Вера

От Автора

—————————

Неделю, которую Туркин провёл в больнице, Вера вспоминала как она жила до событий, ставших для неё кошмаром наяву, она старалась пойти на компромиссы с собой, чтобы через непонимание вернуться к тому, с чего всё началось. Ей пришлось учиться принимать то, что её брат глава ОПГ, пришлось учиться этому через слезы, крики, ссоры и сны, в которых она снова и снова переживает те дни.

Девушка просто не могла смириться с тем, что вот так всё обернулось. Игра, в которую она была втянута не по своей воле, наложила на неё неизгладимый отпечаток, остающийся морозом на хрупкий плечах и фарфоровых кончиках пальцев. Картины того ужаса стояли у неё перед глазами: она помнила, как прислонившись лбом к запотевшему стеклу автомобиля Вадима, глядела на одного из подростков, судорожно наклонившегося над Валерой, в которого выстрелил Желтухин. Она видела тот почти почерневший страх, съедающий парня в синей куртке прямо с костями: над ним словно скопился весь ужас мира. Холодное стекло тогда покалывало руку сероглазой, которая впечатывалась в него со всех её оставшихся сил. Она горько плакала потом, чувствую вину за произошедшее.

Девушка искренне верила в то, что она могла что-то предпринять, что-то сделать, чтобы предотвратить то, что уже не обратить. Вера корила себя за слабость, которая вылезла наружу в самый неподходящий момент, ненавидела себя за беспомощность и страх, с которыми она не смогла ничего поделать, она тысячу раз прокляла себя за то, что не смогла постоять за себя ни одного разу.

Теперь она с болью осознавала, что так продолжаться не может. Сероглазая точно знала, что такое может повториться и даже ни раз. И ей нужно быть к этому готовой, хотя бы физически.

«Сила есть - ума не надо,» — заключила русая, прекрасно понимая, что в стрессовой или опасной ситуации она точно не сможет рассуждать и решать что-то трезво. С этой мысли Желтухина приняла одно из самых важных, но от того не менее странных, решений.

Она решила пойти на бокс. Почему именно он? Всё на самом деле просто: Вадим лет до восемнадцати занимался этим видом спорта, да к тому же преуспевал в нём, потому-то Вера всегда считала бокс спортом «благородным».

Девушка считала, что лучше начать готовиться к страшному и глобальному для неё заранее, чем потом сидеть и просто реветь, как она поступила в прошлый раз. Сомнений в том, что инцидент в «Снежинке» это своеобразное начало конца, у русой не было. Тучи только начинают сгущаться.

Чувство злости на саму себя сжирало Желтухину изнутри, не оставляя никаких шансов на восстановление прошлой её личности. Она либо умрёт вслед за душой, либо перестанет быть такой уязвимой и жалкой.

Острые клинки пронизывали остатки её души, остатки того, что было взрощено в ней с детских лет, остатки доброты и нежности лежали у руин её убеждений и морали. Всё в девушке переворачивалось с ног на голову, истина мешалась с заблуждениями, свет сливался с тьмой, краски её внутреннего мира тускнели, превращаясь во что-то неразборчивое, серое и громоздкое.

Она понимала, что не сможет выдержать потерю ещё одного любимого мужчины, она знала, что риски велики и если она сейчас не переступит через себя, то вскоре судьба, не моргнув и глазом, сможет разделить и брата с сестрой: один из них может лечь в землю.

Вере приходилось заново искать в себе веру в лучшее, чтобы оставаться человеком, чтобы не превратиться в каменную глыбу, которая стоит неподвижно уже много-много долгих лет. И веру эту она со слезами на глазах не видела даже в других, попросту потому, что и в других её не было ни капли: люди плыли по течению быстрой реки, совершенно не обращая внимания на что-либо вокруг, люди были заняты только собой, стараясь не утонуть, не погрязнуть в испытаниях, уготовленных для них этой быстрой рекой, не щадящей ни одну человеческую душу.

И даже в кромешной тьме Желтухина старалась искать хоть крошечные намёки на редкий и почти невидимый, но свет, даже в этой быстротечной и глубокой реке она сквозь мутную пелену искала мель, на которой можно будет набраться сил и выдохнуть. Она с трудом переносила то, что выпало с тем самым течением водицы на её долю, но было нужно продолжать борьбу за тёплые чувства, отобранные у неё же насильно темными временами.

Но всё это хорошо и просто лишь на словах. Принять кошмарную правду было для сероглазой во сто крат сложнее, чем просто сбежать ото всех, перестать верить в хорошее было гораздо легче, чем продолжать поиски прекрасного во всех людях.

Отпустить всё было легче, чем продолжать борьбу.

И нить, на которой прямо сейчас балансировала русая над пропастью всего самого гнусного и отвратительного, что только она знала, была настолько тонка, что даже девушка не понимала, почему до сих пор она специально не кинулась в эту дыру полную отчаяния и злобы.

Русая пару раз опасно накренялась, рискуя абсолютно всем, зависая над пропастью буквально в паре несчастных сантиметров, которые могли определить всю её жизнь. Девушка сама заносила ногу над страхом, в котором и боялась погрязнуть, освобождаясь от хлипких пут своего увеченного разума, но в самую опасную секунду возвращалась к нити, резко передумывая и продолжая свой, как тогда ей казалось, бесполезный путь.

***

Одним морозным утром вторника сероглазая стояла, укутавшись в теплую шубку и красный плотный платок с не самым легким дипломатом в руках, верно ожидая,пока её старший брат приедет за ней и подбросит до школы.

Он почти целую неделю не отпускал ни на шаг от себя сестру, которая через пару дней перестала шарахаться от него и от Славы, который так же часто присутствовал в компании Желтухиных. Не стоит говорить о том, что Вадим делал слишком много, только бы восстановить то тонкое доверие Веры: сероглазый провожал и встречал младшую с учебного учреждения, каждый вечер читал вместе с ней, они даже один раз выбирались на природу и вместе рисовали прекрасный зимний пейзаж, что вызвало в Вере ту самую наивную и чистую радость, ставшую для неё и для русого настоящим чудом.

Не обошлось, конечно, и без тяжёлого разговора, в отсутствии которого Вадиму и Вере было бы просто невозможно воссоздать прежние нежные и тёплые отношения. Этот разговор был нужен и русой, и мужчине, постепенно осознающему свои ошибки.

Только теперь он начинал понимать, что скрывать всё от сестры, растить её в стерильных, тепличных условиях было его главным промахом. До этого он всерьёз думал, что сможет всегда хранить свою гадкую, мертвенно-бледную тайну всю долгую жизнь.

Тайное всегда становится явным. Всегда.

И Желтухину пришлось говорить, и говорить много, раскрывая все свои тузы в рукаве одной лишь девушке, ближе которой у него не было никого. Слова резали его горло острыми шипами, разъедали щёки изнутри той желчью, что лилась у него изо рта, перекрывали доступ к кислороду, наступая на шею грубыми берцами, измазанными в крови людей, лишенных жизни тем, кто до сих пор говорил. И сероглазый не соврал ни одного раза, вываливая на русую то, что давно грызло его душу изнутри. И фразы эти отдавались и в груди его, и в голове его острыми пульсирующими страданиями, не успокаивающимися ни на секунду; они были гнойными прыщами, которые ноют, но и выдавить их невыносимо больно; они были адской мигренью, с которой уже не справляются ни одни препараты; они всегда являлись тяжелейшим грузом, ломающим Вадиму ключицы и плечи, но отпустить он его не мог.

И вся эта горючая смесь очень долго варилась в русом, чтобы он за один разговор вывалил всю тошнотворную мешанину из чувств, эмоций, слов, поступков и воспоминаний на сестру, которая постаралась принять его таким, какой он есть: испытывающий неподдельный страх за близких и родных, временами бескомпромиссный, временами и слабый, злой, справедливый, но самое главное - живой. Он не притворялся с ней, он рубил правду-матку и даже не грызла его совесть за грубости, соскакивающие с его языка. Он был настоящим.

И девушка это видела. Видела те честность и искренность, жившие внутри её брата. Она слушала его и солёные слёзы стекали по её розовым щекам. И слёзы те были наполнены чем-то, что сероглазая назвать не могла. В ней будто всё двоилось: она не осуждала брата за его деяния, но в то же время была готова рвать на себе волосы от того, что просто не могла смириться с его криминальной жизнью, она совсем не боялась русого, но при каждом его резком или не аккуратном движении она дёргалась и сжималась, опасаясь удара или крика, она хотела со всей силы обнять Вадика и сказать, что всегда и при любых обстоятельствах будет его любить, но в то же время её выворачивало наизнанку от одной мысли о том, что брат её унёс не одну и даже не две жизни.

Она не понимала саму себя.

Шипованные колёса захрустели по снегу, тормозя. Белая Волга остановилась у самого крыльца старенького дома, и пассажирское окно открылось: из него показалась растрепанная макушка Вадима, лучезарно улыбнувшегося.

— Прыгай, Верка. — беззаботно сказал он, подмигивая младшей.

Шмыгнув носом, сероглазая с трудом открыла заедающую дверь автомобиля и стряхнула ноги от снега, удобно устраиваясь в теплом салоне.

— Привет. — как-то слегка сконфужено проговорила одними губами Желтухина, переводя взгляд на брата и натянуто улыбаясь.

Она смутилась от того, что хотела попросить у Вадима, даже не представляя, как он может отреагировать на поступившую к нему просьбу.

У мужчины в двери всегда стоял термос с горячим черным чаем, потому он и не побрезговал его достать, пока заводил разговор с сестрой:

— Как дела у тебя? Как спалось? — буднично спросил сероглазый, откручивая крышку у сосуда, который сохранял тепло. Крепкую темную жидкость он налил в ту же крышку и отхлебнул почти кипяток так, словно чай был чуть теплым.

Русый смотрел на сестру, терпеливо дожидаясь её ответа.

Он в последнее время учился ждать, ведь Желтухиной теперь было не всегда просто и открыто выразить то, что она думает или чувствует. Она замкнулась в себе, опасаясь того, что её чувства могут использовать против неё же. Она никак не могла найти внутренний баланс.

Русая пожевала губы, впериваясь взглядом в свои ногти, и набравшись смелости, выдала на одном дыхании:

— Отведи меня на бокс, — а повременив, добавила, отворачиваясь в сторону окна. — пожалуйста.

Вадим поперхнулся жидкостью, несколько раз ударя кулаком себя по груди.

Только он хотел выплюнуть что-то в стиле «Ты че, ебанулась?», но осёкся, откашливаясь и непонимающе встряхивая головой. Он издал непонятный мычащий звук, а потом поинтересовался голосом, балансирующим на краю грубости:

— Зачем оно тебе? — с ходу отказывать девушке он не хотел, ведь показался бы совсем ужасным братом, но эта идея просто обескуражила его, а потом взбесила.

Русый считал, что может сам защитить сероглазую от всего на свете и этот спорт совсем не женское дело, да и к тому же он совсем не подходит его сестре.

— Раз ты... ну.. занимаешься не самыми безопасными вещами — Вера всеми силами пыталась избегать слова группировка, потому и подбирала самые разные фразы, только бы не говорить этого. Будто если этого слова нет, то и вези такой нет. — я, получается, тоже под ударом.

Густые брови мужчины сошлись на переносице, а зубы почти заскрипели одновременно от негодования и от того, насколько была девушка права.

Желтухина аккуратно продолжила свой небольшой монолог.

— Да и к тому же недавние события, они... — сероглазая не смогла найти верных слов и замолчала на миг. — ты и сам всё знаешь. Ну не сможешь ты всегда быть рядом, ты же тоже человек.

— Смогу. — резко отрезал Вадим, не желая больше ничего слушать.

Он был согласен с каждым словом сестры, но признать несостоятельность своей опеки он не мог. Это бы совсем его всколыхнуло, ведь и у ДомБыта сейчас всё шло не так, как изначально планировалось, проблем становилось всё больше: они нарастали как снежный ком. И бежать было некуда, а Желтому приходилось всё разгребать днями и ночами, а тут ещё и Вера с таким заявлением, что совсем ставило под вопрос его авторитет и силу.

— Может всё-таки.. — начала было Вера, но тут же оказалась прервана безапелляционным и резким отказом мужчины, даже недослушавшего фразу.

— Но... — девушка снова предприняла попытку договориться с братом, но уже грубый бас прервал её:

— Я сказал нет. — кинул он в сердцах от злости и сразу же замолчал, с каждым мгновением сильнее хмурясь.

Растерянный взгляд серых девичьих глаз остановился на точёном профиле Вадима и приобрёл такое выражение, которое выражало всё и одновременно ничего.

Русый тронулся, мельком взглянув на сестру, сидящую так, будто у неё вся жизнь перед глазами проносится. Желтухин глубоко вдохнул и медленно выдохнул, понимая, что перегнул.

— Был не прав, признаю. Только не молчи. Тебе нужно говорить, что ты чувствуешь.

Белый пейзаж мелькал за окном, а лицо девушки покрылось мурашками, вызванными невысказанным негодованием.

— Да... да пошёл ты... — дрожащим голосом, едва слышно промямлила Вера, начиная заламывать себе пальцы рук. Она снова напоролась на отсутствие кольца на среднем пальце, от чего занервничала ещё сильнее, ощущая, как её начинает понемногу трясти из стороны в сторону.

Глаза начали покрывать тонким слоем стекла, придавая им полностью отчужденным вид. С каждым вздохом на её грудь наваливалось всё больше неконтролируемой тяжести, перекликающейся со звенящей тишиной в голове.

Дыхание её резко участилось, а взор вперился в пустоту, а потом зрачки её резко запрыгали по салону автомобиля. Рука её впивалась в средний палец, царапая его чуть ли не в кровь. Веки её неожиданно начал подрагивать как перед обмороком.

Вадим повернулся в пол-оборота к русой и замер в ступоре.

За эту неделю это не первое такое состояние девушки, но доя сероглазого каждый раз как первый. И вот он снова не знает, что делать и как помочь близкой и нежной сестре.

— Эй, Вера, — заволновался мужчина, кладя руку на её плечо, подрагивающее под его ладонью.

Она никак не отреагировала на эту фразу, продолжая находиться в том мире, который прямо сейчас представал перед её разумом.

Вадим начал судорожно вспоминать то, что говорила ему в такие моменты делать сама Вера. Все мысли, которые разбегались в разные углы, сводились просто к тому, чтобы влепить русой пощёчину.

Ничего лучше он придумать не смог.

Он оторвался от вождения и, несильно замахнувшись, ударил по фарфоровой щеке, сразу покрасневшей от слабого соударения. 

В тот же миг Желтухина схватилась за шубу, сжимая её в кулак. Серые глазки её стали осмысленными. А дыхание пришло в норму.

Никто больше не решался произнести ни слова. Каждый думал о своём, но в конце концов об одном и том же. Они были так далеки друг от друга, но в то же время близки, как никогда ранее. Они оба не знали как им быть дальше, но точно знали, что всё самое тяжкое впереди. Им нельзя сломаться, им нельзя потеряться в той кромешной тьме.

Они должны быть рядом.

А из лобового стекла скоро начала виднеться и школа, в которой учится девушка.

Как только машина остановилась, Вера тут же вылетела из неё, мимолетно бросив на прощание:

— Спасибо, что подвёз. Хорошего дня. — и пошла к воротам, но обернулась на полпути, как бы невзначай добавляя. — Я домой с подружкой дойду. — и убежала, чуть не грохнувшись на льду несколько раз.

Ни одной подруги у неё в школе не было.