Вера

От Валеры

—————————

Чекушка водки стояла передо мной, гипнотизируя. За ней лежало то самое кольцо, искаженное призмой жидкости и стопки.

Оно тускло отсвечивало прямо мне в глаза, а я не мог перестать глядеть на него, не моргая.  Я испытывал жалость к нему, видел в нём ничтожество и беспомощность, а это всё то, что презирал я всем сердцем с самого детства. Но этот металл казался мне чем-то дорогим, чем-то, с чем я бы не смог просто взять и расстаться.

Я хотел разломать его, точно оно принадлежало мне, но рука не поднималась. Я хотел ничего не знать о нём и не слышать. Я мечтал, чтобы это кольцо валялось в том сугробе, откуда достала его Маша, чтобы никто о нём не подозревал, но всё равно не мог с ним расстаться.

Нас будто с ним связали невидимыми нитями, которые нельзя ни разрезать, ни разорвать, он переплетались, вплетались друг в друга, образуя тугие и толстые канаты. Это была такая тонкая мягкая связь, но в тоже время она была крепче гранита; она была нежным и аккуратным пением птичек, но в следующую секунду раздавалась ненавистным раскатом грома; она была великолепным масляным пейзажем, который специально залили черной краской.

Водка не лезла в горло даже с усилием.

Я шумно и резко поднялся со стула. Какое-то мерзковатое чувство вспорхнуло у меня в груди соколом, стремительно набирающим высоту, как неизвестный и противный гнев зарождался во мне из ниоткуда.

Сжав кулаки, я выдохнул, сам не понимая, почему сейчас разозлился. Желваки заходили в разные стороны, а ноздри ярко раздувались. Домашняя, потрепанная футболка, сидевшая на мне в облипку, натянулась ещё сильнее на мышцах рук, а я всё меньше ощущал своего тело.

Время близилось к одиннадцати. Я сидел в комнате, где я обычно сплю; это была даже не спальня, а гостиная, в которой стоял самый неудобный диван в мире. Мне приходилось спать именно на нём, потому что в кои-то веки доделать ремонт в моих великолепных и причудеснейших покоях я не мог.

Почему?

Да потому что нет сил. Вся, некогда живая и милая мне квартирка, дышащая любовью и сладкими бабулиными пирожками, пришла в полное запустение и хаос, после отъезда старушки в деревню, где она родилась.

Я приходил домой только на ночь. Здешние стены с каждым днём становились мне всё более чужыми, от них пахло сыростью и холодом. Приходить в это место мне совершенно не хочется. Тут тихо и одиноко. Тут давно не живёт любовь.

Даже с Машей было гораздо лучше, чем в этих четырёх стенах, в одиночестве. Я как птица в запертой клетке, которую никто не убирал уже очень давно. Я совсем не заботился о квартире: слой пыли уже такой толщины, что кажется из неё можно будет сворачивать ковёр, грязные нестиранные вещи валяются под ванной, а я и не собираюсь их стирать, а то, что осталось чистым, валяется по углам комнат в неглаженном виде, в холодильнике уже мышь повесилась, а в раковине уже скопилось больше половины всей посуды в доме, завял, точнее иссох, даже кактус.

Воняло штукатуркой, стоявшей в спальне и до сих пор ожидавшей своего часа, от чего желудок неожиданно скрутило в тугой узел из грубой бечёвки. Я сглотнул вязкую слюну, скопившуюся во рту, отчётливо ощущая как дёргается вверх-вниз мой кадык. Сунув руку под промятую подушку, я нащупал комканную пачку сигарет, выуживая её оттуда. Там осталось две последние палочки, и я тяжело выдохнул.

Скоро я уже стоял на балконе, всем телом наваливаясь на хлипкий подоконник, и вымученно чиркал спичкой о короб, зажимая губами то, что должно было подарить мне хотя бы мимолетное расслабление и в миг справится с неприятной тошнотой.

Огонек затлел в кромешной тьме, отпугивая её от меня и моей души. Спичка была слишком слаба, чтобы вытравить из моей души всю гниль, въевшуюся в неё с улицей, уже давно пустившую корни к горячему и непокорному сердцу.

Я пристально наблюдал за ярко-рыжим и теплым мерцанием у себя в руке, прежде чем поджечь табак, плотно утрамбованный в специальную сигаретную бумагу. Я поднёс руку к сигарете: пламя сию же секунду перекинулось на табачное изделие, никотин постепенно проник в мой рот, а скоро и легкие стали заполняться горечью серого дыма.

Снова этот отвратительный вкус. Но остановиться я больше ее могу, да и не смогу, наверно, никогда. Горячее покалывание я ощутил на тонком нёбе. Я за столько времени полюбил эту мерзость. Смирился с ней. Чувствовал, что она нужна мне, как воздух, сейчас заменённый на всякую отраву. Мороз щипал огрубевшую кожу длинных пальцев, которые не переставая прокручивали меж собой толстенькую папиросу.

Я медленно прикрыл глаза, затем небыстро моргнув. Из груди вырывались клубы дыма, немедленно рассеивающиеся в ночном воздухе. Тонкие светлые струи расползались под небом, за тем теряли свой цвет, смешиваясь с чистотой запахов зимы.

Тошнота отступала, как тени при свете.

Неожиданно я заметил, насколько необычны звёзды и месяц, плавно качающиеся на небосводе. Он, подобно серпу, висел далеко, смотрел на меня своими огромными глазами, изучал меня также как и я его. Мы видели друг друга впервые, совершенно случайно встретившись в этом большущем мире и удивлялись тому, что мы просто существуем. И все звёзды тут же обратили на меня своё внимание.

Очередная глубокая затяжка.

В сияние этих тел я видел что-то родное: они холодны, прямо как я, они где-то там, где-то в блестящей дали, куда не достаёт человеческий разум, куда не сможет проникнуть никто посторонний, они со своих закаменелых мест смотрели за тысячами судеб людей, не имея возможности коснуться их, так и я только лишь мог наблюдать за судьбами нормальных людей, которые не пережили всего того, что избрал для самого себя я.

Но есть одно отличие.

Месяц уникален, он прекрасен в своём несовершенстве, а я как все. Таких как я миллионы или даже десятки миллионов. И это клеймо со мной навсегда, на долгие-долгие года жизни.

Моё лицо было окаймлено теплыми объятиями небесных друзей, которые сблизились со мной за пару мгновений.

Уже окурок тлел у меня в руке, а я не мог оторваться от созерцания прекрасного, пока терял последние крупицы веры в то, что моя судьба когда-нибудь изменится.

Я знал, что в группировке у меня лучшая жизнь и другой мне не надо даже за деньги всего мира, пусть и живу я среди жестокости и безжалостности, которая есть у каждого из нас внутри без исключения. Пацаны стали для меня семьёй, родными. Я не оставлю их ни за что. Они мне дороже жизни, дороже самого себя.

Я, опустошенный и потерянный в самом себе, продолжал стоять на балконе, перевесившись через перила. Не знаю сколько времени прошло, но пальцев рук я уже не чувствовал.

Настойчивые и жесткие удары по входной двери раздались у меня в голове дребезжащим гонгом. Я зажмурился, протерев кулаком глаза, и тяжело зашагал открывать гостю.

На пороге стоял Вахит с зарумянившимися щеками, где на правой поблескивал бледный след от пестрой розовой помады. Он привычно улыбался и уже был готов пустить по воздуху незамысловатую шутку, как я развернулся на пятках, уходя по скрипящим доскам на кухню.

Он, кажется, даже не удивился, шаркая за мной.

Перед тем, как грохнуться на своё место, я плеснул водки в ещё одну стопку, поставив её на другом краю стола. Только Зималетдинов увидел кольцо, так его глаза стали ещё шире от удивления, а изо рта посыпались отрывочные и сбитые фразы, перебиваемые его же тяжелыми вздохами и охами:

— Тебя на пробеге арматурой уебало что-ли..? Ты уверен в своём решении...? Оно же того не стоит! Конченный?

Он был так напряжён, что казалось у него вот-вот лопнет терпение и он кинется на меня и придушит. Черты его лица окаменели будто были выточены самыми умелыми скульпторами всех времён, а тем временем в глазах разгоралось такое жуткое пламя, едва сдерживаемое зрачками, что казалось он прямо сейчас подожжет всё вокруг.

Я метнул грозный взгляд на друга, не понимая о чём он говорит. Я ещё раз сам взглянул на серебро, не видя в нём ничего криминального. Я совсем не понимал, что лысый имел ввиду.

— Чё опять не так-то? — выпалил я без толики злости, всё же опрокинув в себя жидкость горькую на вкус. На корне языка остался неприятный привкус, но эти ощущения были привычны, потому я почти не скривился.

Глаз Вахита дернулся, а сам он в немом шоке опустился напротив меня. К алкоголю он и не притронулся, пиля меня гневными карими глазами.

— Вот оно тебе надо? — не сбавляя градуса, продолжал не пойми почему наседать на меня Зима. — У тебя же нихуя нет, ты не сможешь вытянуть её!

Его ярость сменилась растерянностью и даже сожалением, которое вылезло, выкарабкалось из самых недр его души и сознания.

— Кого её? — начинал уже подкипать я от того, что лысый говорит загадками.

Зималетдинов удивленно на меня зыркнул, приподнимая одну бровь. Верхняя губа мимолетно изогнулась в кривую линию, а затем приняла первоначальный вид, не оставляя непонятных чувств:

— Так Скоробогатову... — неожиданно выдал пацан, прямо смотря на украшение. — Ты же вроде ей предложение делать собрался... Вон кольцо даже купил.

Я нервно хохотнул, выдыхая:

— А ещё что? Ей может от меня ещё детей родить?

Желчь сквозила через каждую произнесённую мной букву. Я насмехался над глупостью моего друга.

— Да я уже хуй знает, что можно от тебя ожидать. — он заметно выдохнул. Создалось ощущение, будто у него груз с души свалился, настолько было видно его облегчение.

Он опрокинул в себя сорокоградусную жидкость, сильно жмурясь и втягивая воздух носом.

Квартира погрузилась в гробовое молчание.

Настенные часы громко тикали, словно ведя отсчет до какого-то важного события, которое обязательно и непременно должно сбыться, а не замереть в увядшем состоянии навсегда. Это что-то было не рядовым случаем, не каждодневной ситуацией, а чем-то, что в корне должно поменять меня.

— Че поговорить хотел? — прорвал слой молчания я.

— Чего ты хочешь? — почти сразу выдал мой товарищ, прокручивая опустошенную стопку в руках.

Я нахмурился, не понимая, зачем все эти философствования. Сейчас как будто не самое время для обсуждения вопросов, на которые точного ответа нельзя получить.

Только я хотел гаркнуть на Зиму за то, что он начинает переть в какую-то дурь, как он так серьёзно поглядел на меня, как не глядел никогда.

— Подумай и просто ответь, чего бы ты хотел на самом деле. — несгибаемый, стальной тон заставил меня даже не открывать своего рта ради возражения. — Как ты видишь свою дальнейшую жизнь?

Я неосознанно щелкнул зубами. Я был в смятении от этого вопроса, от того нахмурился, почти почувствовав как мои брови соприкоснулись, нахмурившись.

— Тебе-то это нахрен надо?

Зималетдинов сверкнул своими почти черными глазами и слабо, снисходительно улыбнулся. Улыбнулся так, как улыбаются только дурочкам, чтобы их не обидеть.

А через мгновение он вновь стал серьёзным, точно к нему пришло какое-то осознание за эти несколько секунд чего-то страшного и ужасающего.

— Ты изменился после набега на ДомБыт, и я хочу понять почему.

— Может, блять, потому, что из-за Кощея мы все дохуя огребли? — эти слова полезли у меня изо рта шипящими змеями, они расползались по комнате глухим шепотом, растекающимся по воздуху, заползающим в уши лысому, ни один мускул на лице которого не дрогнул при моей фразе. — Он нихуя не сделал, чтобы всё прошло как надо. Он даже плана нормального не придумал: просто вскрыл «Снежинку» и чуть не уебал Колика. Думать, что Желтый и Цыган испугаются толпы малолеток, было просто по-кретински. Они вдвоём раскидали по углам наших пацанов, как щенков беспородных, а Костяна даже с ними не было. А где он был? Правильно, девушку чужую крал и со своей ногой носился. — яд так и плескал из меня, забрызгивая злыми словами всё вокруг. — Вон у Пальто вся щека исполосована, а у Сутулого обе руки синющие, Марат вообще с фиолетовым ухом ходит до сих пор. Да тебе самому не хило въебали. А были бы это не ДомБытовские, то хоронили бы вас уже всех. Это не игры в песочнице. Кощей должен был остаться с вами до конца, а не убегать только пулю получив. Сколько раз ты с пулей в животе оставался на пробеге, а не свинчивал?

Вахит странно осознанно поглядел на меня, тяжело сглотнув:

— Раза два-три точно. — глухо разнеслось по помещению, где воздух сжимался вокруг меня и кареглазого с невиданной скоростью.

— А он съебал, оставив вас одних. Ты видел как эта Вера зашугана? Не думаю, что это просто так. Её либо брательник опиздюлил, либо Костян. Третьего не дано. Но Желтый вряд ли будет пиздить сестру, получается, что и здесь Кощинский-то приложился. — продолжал я, высказывая всё то, что накопилось во мне за эти несколько дней. — Ладно, хер бы с ней. Он, блять, даже не смог договориться с ДомБытом: это сделал за него Адидас, который до этого тоже с пулей валялся. Нормально? Насрать, что мы на триста рублей встряли, важно то, что Кощей опять нихуя не решил и не сделал. Это не тот Костян, который был самым уважаемым автором, когда я пришивался. Не тот человек, который поддерживал меня после смерти отца и матери. Он не тот.

Вахит смотрел на меня так, словно впервые видел. Он был удивлён, но я не понимал чему. Его зрачки бегали по моему лицу в поисках чего-либо, ведь я, видимо, не мог дать ответа на его немые вопросы.

— И чё ты так на меня смотришь? Или ты не согласен со мной?

Он просто продолжал молча лупиться на меня, лишь изредка моргая. Но я не понимал о чём он думал.

Вскоре он начинал хмуриться, а губы его изгибались в неприятную, кривую линию, не имевшую определённости.

Секундная стрелка быстро бежала по циферблату, отсчитывая время, отведённое нам. Мы так и сидели. Никто из нас не шелохнулся.

Темнота за окнами стояла густым туманом, плотно облеплявшим квартиру снаружи. Жизнь будто осталось только на этой кухне, а за её пределами нечто страшное и злое управляло миром, который терял свои краски, погружаясь в вечную тьму. Нечто было настолько большим, что могло обхватить своими лапами весь мир и никто бы не посмел сопротивляться, все бы просто признали вечную власть полной черноты.

Теперь звёзды и луна не казались мне такими холодно-родными, такими своими, но такими чужими одновременно. Что-то незримо изменилось во мне. Какая-то маленькая деталь ускользала от меня

Алкоголь начинал действовать, а значит прошло минут десять с выпитой стопки. Картинка перед глазами слегка мазалась, но по прежнему оставалась целостной.

— Знаешь, — неожиданно начал лысый. Я даже вздрогнул он неожиданности. — я не смотрел на эту ситуацию с другой стороны. Это странно.

— Странно то, что все закрывают на это глаза.

— Никто под таким углом даже не думал. Все пацаны считают виноватыми ДомБыт и Желтого. Они чуть ли не восхваляют Кощея.

— Нужно поговорить с Костяном, а если нихера не изменится, то просто отшивать. — заключил уже не на трезвую я.

Зима слабо кивнул, даже как-то нехотя, и мы продолжили пить.