый из мужчин бросает на могилу. А она так себя и не пересилила.

***

— Мне нужно пару дней, чтобы прийти в себя. — тихо промямлила Вера, прижимаясь лицом к подушке, мечтая скорее провалиться в сон без сновидений. Чтобы не видеть брата. Чтобы снова не чувствовать той боли.

Но её мысли были заняты не только гибелью Вадима.

Туркин пропал со всех радаров. Словно его никогда и не существовало. Словно они не провели вместе почти две недели в радости и спокойствии, до того злополучного дня.

Пара влюбленных мечтательно шагала по узкой тропинке молча. Им не нужны были слова, чтобы чувствовать друг друга. Они знали, что скоро всё изменится. Испортится. Канет в лету.

— Я тебя люблю. — осмелившись, выпалила русая, не желая прислушиваться к свое интуиции. Ей было важно только то, что она видит сейчас.

Кудрявый неожиданно остановился, смотря прямо в душу девушки. На его лице засияла самая счастливая улыбка, которая только могла у него быть.

Он наконец-то поверил в то, что он любит и его любят. 13 февраля он назвал самым лучшим днем его жизни.

— Я тебя тоже люблю! — абсолютно счастливо проговорил зеленоглазый, притягивая Желтухину к себе, зарываясь в её густые волосы своими ледяными пальцами и вовлекая в такой сладкий, обжигающий поцелуй.

Теперь всё было на своих местах, так как оно должно быть. Просто не в этом мире.

Когда воздух у них стал кончаться, то Вера неохотно отстранилась от губ Валеры, прижимаясь к его боку и вдыхая любовь полной грудью. Она мечтает о том, чтобы вся её жизнь прошла именно так.

Парень взял её за руку, кладя её к себе в карман, отдавая всё своё тепло и нежность. Она значит для него так много, что попроси Вера его сейчас полаять и поваляться на спине, то он без раздумий бы исполнил это, ощущая, безграничную радость и удовлетворение.

Провести с ней всю свою жизнь, создать семью, завести детей - вот предел его мечтаний. И он уже был готов к этому, как никогда. Но всё это работает только для Веры, ни на кого другого это не распространяется. Она для него исключительная, особенная и единственная.

А девушка чувствует себя рядом с этим улыбчивым парнишкой не то, что за каменной стеной, а за стеной, которая может выдержать буквально что угодно. И русая готова отдавать всю себя Валере, если это будет ему нужно. Она может сделать всё, только бы он себя хорошо и уверенно чувствовал.

Они знают друг друга всего ничего, но души их выбрали друг друга ещё в первой жизни. С тех пор они и неразлучны на при каких обстоятельствах.

И это действительно много значит для них. Так и должно быть у любящих людей и душ.

Их теплые объятия так и не прекращались, согревая друг друга своими сердцами.

— Хорошо, тогда юрист Вадима придёт 20 числа. — прокашлялся Цыган, сам не зная чего ожидать. Мужчина тоже не мог собрать себя по осколкам, чувствуя внутри сосущую пустоту.

Он старался быть сильным хотя бы для Веры, но когда оставался один на один со своими мыслями, то понимал, что если он не возьмёт себя в руки, то Дом Быть изничтожат за пару дней. А этого допустить он никак не мог. Кареглазый не простил бы себе этого.

Вера вынырнула из воспоминаний, чувствуя как саднит её сердце теперь в два раза сильнее.

— Юрист? — опустошенно произнесла девушка, не поднимая головы.

— Да, завещание будем слушать.

— Получается, он знал, что... — сероглазая не смогла договорить, но Слава уловил ход её мысли. Он и сам уже об этом подумал, когда узнал о завещании.

— Получается, что знал.

***

Но 20 февраля Вера так и не смогла встать с кровати. За эти дни она только пила воду, моря себя голодом, не желая существовать. Всё это было просто ужасно.

Встречу перенесли ещё на пять дней.

И вот.

25 февраля.

Девушка в черном свитере и трусах сидит на диване, подтянув колени к груди и положив на них подбородок. Рядом сидит Слава в спортивках и футболке.

Последние несколько дней он ночует у русой , следя за тем, чтобы девушка с собой ничего не сделала. Он бы себе этого не простил. Он клялся Вадиму защищать его сестру, пусть даже ценой своей жизни.

Сейчас они похожи на двух вымокших под дождём воробьёв, так плохо они выглядят.

— Так, Вячеслав, Вера. — начал немолодой мужчина в строгом синем костюме. — Вадим Константинович оставил завещание и письмо лично вам.

Желтоватый конверт оказался в ладони Цыганова. Из глаз девчушки скатились две одинокие слезы, мгновенно стираемые пальцами.

— Я сейчас зачитаю вам завещание, а вы поставите подпись в документах о том, что вы с ним ознакомлены и согласны, хорошо.

Желтухина коротко кивнула, не поднимая глаз с колен.

— А разве мать Вадима не должна также заслушать завещание? — уточнил Слава, решив пока не вскрывать конверт с письмом.

Олег Викторович прокашлялся. Он не знал, что сейчас ему нужно сделать.

Нине Игоревне передали о смерти сына. Лучше бы никто этого не делал.

Сердце матери теперь только одной девочки не выдержало. Остановилось. Инфаркт и всё.

Но никто из казанских об этом не знал. А Олег Викторович получил письмо от двоюродной сестры Нины два дня назад с информацией о том, что женщина уже похоронена на харьковском кладбище рядом с другими родственниками.

Вера осталась одна.

Совсем одна.

Но мужчина не имеет права молчать об этом. Он вытянул смятый листок из кармана своих брюк и передал его Цыганову, вопросительно поднявшему бровь, но не получив на свой немой вопрос ответа, брюнет решает пока не читать содержимое листка. Боится. Чувствует.

— Готовы? — спросил юрист, разворачивая лист всего с одним предложением на нём.

— Да. — прохрипела Вера, закрывая глаза.

Она мечтала о том, что это всего лишь затянувшийся сон. Глупый, мрачный, нереалистичный кошмар.

Сейчас она проснется и всё будет по старому. Всё будет хорошо. Не будет ни смертей, ни слез, ни плача, ни Турбо.

— « Я, Желтухин Вадим Константинович, завещаю всё свое движимое и недвижимое имущество, и управление кафе «Снежинка» своей сестре, Желтухиной Вере Константиновне.» . — монотонно, безжизненным голосом зачитал строки Олег Викторович, а потом дал лист и ручку Вере, ожидая пока она распишется дрожащей рукой на согласии с завещанием.

Всю её трясло. Жизнь уже не будет прежней.

А будет ли жизнь у русой вообще?