Вера

Мгла - ooes

От Веры

—————————

Школьный двор всё сильнее пустел, утопая в снегу, размеренно и плавно опускающемся на промёрзлую землю, и в моей обиде на весь мир, покрывающей меня подобно тяжёлому пласту льда. Этот пласт вспарывал мою грудную клетку, выпуская ту злость, те крики, те тяготы, наполняющие меня до самых кончиков волос самыми невыносимыми и чудовищными чувствами. В эту минуту мне хотелось свернуть себе шею, чтобы ничего не чувствовать.

Я хотела раствориться в воздухе, как кожа нагревается под струями горячей воды. Я ненавидела себя за слабость, за то, что не сумела противостоять. Снова.

Я плакала, сидя на ступенях, покрытых тонкой коркой инея. Горячие, казалось, почти кипящие слезы семимильными шагами бежали вниз по моим щекам, которые опаляло точно жарким пламенем. Они стыли на лице, сковывая меня своей зримой и ощутимой броней, которая заставляла стекленеть и все мои внутренности, ещё не полностью пораженные снегом. А пламенем этим были разочарование и гнев, бурлящие в моём сердце вязкой жидкостью, которая облепляла всё вокруг собой, с невиданной скоростью распространяя то зло, заключенное в ней самой.

Я закрыла глаза, погружаясь в страшную темноту, которая отчаянно приняла меня в свои объятия, крепко прижимая к груди, к сердцу, никогда не бьющемуся, к сердцу бесчувственному и бесчеловечному. Тьма точно говорила со мной, умоляя остаться с ней, не бросать её, некоторые слушать свою голову. Она будто мечтала о том, чтобы я всегда была с ней, чтобы я навсегда отреклась от всего дорогого мне. И я почти согласилась.

Губы прилипли друг к другу, запёкшаяся кровь гадким металлическим привкусом, от которого неимоверно тошнило, отдавалась в моём рту.

Колючие лапы мороза легли мне на плечи, заставляя согнуться под их натиском, пряча лицо в свои же окоченелые руки, дрожащие от самых костей. Царь зимы вкрадчиво забирался мне под платье, сразу же цепляя своими пальцами мою тонкую кожицу, почти разрывая её. Коленки тряслись, всё сильнее остужаемые зимним холодом.

Ужас, ползущий по мне мелкими мурашками, поселился у меня в слепом и уязвимом сердце, специально колотя по нему своими острыми кулаками, чтобы то оглушало меня громким лязгом крови, чтобы я забывала, как вдыхать, как выдыхать, чтобы я плутала в себе же.

И у него это получалось.

Я уже не я.

«Нужно уходить отсюда», — судорожная мысль незаметной и быстрой лисицей промелькнула у меня в сознание, мгновенно скрываясь за лесом других дум, наседающих на меня.

Я вскочила на ноги, как ужаленная. Пальцы сводило, но я упрямо цеплялась ими за рукава платья, которое уже хрустело, растирала ладонями плечи в тщетных попытках согреться хотя бы снаружи.

Ноги сами повели меня вперёд. Я не думала куда я иду, зачем я иду, почему я иду. Я нырнула с головой в себя, чувствуя как сухая и увесистая змея безнадеги усердно обвивает мою шею, оставляя темные отметины, которые будут терзать меня очень долго. Веки так и накрывали мои глаза, а уши я переставала чувствовать, не зная, нормально ли это.

Я еле волочилась, тяжело переставляя ноги, которые точно были обуты в тяжеленные металлические берцы. Остатки одиноких слез застывали на моих щеках, заколенных студеным ветром. Краснота глаз не спадала, лишь усиливаясь с каждым мигом.

Лед, ещё тонкий и хрупкий, громко хрустел, оставляя на себе мои следы едва заметные. Я видела перед собой лишь яркие белые пятна, оставляющие в моей памяти прорехи, тут же заметаемые последним воспоминания. Холод бил в голову, силясь лишить меня последних оставшихся сил. Я дрожала и поскальзывалась, но продолжала упорно идти вперёд, не разбирая дороги.

Я просто шла.

Просто шла вперёд.

Без мыслей, без цели.

Сколько прошло времени, я бы не смогла ответить. Много, наверное.

Когда я поняла, где нахожусь, то я по колено стояла в сугробе перед хлипкой калиткой у могилы. Ржавый металл заледенел, отбрасывая легкие и едва заметные проблески. Заборчик, изукрашенный причудливыми арабесками из тоненьких прутьев, держался на последнем издыхании заваленный снегом практически полностью.

Я осматривалась вокруг, как в первый раз, ощущая жгучую боль под ребрами. Там рьяно билось сердце от понимания того, что мне нужно быть тут. Я глядела наверх, туда, где надо мной нависают тяжелые зелёные лапы сосен, уже давно охраняющих эти места от чужих недобрых глаз. Я бездумно вперилась взглядом в скамью, на которой уже давно ошметками облезла грубая серая краска.

Помню, как вдень похорон только и смотрела на эту скамейку. Боялась поглядеть на отца.

Он тогда был похож на куклу, на восковую фигуру, искусно слеплянную настоящим мастером. Казалось, его веки поднимутся, он встанет из гроба, обивка у которого была кровяного цвета, подойдёт ко мне, изо всех сил прижимая к своим плечам и скажет, так тихо, так по-родному:

— Верка, не вешай нос! — затем по-отцовски улыбнётся, поглаживая по взъерошенным волосам, и добавит. — Я же не умер. Шучу я так!

Но этого не случится уже никогда.

Он уже там. Закопан. В ненавистном гробу. На ненавистном кладбище.

Я наконец взглянула на могилу. Сухие губы с запёкшейся кровью, потрескавшиеся и болезненные резко изогнулись, разрывая только-только начавшую затягиваться кожицу. Гримаса боли застыла у меня на лице. Колени подкосились, держа меня едва-едва, одно дуновение ветра и я рухну.

Я заскользила взглядом вниз по памятнику. Надгробие и плита были расчищены и наполированы до блеска, а с ледяного гранита живыми, кипучими зрачками на меня смотрел папа, его улыбка озаряла меня даже при таких обстоятельствах, ямочки на щеках мягко остывали у меня в памяти. Он больше не рядом, он больше не поцелует меня в висок, мокро и громко, я больше не рассмеюсь от этого, усердно вытирая кожу.

Я больше никогда его не увижу.

Я заскрипела зубами.

Вадим постоянно здесь прибирается. Ему не легче, чем мне. Ему сложнее во много раз.

Тонкие пальцы дрожали, хватаясь за воздух, сжимая и разжимая кулаки. Непроизвольные всхлипы и полустоны терялись у меня в горле, проскакивая отдельными хрипящими звука. Прошла секунда и я упала на колени, положив руки на надгробную плиту.

Меня затрясло с новой силой, и уже далеко не от холода. Околевшее тело, на которое налипал снег, била мелкая, густая дрожь.

— Пап, — прохрипела я, цепляясь ногтями за камень, безжизненный и холодный. — Пап.

Голос мой колебался и вздрагивал. Я изо всех сил старалась не зарыдать, продержаться хотя бы чуть-чуть. Сердце запертой птицей гулко и быстро билось в моей груди, сталкиваясь с ребрами, почти ломая их. В ушах стояла дробная трель, душащая своей беспрерывностью, я не слышала ничего кроме собственного тягостного дыхания.

Я смотрела на портрет перед собой, задыхаясь от беспомощности и ничтожности. Это точно конец.

— Прости меня, — едва шевеля губами, просипела я, не переставая вглядываться в родные черты. — я тебя подвожу. Очень сильно подвожу.

И слова хлынули из меня рекой, а слезы увязались в след за ними, окропляя всё моё лицо:

— Ты не так меня растил, ты не хотел, чтобы я была слабой и безответной. — горечь и разочарование ползли из моего рта противными жучками, давно ищущими выход из меня. — Я ничтожна. Я ничего не могу, пап.

Мороз залезал прямо под кожу, заставляя кости леденеть и хрустеть.

— Ты бы не хотел, чтобы всё это со мной происходило. Я знаю, ты бы не хотел.

В моём сознание закольцевалась мысль о том, что лучше бы у меня был рак легких, а не у папы. Он был светлейшим человеком, а я - нет. Я не достойна жизни. У меня нет человека, для которого я могла бы жить. Раньше был.

— Я растеряла всё то, чему ты меня учил, пап. Во мне нет того, что ты в меня закладывал.

Горячие слезы капали на плиту, тут же застывая и превращаясь в льдинки.

— Я позволяю с собой плохо обращаться, я не могу ничего с этим сделать. У меня нет сил на это. Я не могу дать отпор. — я говорила и говорила, выпуская в воздух всё то, что меня давно гложило и не давало спокойно существовать.

Вскоре я начала захлёбываться в своих же несчастьях и слабостях, стекающих у меня по щекам соленой жидкостью.

— Я лишняя в этом мире. Мне нет здесь места.

Начинало светать. Первые лучики пробивались из-за горизонта, устремляясь прямо на меня. Я прикрыла красные от болт глаза, сжав кулаки. Желтые и белые блики аккуратно пробегали по моему носу и скулам, подсвечивая небольшие снежинки, плавно опускающиеся с деревьев.

Я не буду больше бороться. Не стану. Не хочу.

Резкий порыв ветра ударил в грудь. Волосы мои разлетелись в разные стороны, развиваясь красивыми и нежными узорами, губы продолжали подрагивать, а уши порозовели до предела.

Из горла вырвался громкий крик полный чистого, кристального отчаяния. Я не слышала ничего кроме этого визга, оседающего на дне моей души, ничего кроме прерывистого дыхания.

Я упустила всё, что могла. Даже одежду не сберегла.

Безнадега огненным шаром росла в моей душе с каждым пройденным мигом, опаляя все внутренние органы, по венам и артериям добираясь до самого мозга, сжигая подчистую все размышления и мысли, доползая до самого сердца и поджигая его. Без жалости. Без чувств.

Я содрогалась, согнувшись. Лоб соприкоснулся с гранитной плитой. Разность температур стала ещё более заметна.

Холод сжирал кожу снаружи, самобичевание испепеляло меня изнутри. Я терялась, не понимая что я тут вообще забыла, хотя ответ я знала наверняка.

Вдруг всё затихло. Солнце в спешке пряталось за темные кучевые низкие облака, зная, что они его уберегут. Налетел злобный вихрь, принося с собой и стужу. Вой метели прокатился по всему кладбищу.

По спине пробежался табун испуганных мурашек, выбивая последние остатки разума.

В сознание всплыло предание, которое мне рассказывали  бабушка с папой. Морена. Богиня Зимы и Смерти в славянской мифологии. Она губила ей не угодных, губила всех тех, кто не верил в неё. Убивала безжалостно и быстро. Главенствовала над льдами и снегами, владычицей холода была.

Вспоминала я с каким придыханием рассказывала эту легенду мне бабуля, пока я сидела на коленях отца, вжимаясь в него спиной, вспоминала, как тихо и вкрадчиво рассказывала легенду она, точно реченька текла, вспоминала как за окном тогда вьюга завывала, просачиваясь в нагретое печью помещение через щелочки в бревнах. Папа тогда подначивал меня, заставляя ещё сильнее пугаться бабушкиного рассказа.

В детстве я в Морену верила, а когда выросла, потеряла святую связь с бабушкой, и предания с легендами канули в небытие вместе с Мореной.

Но она вернулась ко мне. За неверу. За слабость.

В этой метели я слышала и чувствовала богиню Зимы и Смерти.

Она не была сказочницей, она рубила с плеча, не заботясь ни о чьих чувствах. Ей нужна вера, а её у меня нет. Морена, в лице вьюги,  точно хватала меня за руки и за ноги, сжимала до фиолетовых гематом, шептала в волосы то, что я не выберусь из своего кошмара никогда, била в живот льдом безысходности, пронзая меня насквозь. Она забрала последнюю веру, вырвав её из меня с корнями. Она погубила мою душу.

— Прости, папуль, за всё меня прости. Я знаю, что ты сможешь это сделать. Ты лучше меня, ты выше меня и моих слабостей. Я должна была умереть, а не ты. Это несправедливо, пап. Ты заслуживаешь каждый день радоваться жизни, ты заслуживаешь улыбок и всех цветов мира. — стонала я, зная, что это произносят остатки моего здравого смысла, зная, что замерзну тут. — Зима соединит нас, пап.

Я прикрыла глаза, сваливаясь в сугроб на спину. Одежда, вымоченная в снегу, стыла на мне, облепляя тело моё. Снег ложился на меня.

Я раскинула руки в стороны, моля все высшие силы забрать меня, моля послать мне спасение, моля не мучать больше. Слезы продолжали течь, сковывая собой тонкую кожу, впиваясь тонкими иглами в меня.

Я зажмурилась, проваливаясь в тьму. Надеюсь, Морена забрала меня.