Вера

Земфира - снег идет

От Веры

—————————

Я схожу с ума.

Сердце гулко бьётся в груди, и я, ловя его ритм, начинаю так же быстро и отрывисто дышать, чтобы дать себе понять, что это все взаправду, что это не мой очередной глупый кошмар, от которого я просто проснусь в холодном поту.

Мысли об ужасном исходе посеяли свои зерна в почве моего сознания, и те необычайно быстро начали давать свои всходы. Мои глаза бегали по салону в надежде за что-то уцепиться. Мне нужна была нейтральная деталька, о которой я могла просто поразмышлять, а не поддаваться тяготам нынешнего бытия и мыслить исключительно негативно.

Я хотя бы чувствую себя живой. Я хоть что-то чувствую за последнюю неделю, а не просто живу от шести тридцати утра до десяти вечера.

Страх тоже хорошо. Даже такой страх. Я бы сказала вездесущий и всеобъемлющий. Я сижу на заднем сидении натертых до идеального блеска белых Жигулей.

Меня насильно сюда запихнул Вова, грозно зыркая с такой ненавистью, что казалось будто он готов задушить, и не обратив особого внимания на меня. В его глазах на долю секунды мелькнуло что-то вроде далекого-далекого сожаления, тщательно сокрытого от злых посторонних глаз непоколебимой стеной обороны, выстроенной вокруг его мыслей и души.

Но он не такой. Я знаю. Я уверена. Просто.... Просто сейчас так складываются обстоятельства. Я уверена, что он не хотел состоять в ОПГ. Он же хороший. Ему просто не дали выбора, его же вынудили это сделать.

Он же не со зла? Ведь так? Он на самом деле не хотел мне делать больно. Это всего лишь издержки.

Такие мысли роились в голове неровными строями. Они заходились в быстрых и неизвестных мне танцах, с бешеной скоростью кружа моё сознание во все стороны, которые только можно было представить.

Следующим пунктом для моих размышлений стал шрам на руке кудрявого.

Совпадение ли это? Или может знак самой судьбы. Только нужно его правильно истолковать. Всё не так очевидно, как кажется на первый взгляд. Кости, уже давно всеми забытые и зарытые в заледеневшую землю, тут же начнут обрастать мясом, если я начну подкапывать туда, куда указывает сон. И всё это не просто так.

Шрам же не просто так появился у парня. Ну не может быть просто такого совпадения. Не может всё так сойтись в один момент. Так же не бывает.

Я не понимаю значение сна. Я не вижу, да и если честно, то не очень хочу видеть нашу с ним связь. Мы из разных миров. Он другой. Он меня не поймет. Ему не нужно меня понимать. У него другие интересы. Он чужой. Он беспринципный. Он страшный.

Эти мысли отвлекали меня от того, что окружало меня повсюду. Отвлекали меня от того, что всем на меня всё равно, что я для них инструмент давления на брата.

Крупная дрожь не покидала моего тела. Кожа покрывалась холодными бугорочками, которые так и не хотели покидать меня, они точно впитались в меня, въелись так, что ни один хирург не сможет вытащить. Они уже стали частью меня, частью моей личности. Точно я не могу жить без них, дышать без них.

На передних сидениях о чем-то своём беседовали Вова и, как я уже запомнила из разговоров, Валера. Их приглушенные, но до предела накаленные голоса лились рекой. Они заполняли собой всё пространство. Обволакивали холодом отчужденных прикосновений и взглядов. В один момент их вроде непринужденные разговоры заставляли душу леденеть, вслушиваться в каждый звук, ища хоть намёк на опасность, ища подтверждения того, что они злы и безумны, а в другой уже казалось, что они обычные парни с обычными мечтами и не такими уж и грандиозными целями, которые очень неудачно попали в передрягу, откуда всеми силами пытаются выбраться.

Но что из этого правда? Кому в этом злом городе можно верить? Кому можно довериться? Кому можно показать свою душу полностью нагой и изуродованно честной?

Верить можно только себе.

Это единственное, что я поняла за последние несколько недель. Я здесь одна. И за всё отвечаю только я. Только я. И никто другой.

Пальцы, температура которых практически сравнялась с температурой воздуха на улице, без перерыва подрагивали, а за ними начинала трястись и вся ладонь. Я несколько раз сжала и разжала руки в кулаки, а потом активно встряхнула их, надеясь, что тремор прекратится.

Но он не заканчивался. Как и паника, неожиданно начавшая с бешеной скоростью расти в груди, сжимая ребра и грудину так, что становилось тяжело дышать.

Я перевела уже помутившийся взгляд на свои руки. Я долго всматривалась в них в безнадежных попытках понять, что всё-таки не так. Пальцы всё также дрожали, ладошки всё также потели.

Взор мой привлек средний палец левой руки. На нём ничего не было. Сквозь пелену ярких чувств страха и ужаса я увидела на тонкой коже глубокий след от хрупкого металл. Серебряное колечко. Одно единственное кольцо, которое у меня было и которым я дорожила больше своей жизни. Оно было последним напоминанием об отце. О том чудесном мужчине, который растил меня, любил и лелеял, который души во мне не чаял, который не врал мне, который оберегал меня от зла.

Я не снимала его подарок никогда и ни при каких обстоятельствах, как и серебрянные серёжки с мелкими фианитиками. Это был небольшой набор, подаренный моим папой мне на прокол ушек. Это было в восемь лет. Тогда он был ещё жив. Тогда он ещё не знал о раке легких и надеялся, что проживет минимум до восьмидесяти, выдаст меня замуж, женит Вадима, успеет понянчить и внуков, и даже правнуков.

Он был лучшим человеком в моей жизни. Он был мне роднее мамы. Он впервые показал мне лошадей и козочек, научил меня во всем видеть прекрасное, закладывал в меня бесконечную доброту и нежность. Он вырастил из меня хорошего человека.

Прости, пап, что сейчас я теряю твой свет. Ты мне нужен теперь. Как никогда раньше. Как никогда позже. Мне не хватает твоего странного анекдота и теплой улыбки. Мне не хватает всего тебя. Прости, пап.

— Снег идёт. — одними сухими губами произнесла я, мало помалу чувствуя, как почти безжизненные и даже потрескавшиеся в некоторых местах щеки обрамляются едва ощутимыми, но такими обжигающе-горячими слезами. Огненные капельки стекают вниз, прокладывая лавовые дорожки, по которым, в след за первыми слезинками скатываются следующие, и следующие, и следующие.

Маленькие ручейки, проложенные единичными капельками, стали разрастаться почти в полноводные реки. Домашнее платьишко над грудью стало покрываться мокрыми пятнышками, становящимися фигурами моей бесконечной слабости и стеклянной, но уже разбитой вдребезги сломленности.

Одна потеря бесконечно драгоценного колечка добила меня. Всё. Собирать больше нечего. Внутри меня зияющая холодом и морозом пустота с краями, усыпанными моей запекшейся кровью. И ничего больше.

Как жить дальше?

Как жить дальше?

Как жить дальше?

Как жить дальше?

Папы нет, мама думает только о Вадиме и том, как ему угодить, брат оказался убийцей, Наташа так же разбита, жених её везёт меня не пойми куда и даже ухом не ведёт, друзей у меня нет. Я одна...

Правая ладонь уже со всей силы обхватывала средний палец левой руки и тянула его вверх, точно пытаясь оторвать за ненадобностью. Мол нет кольца, тогда и палец мне этот не нужен.

Говорить с парнями я даже под прицелом пистолета не стала бы. Они сейчас для меня хуже предателей Родины.

Я четко и ярко ощущала, как слезы уже довольно толстой пеленой легли на моё лицо. Солёная жидкость оставалась на коже, не впитываясь. Мой правый глаз заходился в немыслимой дрожи, а острые ноготки впивались запястья, сцепленные между собой почти мертвой хваткой.

Кто я?

Возник вопрос сквозь истерику, разгорающуюся огромным ярким пламенем, пожирающим меня изнутри. И я знала на него ответ. Честный ответ.

Никто.

Я ничего не добилась и не смогла, не сберегла память, рассорилась с близким человеком, не смогла за себя постоять, не смогла защитить Рому, пусть он и сам не лучше брата моего.

Я бессильная.

Я слабая.

У меня никогда не было ни стержня, ни характера.

Огромные хлопья приземлялись на блестящее стекло и сразу таяли, стекая вниз быстрыми капельками. Они тоже несвободны.

Даже у снежинок есть предназначение. Они должны упасть на землю, укрыть её белым покрывалом. Они ведь тоже должны. У них же никто не спрашивал, чего они хотят. В них это заложено. Они не могут по-другому.

А я?

Я тоже не могу. Уверенности не хватит. Знаний не хватит. Сил не хватит. Возможностей не хватит.

В конце концов, меня не хватит. Я и так уже закончилась. Куда мне уж сопротивляться.

А я только что поняла, что окончательно в себе запуталась. Я уже не уверена в том, что выбирала раньше.

Были ли это мои выборы? Всё, что я делала до этого дня разве правильно?

Или всё это было надиктовано кем-то, запущено в мой разум невидимым удушающим газом, парализующем пеня и мою разумную действительность.

Пап. Я не смогла и не смогу. Во мне нет того, что есть в тебе. В тебе есть правда и истина. В тебе есть крепкая опора. А мне самой нужно на кого-то опираться.

Если ты существовал вопреки, если ты меня учил самостоятельности, если ты меня учил отстаивать то, что я считаю верным, если ты верил и, надеюсь, веришь в меня, то я твоё главное разочарование. Я не могу отстоять свою правоту, на литературных спорах у меня оканчивается вся способность что-то доказывать. Я только и могу анализировать поступки книжных героев. На этом всё.

Матери я поперёк ничего сказать в важных вопросах не смогу. Со всем соглашаюсь. Брата слушаюсь, ведь он старше, должен знать как лучше.

Не смогла я ничего. Заперли меня в себе же. Посадили меня в свою скорлупку и заколотили сверху гвоздями, закладывая в меня то, что это был мой выбор, что я решила так сама.

А может я просто надумываю. Может и мама, и Вадик просто меня оберегают и хотят как лучше, а я тут из себя Бог весть кого корчу. Нельзя так.

Пейзаж неизбежно сменялся. А я снова была не способна на что-либо повлиять. Я снова марионетка в чьих-то руках.

Резкое торможение. Я со всей дури впечаталась носом в кресло водителя.

Спереди сразу за копошились. Стали открываться двери, кто-то матерился и кричал. Все звуки, взявшиеся точно из ниоткуда сплетались в единую несвязную какофонию, давящую на уши с такой силой, будто барабанные перепонки сейчас лопнут.

Я слегка прохныкала, отстраняясь от очень неприятно пахнущей кожи и закрыла лицо ладонями. Пальцы от тремора постукивали по лбу, а основания рук никак не хотели оставаться в спокойном положении. Я резко вдыхала и медленно выдыхала, даже не думая о том, куда и зачем мы приехали.

Хотя вопрос зачем сразу отпадает. Очевидно Вадим придумал какой-то план по моему вызволению.

Тут со свистом распахнулась и моя дверь. В нос ударил давно знакомый запах развязного цепкого морозца, который сразу же запустил свои когтистые лапищи под платье, обвивая меня тугими цепями. Не успела я опомниться, как сильная мужская рука дернула меня на себя.

Я с писком вывалилась прямиком в пышный сугроб. Снег тут же начал облеплять меня. Голова безвольно откинулась, а слезы на моих щеках тут же прихватило холодом.

Озноб тут же пробрал меня до самых костей. Пальцы, я точно в этом уверена, посинели, а кожа на лице и ушах раскраснелась до того, что можно было об неё спички зажигать. Маленькие снежиночки налипали на меня, тут же таяли от ещё нерастерянного тепла худого тела, и сразу же прилипали новые снежинки.

На фоне галдели много голосов. Все кричали так, будто этот крик последняя надежда на спасение, будто кроме крика нет в жизни ничего.

Не успела я закрыть глаза, целиком погружаясь в теплый и почти родной мир холодного льда, как надо мной нависла громоздкая и обширная тень, полностью закрывая остаточный свет фонаря, совсем не умеющий согревать.

Взглянуть вновь на мир я не хотела. Всё было злым и незнакомым. Незнакомой была и я самой себе. Границы понимания стирались, а собственное «я» размывалось на фоне происходящих событий. Вместо личности представало серое пятно, именуемое Верой Желтухиной.

Чья-то рука нетерпеливо прикоснулась к моему локтю, почти целиком его обхватывая, полностью перекрывая поток любых моих мыслей.

На коже создался огромный диссонанс температур: ещё горячая сухая и видимо мужская ладонь натолкнулась на мою почти оледеневшую руку, в которую она вцепилась.

Промокшая от пота, ткань тонкого платьица была прохвачена мерзлотой и стала колом. Длинные тонкие иголочки, направляемые в меня резкими порывами северного ветра, просачивались мне в саму сердечно-сосудистую систему, заставляя кровь стынуть в венах м артериях, неожиданно и очень резко замедляя биение сердца.

Веки мои были всё ещё полузакрыты. Мне не хотелось видеть что-либо вокруг себя, не хотелось существовать в этом мире, не хотелось, чтобы кто-то знал о том, что я вообще когда-то находилась на Земле. Сейчас я лишь грезила тем, чтобы стать невидимым, маленьким человеком, судьба которого находится за пределами. За пределами великих историй, за пределами самых глобальных событий, за пределами разумов других людей.

Резкий рывок.

Кто-то одним разом поднял меня на ноги и подтолкнул вперёд прямо в спину. Покрытые инеем реснички распахнулись, и в глаза ударил неподдельно яркий, но такой неживой свет. Я ощущала на себе пристальный взор, который пробегался по моим плечам и шее, точно оставляя на них яркие отметины, так и кричащие о том, что мне сделают больно, о том, что мне сейчас будет очень и очень плохо.

А я вновь ничего не смогу сделать. Вновь. Круг опять замкнётся.

Придерживая, вперёд меня вел Валера, а у меня даже не хватало сил как-то противостоять ему. Я слабо дернула рукой в знак протеста, но ощутила лишь то, как ещё сильнее сжались его пальцы. Я слегка проскулила, чувствуя жгучую боль.

Мы довольно быстро приближались к Владимиру, загородившему своей спиной весь обзор. Было почти ничего не видно, и я даже не догадывалась, что за ужас мне придётся пережить в следующие мгновения.