Вера

От Валеры

————————

Я попытался одним движением сесть, поднявшись, но две пули, внезапно заострившие свои концы, ещё сильнее вбуравились в меня, встретившись с такими твердыми, но сейчас беззащитными, костями, облепленными и мышцами, и сетью кровеносных сосудов, и сухожилиями, и ещё Бог знает чем. На адреналине, разбавлявшем мое удрученное состояние, я почти вскочил на голый лед, принимая устойчивое положение, но грохнулся обратно из-за пронзительно-оглушающего звона в ушах и расплывающихся, мутных картин мира, которые грязными омутами плавно, но от того только сильнее и безумнее мазались у меня перед глазами

Я ударился затылком и спиной, слыша неприятное похрустывание за мной. Рваная и хлесткая боль разразила в миг позвоночник. Я прочувствовал каждый позвонок пронизанный гулкой болью, распластывающейся по мне огромнейшими волнами.

Наверно было громко. 

Звуки все померкли, словно и не умели люди разговаривать, словно невозможно было уловить ухом хоть малейший шорох природы, словно всё мгновенно ускользало от слуха человеческого, словно кроме звенящей тишины никого в мире и не было.

Адидас младший, до этого пытающийся развязать хотя бы одного из пацанов, с диким ужасом обернулся на меня, в ту же секунду опомнясь и бросившись со всех ног в моем направлении. Пацаны были всё ещё связаны, а его ещё ребячьи глаза с навязчивым и клейким чувством полной обезоруженности метались, разрываясь в оказание хоть малой, но посильной помощи, между мной  и родным братом.

Марата брови совсем ещё наивно и по-ребячьи взлетели вверх, очевидно ища поддержки хоть в ком-то. Он, и многие другие пацаны, оказались совсем ещё инфантильными и беззаботными. Они дети. Им пока не место в этом сумасшедшем городе и этом безумном времени. Я, опомнившись, скомандовал младшему:

— Помоги — второе слово застряло у меня на самых губах, удерживаемое моей слабостью и отчаянием. Я должен это сказать. Ему нужнее, чем мне. — Вове.

Адидас сможет хоть что-то придумать, а я уже как овощ.

Осипший голос резал воздух хлеще самых острых ножей. Но это было так необходимо им сейчас. Они должны были знать, что несмотря на такое состояние их старшие всё ещё так же сильны и не оставят их.

Суворов младший с отчаянием в душе и в зарницах бросился к брату. Я упустил его из поля зрения.

Глазные яблоки так и норовили закатиться внутрь, показывая миру свой идеального оттенка белок и утверждая то, что они тоже имеют свое мнение, которое должно быть услышано. Разум так и сыпался под ужасающими, постоянно накатывающими, безумными и парализующими одами тотального краха и практически предсмертной агонии, до предела заполнявшими моё изнеможенное тело, которое начало буквально терять свои очертания.

Я не чувствовал правое плечо, куда прямиком угодила первая пуля. Точнее чувствовал. Даже слишком чувствовал. Руку жгло так, будто она прямо сейчас сгорает синим пламенем и пепела даже не пожелает оставить за собой. Плечо подрагивало от дикой боли и хотелось уже с концами вырвать руку, дабы избавиться от этих мучений. Мышцы постоянно сокращались, абсолютно неуместно готовясь к драке или удару, а снег подо мной всё больше походил на место жестокой бойни: он окрашивался в бордовый цвет, так отчаянно напоминавший зимний закат перед особенно морозным днём, который вытрясет из душ людей остатки всего человеческого и святого - во мне и так уже ничего не осталось, только зудящая и бьющая по ребрам гулким отчетливым и причудливым ритмом безжалостная и эгоистичная пустота.

Злость мешалась с болью в моём теле, мешалась с быстрой, живой кровью и дегтем, олицетворявшим всё плохое во мне, превращаясь в вязкую практически черного цвета жидкость, которая бежала с немыслимой скорость по моим венам и артериям, но я только лежал на снегу, замечая лишь редкие маячившие перед глазами огни мигающих тусклым тепловатым светом фонарей.

А снег всё струился легкими потоками с неба, как патока капает на язык маленькому ребёнку, с неподдельным восторгом пробуя эту сладость на вкус, только снежинки я на вкус не пробовал, а изо всех сил пытался глубоко дышать, пытался остаться в сознание.

Пули, режущие меня уже изнутри, сжимались пульсирующей плотью, которая была порвана до самых костей. Неровные кроя зияющих во мне, но к сожалению ни первых и видимо далеко не последних, ран продолжали истекать юшкой, безжалостно пачкающей собой всё вокруг без особого разбора.

И тут в моё уставшее и истощенное сознание, как пила, врезалась ужасающая мысль: «Эти пули могут стать последними в моей жизни. Лягу я вместе с родителями.»

До этого момента я был охвачен лишь злобой на Желтого, а теперь это противное и липкое чувство не обошло меня стороной.

Тревога. Страх.

Тревога тут же укрыла меня своим плотным одеялом, загораживая любой обзор, сжимая до посинения мою и без того слабую грудную клетку, которая вздымалась часто и неглубоко. Страх смерти неожиданным порывистым северным ветром забрался в меня, гуляя по телу как по своему дому, наполняя с ног до головы, оставив без возможности надеяться на своё относительно счастливое будущее.

Мысли стали метаться в голове, пытаясь придумать какой-никакой план действий по моему спасению. Сознание шло кругом, игнорирую мои мысленные, но напоминающие малозаметный мышиный писк, призывы к тому, что сейчас ни в коем случае нельзя лишаться рассудка и падать совершенно без чувств. Мне же хуже потом будет. Мне тогда уже никто и помочь не сможет.

Мне захотелось жить. Захотелось жить так, как не хотелось никогда. Я почувствовал острую необходимость в любви, ненависти, злости, улыбке, смехе, горечи, непонимании, доверии и даже мечтах.

Захотелось заплакать то ли от беспомощности, которую я никак не мог признать, то ли от страха остаться в одинокой темноте. И то, и другое выбивали меня их колеи, нет не выбивали, а сносили, как бы иронично не звучало, острыми и всегда прилетающими в цель пулями.

Сбывались мои ужаснейшие опасения и детские кошмары, всплывали гадкие воспоминания, жалкими щенками, скулящими у меня в груди:

Я снова маленький. Снова сижу у подъезда моей бабушки. Снова обнимаю уличного кота, мурчащего у меня на коленях. Короткие пухлые пальчики прочёсывают черную, как смола, шерсть. Я мечтаю забрать этого кота к себе домой, делить с ним всю жизнь, обнимать его и кормить. Тонкие губы растягиваются в светлой лучезарной улыбке. Солнце мягко укутывает нас двоих своим теплом и заботой, даря наивно-безграничные надежды на то, что весь мир открыт моим блестящим детским глазкам.

Но эти надежды были с размаха разбиты злой теткой судьбой.

Умер этот кот. Умерли родители. Умер дедушка.

Во всём мире остался лишь я и бабушка. Она наверно сейчас опять сидит у телефона и ждет моего вечернего звонка. Она даже не обидится, когда трубка вновь не затрещит весёлым звоном, который вдохнул бы в неё новую радость. Она даже не забеспокоится, прекрасно зная, что я позвоню ей завтра с утра и расскажу почему не смог поговорить с ней вечером. Она с улыбкой всё выслушает и грустно вздохнет. Она знает, что я почти взрослый. Она знает, что я слишком рано вырос. Она знает, что никак этого было не избежать. Она знает, что её однажды не станет. Она знает, что придется оставить меня совсем одного. Она всё знает.

Но смогу ли я перезвонить ей с утра? Смогу ли слабыми пальцами набрать знакомые цифры?

Я неосознанно подписал себе смертный приговор, кинув последнюю горсть земли, робея перед своими же мыслями и догадками.

Я слышал свой внутренний голос всё меньше, хотя тот вопил, что есть мочи, только бы быть услышанным и замеченным.

Живот в миг разболелся ещё сильнее. В него как будто кто-то со всей силы ударил, а затем ещё раз и ещё. Пресс мой беспеременно дрожал, будто нарочно выплескивая всё больше крови из меня.

Меня словно убивал мой собственный организм.

***

Noise MC - Моё море

Меня наконец-то выписали.

Был ли я рад?

Однозначно.

Но эта радость душила меня незажившими швами, которые превратятся в грубые шрамы не столько тела, сколько души.

Но шрамы же украшают мужчину. Ведь так?

Я не особо удовлетворенный и довольный выходил из дверей больницы с сумкой наперевес, уже успев кинуть пару заразительных и обольстительных ухмылок на молодых в накрахмаленных халатах медсестриц, мигом менявшихся во взгляде с растекающимися на пол лица улыбками. Честно? Я не старался их так отблагодарить за недельный труд надо мной, никто из них мне не приглянулся и даже мне не хотелось попрактиковаться в заигрываниях.

Я просто хотел быть уверен в том, что я, даже таким покалеченным и откровенно неухоженным, до сих пор нравлюсь девушкам, кроме Маши, бесконечно находящейся под моим боком. Мне это было нужно, чтобы почувствовать себя живым и настоящим.

У ворот мелькнула кроваво-красная машина старшего, отчего моё лицо исказила неприязненная гримаса, а в сознание всплыло недавнее воспоминание о его визите.

***

Мужчина с мелкими взъерошенными кудрями уверенно открыл дверь в палату 213. Как только он вошел в комнату, воздух точно наэлектризовался. Его густая энергетика тут же едким смогом незаметно скользнула в четыре светло-зелёные стены с потрескавшейся краской и покосившимися кроватями и тумбами. Остальные пациенты, до этого момента весело проводившие время за незамысловатыми играми, неосознанно умолки, едва поглядев на хмурого Кощинского. Все ощутили то, что этот брюнет не имеет ничего святого за душой и лучше не привлекать к себе внимания.

Только лишь Туркин лежал на левом боку лицом к стене, размеренно дыша и смотря на посеревшие от времени больничные простыни, совсем никак не отреагировав на глухие шаги.

Он чувствовал всепоглощающее ничего. В груди тянуло и ныло, но причин не было - он созвонился с Антониной Борисовной, которая так и не узнала о том, что её внук находится в травматологии с пулевыми ранениями.

В зелёных глазах было также пусто, будто он отдал кому-то все свои эмоции, в ответ забирая эту самую сосущую пустошь. Валера никогда не забудет это чувство.

Безнадёжность.

Словно он лежит не в больнице, откуда сможет выйти через два дня, а в гробу, который его уже не выпустит. Словно для него в последний раз светит солнце, а он не радуется - не нужно ему это солнце.

Никто ему ненужен. И он, видимо, никому не нужен.

Хотя, наверно, было не так.

Он хотел, чтобы ему был кто-то нужен. Он хотел знать, что нужен кому-то.

Он чувствовал то, что ему не хватает рядом человека. Теплой руки. Родного запаха. Мягкой и снисходительной улыбки. Полного принятия.

Маша приходила к нему. Сидела у его головы часами, перебирала упругие кудри, обнимала, сжимая ровно в месте швов на животе, но, конечно, не специально, шептала что-то на ухо о любви, лежала рядом, без пауз треща обо всем на свете, заискивающе заглядывала в глаза с надеждами на великое счастье с опустошенностью его серой души. Валера кивал на все её наивные и глуповатые рассказы, так же смыкал руки на её плечах, говорил, что тоже её любит. И так по кругу. Изо дня в день. Но она заполняла хотя бы на одну четвертую полость в нем. И он был благодарен ей за то, что она делает.

Авоська, доверху набитая какими-то яркими цитрусами, которые сейчас были более серыми, чем соседнее здание, грохнула от хлипкую тумбочку, тут же зашедшуюся в треске и тряске, а тонкий и промятый матрас прогнулся под весом Константина ещё сильнее. Его тяжелая ладонь опустилась на крепкую спину своего супера. Тот даже не вздрогнул.

— Что-то ты рано ко мне приехал.— едкая колкость сорвалась с острого молодого языка, а голос его напоминал настоящий металл.

Кощей вздохнул, пропуская горячий воздух сквозь зубы и произнося в ответ:

— Как только я смог, так и приехал.

Валера лишь иронично усмехнулся на этот ответ старшего. Он, тот кому разрешена такая фамильярность и критика автора абсолютно в любом виде, потому что сам Кощей разрешил младшему высказывать любое мнение, а сейчас сам вкушал плоды-последствия своих же разрешений.

Дальше незамедлительно прозвучало оправдание, которое вроде должно было смягчить недовольство Туркина:

— Мне не проще, чем тебе. Скакать с горящим задом по городу и с зашитой ногой тоже не комильфо, так-то. Да и Желтый не самый простой тип, сложно было с ним разрулить без лишних терок. Всё и так по пизде пошло.

— Ты сам виноват. — цинично уколол холодным тоном зеленоглазый. — И если бы Вова позавчера не влез в твой базар с Домбытовским, то вы бы не просто на триста р не встряли: мозги бы вам на пару Колик и Лапоть — при упоминание последнего кудрявый скривился от того, что ему до сих пор было страшно и отчасти стыдно за ситуацию с его сестрой, ведь он тоже приложил свою руку. — расхуячили по щелчку Желтого.

Зубы Кощинского заскрежетали от того, что супер был прав, но признавать этого он никак не желал. Адидас, сбежавший из врачебного здания, действительно пару дней назад почти мирно решил один из насущных вопросов Универсама, как оказалось Суворову нужно было лишь успокоиться.

Владимиру удалось невиданным образом смягчить гнев Желтухина, сославшись на то, что весь план принадлежал ему, ответственность несёт он сам за всё случившееся и он готов ответить за произошедшее.

Адидас отделался малой кровью: только пару синяков и счётчик, что в нынешних обстоятельствах было лучшим исходом. Два часа разъяснений и избеганий прямых извинений были потрачены не зря.

Точнее сказать, милосердие Веры и спасло Универсам. Если бы у сероглазой сердце не болело за всех и каждого, если бы она не оказывала сильного влияния на брата, если бы не слова и почти слезные моления младшей Желтухиной о том, что Универсамовские уже и без того натерпелись, то сейчас бы была уже самая опасная и масштабная война сильных ОПГ.

Кощей молчал, мысленно соглашаясь с каждым словом Турбо. Молчание уже затянулось, и Кощинский серьёзно стал жалеть о том, что вообще приехал, хотя и не приехать он не мог.

***

Я размял шею, пытаясь таким образом скинуть с себя напряжение и едва слышные отголоски поднимающейся во мне злобы. Ну

Всё же он мой автор, и я обязан его слушаться. Таковы правила.

Навстречу мне выбежал Марат, который часто приходил с Зимой и старшим братом. Мелкий знал, что объятия я на дух не переношу и виснуть на мне без причины никому кроме Маши не позволяю, но в последнее время даже её прикосновения я терпел через силу, потому Суворов с огромной радостью в глазах пожал мне руку и вырвал у меня сумку, подталкивая к машине, в которой сидел Кощей, устало глядя вперёд, так и не подняв на нас взора своего.

— Турбо! — восхищенно воскликнул Адидас, отпуская мою руку. — Ну как ты?

Я на силушку приподнял уголки губ, без сильных эмоций выдавливая из себя слова:

— Да ты и так всё знаешь.

Мы небыстрым шагом дошли до машины, перекидываясь радостными от встречи взглядами и остановились. Маратка пошел к задней двери, ловко открывая её и запрыгивая внутрь с моей сумкой. Мне же не осталось ничего, кроме как сесть на пассажирское.

Я нехотя открыл дверцу и меня сразу же обдало теплым воздухом с ароматом горьковатых мужских духов. Я медленно забрался в салон, хлопнув дверью и открыто уставился на старшего. Тот был мрачнее тучи, но постарался показать мне подобие улыбки.

Мы обменялись рукопожатиями, и тут до моего слуха донеслось слабое «Я рад, что тебя выписали». Голос Кощея не походил на его собственный, так как в нем смешались все чувства принадлежащие ему и получился невнятный комок интонации, которая выражала всё и сразу и в то же время абсолютно ничего. Мы тронулись.