Вера

Сплин - Пой мне ещё

От Веры

———————————

Я стояла на пороге школы, абсолютно пусто смотря на удаляющуюся машину брата. Он уезжал по делам, а я так и оставалась тут, в месте, которое разваливается на части день ото дня, прямо как я. Оно прогнило изнутри и  эта гниль лезет уже наружу.

Целую неделю я пыталась смириться с реальностью, хотела всё вернуть, возвратить жизнь на круги своя. Но каждый раз, как только я смотрю на брата, вспоминаю кровь и пули в животах людей, вспоминаю его ледяной взгляд, окунающий в кипяток по самое горло, вскрывающий все самые глубинные страхи, туманящий разум.

И я боюсь его. Не взгляда, не крика. Я боюсь Вадима, боюсь до путаницы в мыслях, даже несмотря на безграничную любовь к нему. Он мне роднее всех на свете, но страшнее самого дикого зверя.

Он меня не понимает. Я его не принимаю. И как жить дальше?

Я же знаю, что не смогу существовать рядом с ним, знаю, что если продолжу цепляться за жизнь, то сломаюсь ещё сильнее о жестокость и несправедливость мира, а ведь раньше всё было совсем иначе, совсем по-другому, жила в своем маленьком, ничтожном мирке и не тужила.

Я потеряла самое главное, что только у меня было: память папы.

И речь совсем не о кольце.

Из меня будто когтистыми лапами насильно вытянули всё то добро, любовь, нежность и ласку, что я бережно хранила и теплила в себе. Обожглась о вещи, о которых я даже не подозревала.

Люди злы. Но не этому меня учил папа. Отец всегда повторял, что нет только плохих или только хороших: во всех есть и добро, и зло. Сейчас всё это рушится. Сейчас мне кажется, что не осталось на земле и в человеке добра и нежной любви.

Он не хотел, чтобы я жила так, как сейчас живу. Папа показывал мне жизнь такой, какая она есть, и учил принимать всех такими, какие они есть. А потом он ушёл. И всё полетело по наклонной.

Его постарался заменить мне Вадим. Но это не то. Но он был другим. Вадик просто, оказывается, меня ограждал от всего зла и боли, просто скрывал всю правду. Но я его люблю и буду любить всегда.

А теперь я растеряла в окружающих людях свою веру в счастье, которую мне с самого детства отдавал папа. Отец говорил, что имя отражает моё начало, говорил, что я самое светлое, что есть у него в жизни, говорил, что вера должна быть внутри сердца. А осталось ли у меня это самое сердце? Или там обычная мышца, попеременно сокращающаяся?

Мимо меня вальяжной походкой проскользнула группа девочек, которые цеплялись ко всем. Местная гоп компания, если можно так их назвать. Всегда грубые и высокомерные, никогда вежливые и обходительные.

Их прозвали Пять Ворон. Воронами за то, что ворона - предвестник смерти, а по слухам, они однажды затравили девушку так, что она шагнула с крыши.

Я мысленно поморщилась, уловив носом резкий запах. Индира Яковлева, предводительница этих девочек, по обыкновению своему переборщила с «Красной Москвой».

Отметила я это с непонятной грустью, оседающий у меня в груди липким ощущением, как ил на дне рек. Я нырнула с головой в этот омут печали, прекрасно понимаю, что не Индира и не её духи совсем раскатали меня по асфальту.

Я глядела на лица девочек и видела улыбки, которыми человек может улыбаться только настоящему другу. Хорошо, когда есть люди, в которых ты не усомнишься. У меня таких вроде не осталось.

Я улыбнулась в пустоту и застыла с этим выражением. И горечь сквозила через мои приподнятые уголки губ, и обида сочилась из глаз невидимыми слезинками, и хлопья, созданные из осадка всего неплохого, что только было во мне, вырывались горячим и плотным паром из моих ноздрей.

Последняя девочка задела меня плечом, от чего я отшатнулась, чуть не слетая со ступеней.

— Ты чё широкая что-ли, Желток? — с небывалой злостью налетела на меня Лариса Сухомская.

Она всегда была самой вспыльчивой из этой оравы. А цепляться ко мне доставляло ей всегда самое большое удовольствие. Всё из-за того, что ответить я не могла ни одной из них, а в особенности ей.

Сил в этот момент не хватает на сопротивление. Я не могу дать ей отпор, никогда не могла.

В очередной раз доказываю свою ничтожность.

Девчонка, чуть ли ни на голову меня выше, стояла впритык ко мне, обдувая запахом знакомой жвачки «Turbo», которую я всегда не любила. Её ладонь сжалась в кулак прямо на воротнике на моей шубе. Нитки под натиском чужих рук угрожающе затрещали.

Вокруг начали собираться зеваки, а Сухомскую обступили её подружки во главе с Яковлевой. На их лица густой краской легла тень задора, предвещающая не обычную порцию унижений.

— Нет. — тоскливо пролепетала я, не отказываясь от самой малой веры в то, что сегодня меня помилуют и не огреют парочку раз, и даже не стараясь выбраться из её хватки. Это всегда было бесполезно, а теперь - тем более.

Она одним махом столкнула меня с невысокой лестницы. Я проехалась губами по деревянному поручню, видимо рассекая их в кровь. Сугроб принял меня в свои колкие объятия, а небольшой ветер припорошил мои локоны, выбившиеся из под платка.

— Чё ты там пищишь? Тебя с параши не слышно! — загоготала Ларка, и этот смех подхватили Яковлевские шестерки. Вскоре захохотал весь школьный двор, желая угодить Воронам, чтобы чуть что не занять моё место.

Мир точно сжимался вокруг меня тяжелыми тисками. Я теряла себя в этих звуках, голова шла кругом от того, что весь этот гулкий смех разных людей звучал в унисон, отдаваясь громким эхом у меня внутри. Меня начало подташнивать.

Громкие насмешки сильно давили мне на уши. Эти мерзкие звуки скользкими змеями обвивались вокруг моей шее, заставляя отказаться от кислорода, заставляя желудок завязываться в тугой узел, заставляя ненавидеть себя ещё сильнее за собственную беспомощность и бесхребетность. Я свернулась калачиком, утыкаясь носом в снег и закрывая уши.

Я хотела исчезнуть навсегда из этого мира. Чтобы обо мне никто не знал и не слышал. Чтобы я была пустым звуком. Чтобы не приходилось терпеть всё то, что навалилось на меня.

Поднятая рука Индиры, заставила в секунду замолчать всех. Она вкрадчиво скользнула ко мне, нависая подобно коршуну над почти мертвой жертвой. Её ярко-фиолетовые штаны мелькнули у меня перед глазами.

Она резко вцепилась в моё предплечье, с невиданной силой дергая меня вверх. Я пошатнулась, но всё же устояла на ногах.

Посмотреть ей в глаза я не осмеливалась, как и поднять головы или отойти хотя бы на шаг от Яковлевой. За её спиной снова показалась Сухомская, ехидно давя лыбу и перемигиваясь со своей предводительницей.

Главная Ворона опасно приподняла правый уголок губ, тем самым показывая своё очевидное всем превосходство, а потом щелкнула зубами прямо передо мной, стремясь меня напугать ещё сильнее. Мокрый холодок скользнул у меня по позвоночнику слабеньким, но неожиданным разрядом электричества.

Тяжесть в груди не отступала, ещё сильнее давя на неё. Воздуха очень не хватало: я хватала его ртом, как рыба, выброшенная на берег. Хрипота вырывалась из груди, подступающим кашлем, который проконтролировать было невозможно.

Тяжелая женская ладонь скользнула по моей голове, отчего я зажмурилась, ожидая сильной пощечины. Но Яковлева просто продолжала гладить мой платок и волосы, торчащие из под него. Я продолжала стоять с закрытыми глазами, чувствуя, как струйки горячей крови бегут по подбородку, а затем теряются под воротником школьного платья, уже пропитанного алой жидкостью.

Пальцы Индиры неожиданно спустились по моему лицу, а потом она ими ухватилась за мою щеку и несколько раз потрепала за неё, выкручивая кожу. Я затаила дыхания, ярко ощущая, как колотятся остатки моего сердца, а в висках пульсирует жидкий страх и ужас вперемешку с горькими слезами, душащими меня изнутри.

Плакать я перед ними точно не буду. Не буду.

Все люди во дворе замерли в ожидании того, что будет дальше. Они поедали меня глазами, впивались своими мыслями мне в руки и ноги, они облизывали меня взглядами, оставляя за собой мерзкие и влажные следы из яда, дикости и святой боязни за себя, которых они были полны.

Ворона медленно и с блаженством растягивала уголки губ в противной улыбке, снова возвращая руку к моему платку. Я замерла, стараясь не дышать и не думать о том, что будет дальше со мной.

— А че кислая такая? — со скользкой усмешкой спросила Яковлева, цепляясь ногтями за ткань на моей голове.

— Ничего. — одними губами произнесла я, мечта поскорее оказаться в тепле.

Злобный хохот Сухомской выплеснулся из-за ряда её пожелтевших зубов и прокатился по всему пришкольному двору.

— Не, Желтуха, ты всё-таки пиздец красная! — продолжила наседать на меня Индира. Из её тона всё не ускользали те глумление и издёвки, острыми иглами впивавшиеся мне в глаза и в горло.

В следующий миг она собрала кровь с моих губ, которые тут же запульсировали и начали жечь с необычайной силой от новый волны боли, и размазала её по моему лицу. Металлический запах точно приелся ко мне, начал сливаться со мной, стал моей неотъемлемой частью. Я прикрыла веки, пытаясь представить, что это не я, что это происходит на самом деле не со мной.

— Зыркалки тебе закрывать никто не позволял! — резко рявкнул главная Ворона, практически оглушая меня своим воплем.

В груди что-то опасно затрепыхалось и зашаталось.

Лучше бы меня правда не существовало. Всем было бы легче.

Глаза я так и не раскрыла, пугаясь реальности. В воздухе что-то просвистело.

Раздался неожиданный и громкий хлопок. Резкая яркая боль и вспышка в глазах. Правую щеку запекло, а кроваво-бордовый отпечаток руки стал проступать на тонкой коже буквально мгновенно. Эту сторону лица словно опаляло пламенем, а из глаз чуть не хлынули солёными потоками слезы, еле сдерживаемые мной. Голова отвёрнутая в левую сторону безвольно свисала на плечо. Я чувствовала себя ненужной тряпичной куколкой, с которой больше никто не хочет играть потому, что её порезали и почти разорвали.

Я не шевелилась, а скула так и ныла, так и болела. Я ощущала каждый ледяной палец, проехавшийся по моему лицу, но холодно не было. Я стояла у самого жерла вулкана, заглядывая внутрь и дожидаясь пока лава опалит меня. Дыхание перехватило.

— Тебе жарко. — вдруг заявила Лариска, подходя ко мне также как ползёт змея, и нахально закидывая руку мне на спину, пару раз по ней похлопав. — Я прям эт чую!

— Дак тебе ж раздеться надо! — тут же подхватила её мысль Яковлева.

Тут оставшиеся три Вороны заулюлюкали и засвистели, предвкушая финал сегодняшнего представления.

Икры мои задрожали так, что я почти не могла удержаться на ногах, покачиваясь и с огромной обидой хватаясь за краснеющую щеку, которая горела так, будто её окатили горяченной водой.

Я даже не успела пискнуть, как две пары рук обвязали меня тугими канатами. Грудная клетка словно оказалась парализована: я не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть. Картинки понеслись перед глазами быстрыми кадрами, которые и не планировали останавливаться даже на секунду. Чужие женские ладони ощущались самыми противными вещами на планете. Они вертели меня из стороны в сторону, толкали, хватали за одежду. А меня бросало то в лютый холод, то в смертельный жар, и в горле пересыхало так, что глотку раздирало изнутри.

Вдруг я почувствовала покалывающий мороз на своей макушке, а уши мгновенно защипало. Мой платочек перекочевал к Сухомской, которая тут же приложила его к своей голове и начала корчить лицо в разных неприятных гримасах и перековеркивая мой голос и манеру речи. Плакать захотелось ещё больше.

Главная Ворона неожиданно тряхнула меня. Мои глаза, полные животного страха, впервые напрямую встретились с черными-черными глазами Индиры. По спине пробежал табун мурашек, пробирая меня до самых костей.

— Снимай. — скомандовала она, тыкая в меня своим острым ногтем.

— Чего? — слабым осипшим голосом через силу выдавила я, не веря собственным ушам. Кровь запульсировала с новой силой в голове, а ноги сами отступили на пару шагов назад.

Я вцепилась в свою шубку изо всех сил, почти невидимо покачивая волосами.

Это же безумие. Такого просто не может быть.

Они же... Они не настолько

Мои мысли были прерваны стальным голосом.

— Снимай или кишки тебе выпущу! — нож-бабочка ярко сверкнул в полутьме своим уже выкинутым наружу лезвием. Он упёрся в живот в районе пупка. Мысли канителью завертелись в моём сознание, а я перестала давать себе отчёт в действиях. Я не понимала ничего, кроме того, этот ножик может лихо оказаться у меня внутри.

Из толпы послышались удивленные охи. Никто ничего не посмел произнести вслух.

Окоченевшие пальцы с трудом расстегивали черные пуговички, близко посаженные друг к другу.

Зимний воздух через секунду пахнул на моё тело, которые до этого момента было прикрыто лишь шубкой, а теперь на мне осталось лишь школьное платьице и фартук. Я несмело всучила свою верхнюю одежду Индире. Она несильно вкрутила острие ножа в коричневую ткань, моментально натянувшуюся под таким натиском, а потом отпустила меня, вальяжно уходя и небрежно бросив напоследок:

— Как всегда, Желток, как всегда.

Пятерка Ворон тут же взметнулась к входу в школу, хохоча и гогоча, оборачиваясь на меня и тыкая пальцем в мою сторону. Они выиграли. Снова.

Только сейчас я поняла, что стою голая на морозе.

Одна фраза повторялась во мне из раза в раз. Без перерыва.

Как всегда, Желток, как всегда.