Вера

От Автора

—————————

Тяжелые руки парня, чьи кудри невзначай падали ему на настороженные, серьёзные глаза, с недетской осторожностью закутывали полностью ледяное и мокрое тело изнеможенной, почти синей девушки в старое одеяло, в котором уже давно сбился пух, образовывая комки. Он свел густые брови к переносице, слушая редкое и едва слышное дыхание русой, и не осознанно утер нос рукавом свитера, старого и прокуренного. Туркин ещё раз перепроверил достаточно ли теплые носки на девушке, судьба которой совсем его не касалась, убедился, что плотно подоткнул одеяло под неё и грозно выдохнул, ощущая тот непомерный его силам груз, упавший на его плечи с нежданным появлением Веры у него в квартире.

В комнате царила гробовая тишина, не считая завываний метели на улице. Деревянные рамы окон плохо сдерживали январские ветры, потому Вахит с ватой в руках усердно затыкал щели, чувствуя как сердце его бешено стучит в груди. Когда он увидел девушку, лежащую на снегу, придя с зеленоглазым на кладбище к его семье, то ему померещилось, что это не Вера, что это та, которая по сей день не разжимает с его шеи когти вины и сожаления.

Валера тоже думал о Лизе Лаптевой, которая завершила жизнь самоубийством после расставания с Зималетдиновым. Они встречались недолго, но Лизавета любила его больше жизни, а он к ней быстро угас. Парень бросил её зимой, безжалостной и не прощающей слабостей. А она не смогла выдержать одиночества и собственной ненужности. Несчастная винила в разрыве с кареглазым себя, не слушая ни брата, ни друзей брата, которые твердили о том, что она чудесная и не нужно так убиваться из-за какого-то пацана.

Она замерзла в снегу. Была холодной и мертвенно-белой в ту ночь. Не дышала. Не моргала. Просто лежала, прижав руки и ноги к груди.

Смерть девушки стала тяжелым испытанием не только для её брата, Лаптя, но и для Желтого, который считал её второй сестрой, для Вахита, который всё же ценил её, пусть не как девушку, а как человека, доброго и искреннего. Теперь уже Зималетдинов ощущал себя повинным в этой ситуации, он даже в крах разругался с Туркиным, когда тот полез под пулю, выпущенную Вадимом осознанно, никак не с горячей головы, защищая Зиму ценой своей сохранности.

А этим утром девушку заметил совсем не Валера, тихо беседующий со своими погибшими, а именно Вахит, именно он тащил её на себе в квартиру друга под вопли непонимания Турбо, именно он её спас, гонясь за прощением, за искуплением своего, как ему казалось, греха. Парень чувствовал, что обязан спасти сестру главы ДомБыта, он всей душой надеялся, что на его совести не будет ещё одной погибшей девушки, несмотря на то, что Верина жизнь не должна была его волновать.

Когда Вахит закончил закрывать щели в раме, то не поверил своим глазам, обернувшись: Туркин сидел у изголовья дивана, как всегда непоколебимый и угрюмый, но только лишь широко распахнутые глаза его выдавали всю подноготную: смотрел он на девушку отчаянно, почти боязно и слезливо. Ему было до самых костей её жаль.

— Эй, Турбо, — тихо позвал лысый своего друга, почти беззвучно шмыгая носом. — может это, в больничку её свозим? — замялся Вахит, ещё раз обдумывая эту идею.

Но Валера не слышал его, ныряя с головой в собственный омут сознания: ему было до дрожи в руках, до гулкого и хаотичного биения сердца, до капелек пота, выступающих на лбу, странно смотреть на Веру. Ему же должно быть на неё всё равно, тогда почему он готов рвать на себе волосы сейчас, в момент, когда она лежит перед ним такая беззащитная и ледяная, когда её дыхание больше похоже на писк мыши, который услышать почти невозможно.

Зеленоглазый слышал лишь то, как сердце его колотится о ребра, но не как всегда, эти звуки сейчас напоминали тихую оркестровую музыку, пение птиц летним нежным вечером, бабушкины сказки на ночь, прогоняющие все кошмары на свете, отчищая мир, наполняя его добротой и сочувствием. Он сейчас находился не здесь, а где-то далеко, там, где никогда не бывает места слезам и несчастьям, но и от радости уже становится тошно, там, где не знают, что такое зима и холод, но и солнце испепеляет всё живое, там, откуда не желаешь уходить, но нужно это сделать, чтобы сохранить себя.

Какое-то неизвестное ему чувство тепла и странной, всегда чуждой нежности с воздухом проникали ему внутрь, но тут же эта трепетность гасла, как гаснут свечи, задуваемые неожиданными порывами ветра, наталкиваясь на тяжкую ответственность, лежащую в кудрявом недвижимым пластом.

Парень продолжал скользить глазами по фигуре Веры, не слыша и не обращая внимания ни на что вокруг. Вахит, насторожившийся поведением своего друга, слегка прокашлялся, пытаясь привести свои мысли в порядок и вытянуть Туркина из его размышлений. Последний снова не подал никаких признаков заинтересованности, продолжая вязнуть в собственных, бесконтрольных раздумьях.

Зималетдинов хлопнул Валеру по спине гулко и не совсем приятно, но это сработало. Кудрявый мгновенно встрепенулся, отводя взгляд от лежащей на боку девушки. Зелёные глаза парня судорожно забегали по комнате, как будто страшась увидеть то, что могло бы навредить.

— Алё, Земля вызывает Валеру... — попытался разбавить гнетущую атмосферу нелепой шуткой кареглазый, проводя рукой по лысине вперёд-назад.

Сам парень даже не улыбнулся, ощущая отчего-то странную и, как ему тогда казалось, безумную беспечность. Ему было абсурдно и чуждо радоваться тому, что кто-то на его руках еле дышал и почти не подавал признаков жизни. Вахит всё больше чувствовал, как тяжелый пласт, который придавливал его грудью к земле, начинает сползать, освобождая его ребра от тяготы, везде таскающейся за ним по пятам.

Кудрявый через усилие поднялся на ноги, разминая их и отчего-то плотно стискивая зубы. Раздался звук глотка. Туркин постарался пропихнуть в себя тугой ком, колючим узлом стоявшим в горле. В его сознание стояла такая тишина, что казалось даже пыль издавала звуки, опускаясь на дно его мыслей, которых, к слову, не было совсем.

Он громко вдохнул, задержав дыхание и досчитав до пяти, а затем плавно выпустил из легких воздух, горячий и быстрый. Рука его машинально опустилась на карман спортивок, пытаясь нащупать сигарету. Табачная палочка приятно отдавалась теплом внутри, грея душу зеленоглазому: он достал её, ловко прокрутив между пальцев, и поднял брови, указав одними лишь глазами на балконную дверь своему товарищу.

***

— Как она очухается, в качалку набери, я там буду. — бросил через плечо Зималетдинов, тихо притворяя за собой дверь и оставляя друга в онемевшей квартире, наполненной ароматом сладковатых духов русой, которыми она пользовалась неизменно.

Тяжело вздохнувший Валера пошаркал на кухню, чувствуя неравномерное биение своего сердца, и осознавая, что скоро всё станет совсем иначе.

Хлипкая табуретка зашаталась и захрустела под весом Туркина, смотревшего четко перед собой. Зелень его глаз мягко перекатывалась в свете одинокой лампы без плафона, но сам взгляд оставался непоколебимым и отчужденным, словно его больше ничего не волнует в этом мире. Кровь пульсировала в висках, совсем не желая замедлять своё течение, специально ускоренное мышцей в груди.

Он совсем не знал, что он чувствует и испытывает. Трепыхающиеся в нём ощущения были, как ему казалось, лишними, неправильными, губительными. Валера не хотел разбираться с тем, что у него внутри. Огнедышащие, бурлящие ощущения выжигали его изнутри, доставая до самой глотки, опаляя её горечью и ужасом осознания.

Парень связал тяготы внутри и девушку, мирно спящую на своём диване. Ничего не понимающий, кудрявый сжал ладони в кулаки, злясь на весь мир, на самого себя в первую очередь. Ему хотелось, чтобы всё было как раньше, чтобы не было никакой Веры, чтобы никто не ебал ему мозг попусту, чтобы он просто воспитывал скорлупу, пусть и не самыми гуманными методами, чтобы они с Кощеем как раньше бухали на выходных, чтобы Маша таскалась за ним, унижаясь. Валере не нравились все эти перемены, ему была по душе стоячая вода, и всё равно, что она уже зацвела, зато была теплой и уже родной.

Его черты лица не теряли жесткости и властности, а вот душа его билась внутри грудной клетки раненной птицей, моля о помощи, моля показать свою слабость, моя стать самим собой.

Тут его как током прошибло: он крутил в руках небольшое серебряное кольцо, которое теперь обосновалось у него в глубоком кармане спортивок, которые были уже прожжены сигаретным пепелом. А владелица этого украшения лежала за тонкой стеной, отогреваясь под одеялом. Ровные белёсые зубы Туркина сжались, желваки напряглись и заходит по лицу, ещё одно мгновение и он бы погнул несчастный металл, изуродовал бы его, выкинул бы его, вымещая всю злобу на нём одном, точно оно было виновато во всём вокруг. Всё его нутро задрожало от непонятной ненависти, возросшей сейчас в нём из неоткуда, и беспомощной злости, не видящей выхода наружу.

Но возвратить кольцо он даже не подумал. Теперь это его кольцо. И ничьё больше.

И минуты потянулись друг за другом, совершенно не торопясь, а даже растягивая время как резину, нарочно замедлив всё вокруг в несколько раз. За окном тяжёлые облака грозили обрушиться на Казань нещадной метелью, заметающей всё, даже самые потаенные уголки и улочки города, проникая своим морозом даже в самые искренние и чистые души, не заляпанные грубостью и жестокостью.

Парень уронил тяжелую точно чугунную голову в сухие руки, поставленные на локти, и прикрыл веки, надеясь, что если он не будет ничего видеть, то и мыслей, копошащихся и шуршащих у него в голове маленькими, везде снующими, проворными мышами, которые были заражены идеями и размышлениями о том, что никогда не происходило с ним.

Он смотрел просто переде собой, упираясь закаменелым взглядом в скатерть, порванную на углах от частого трения. Он просидел так секунду, а может и вечность, он сам не понимал зачем он тут сидит, зачем согласился приволочь девушку к себе, зачем не остался на кладбище, чтобы поговорить с родными, зачем всё это. Она же ему не нравится. Он же для неё чужой.

***

Механизм, управляющий безвольными стрелками часов, указывал на половину восьмого, когда заплывшие в отёках серые глаза начали неспешно разлепляться. Мелкая и горячая испарина неприятной липкостью оседала на тонкой коже, а по глотке будто насыпали песок, настолько там было сухо, девушка даже не могла выдавить из себя хоть полу звук досады и обиды, сидящий у неё в груди.

Вера лежала тихо, абсолютно не двигаясь, всей своей душой надеясь, что так на самом деле выглядит мир, недоступный живим людям, что это не чья-то квартира, что она сейчас не дышит, что всё это её предсмертное ведение, но потолок с обвалившейся штукатуркой, сквозняк от открытого настежь балкона, тяжелый и грузный плед, придавливающий её почти невесомое тело к старому дивану, твердили ей обратное - она жива.

Русая заплакала от бессилия, горячие струйки слёз на так хотела освободиться от всего мирского, но судьба вернула её в мир, который она презирала и горячо ненавидела. Её нижняя губа слабо подрагивала от язвенного жжения на коже, а глаза были застланы плотной пеленой разочарования. Погода на улице подстать состоянию девушки: метель завывает меж деревьев, утаскивая за собой счастливые и яркие улыбки, снимая с людских языков слова о нежности и любви, которые больше никто не услышит, так и девчушку просто трясло от того, что она не может найти в себе хоть каплю того тепла и трепета, которых всегда было в избытке. Сероглазая чувствовала себя неполноценной.

Не чувствуя собственных рук и ног, Вера даже не старалась пошевелиться, понимая, что её отдых в снегу сильно сказался на её и без того ослабленном организме.

В коридоре заскрипели доски, предупреждая русую о приближении хозяина квартиры. Шаги были медленными и неторопливыми, потому то Желтухина надеялась увидеть какую-то добрую старушку или старичка. Дверь в её комнату с неожиданной силой распахнулась, запуская внутрь тонкие нотки горького кофе и пахучего табака, забивающие нос девчонки своей вездесущностью.

Перед ней предстал Валера, сонный и растрёпанный, в какой-то подранной футболке и старых затертых тряпичных шортах, которые повидали многое и даже больше. Его густые брови взмыли вверх, когда им были замечены слезы Веры и то, что она находится в сознание.

— Ну чё? Очухалась? — без каких-либо эмоций бросил Туркин, прямо смотря на девушку.

Мужской голос неожиданным порывом влился в её уши, заползая в самую подкорку. Вера не произнесла ни слова в ответ, сжав ладони, усеянные трещинками и покраснениями, в кулаки, зажмурившись от не самых приятных ощущений. Она не хотела отвечать, прекрасно зная кто это.

Валера даже не усмехнулся, наблюдая за действиями сероглазой. Ему вроде было всё равно, но какие-то далёкие и очень слабые искорки чувств, полностью чуждых ему чувств, запрыгали в глубине души, едва различимые.

— Тебе чё, по батареям дали?* — зачем-то выпалил  кудрявый.

Девушка не одарила его даже взглядом.

Туркин, решив, что полу живая девчонка, к тому же родная сестра главы другой ОПГ, ему в квартире не нужна, сразу набрал в место, которое стало ему настоящим домом, надеясь на то, что телефон поднимет именно Суворов. 

Машинально набрав на колёсике знакомые цифры, режущие слух гудки стали греметь из трубки. Звонил он в качалку, помня, что ещё и Вахит попросил отчитаться о  неожиданной гостье Валеры.

— У аппарата. — раздался строгий голос именно того человека, который нужен кудрявому.

— Здорова, Адидас. — слегка хрипя заговорил зеленоглазый, опираясь бедром на столешницу, где стоял стационарный телефон. — Передай Зиме, что кое-кто в себя пришёл.

Повисло недолгое молчание.

— Кто в себя пришёл? Вы там уже вдвоём куда опять вляпались? — через каждое слово старшего сквозило недоверие и даже злость, пока скрытая за несильной грубостью.

— Он тебе всё объяснит. — размазано ответил Турбо, не забывая о том, зачем позвони. — Наташа ещё работает или уже в общагу свою съебалась?

— Ты же знаешь, что я — резко заговорил Суворов, собираясь соврать парню на этом конце провода, но был прерван кудрявым.

— Ты мне под целку не коси*, у тебя с Рудаковой контакт налажен. — не отступал Туркин, серьёзно продолжая гнуть свою линию и зная всё и даже больше. — Так она ещё в приёмке?

Владимир упёрся рогом, пытаясь добиться от зеленоглазого, зачем ему резко понадобилась Наташа. Первое, что пришло в голову Суворову было связано с тем, что Туркин действительно снова влез в передрягу, избив какого-то пацана чуть ли не до смерти.

Атмосфера накалялась, закипая как вода в чайнике, и Валеру начинало откровенно раздражать то, что Адидас просто не может ответить на вопрос, не удушив его осуждением и лишними восклицаниями.

— Заебал. — коротко бросил в динамик зеленоглазый, с силой бросая трубку на её место. — Значит сам разберусь.

Парень развернулся на пятках и пошёл переодеваться.

Ему не хотелось возиться с девушкой, как с маленьким ребёнком, но и бросить её сейчас в таком состоянии он просто не мог - совесть не позволяла, так он себе это объяснял, но совести у него не было никогда.

Вечер обещал быть интересным.

—————

Дать по батареям - сильно избить, преимущественно в живот и грудную клетку.

Косить под целку - врать, притворяться незнающим.

—————

Всех с наступившим Новым годом! Спасибо за то, что продолжаете следить за моей историей, мне это безумно важно! Крепко-крепко всех обнимаю!