Вера

От Автора

—————————

В помещении ввалился разозленный Адидас. Его красное лицо, до сих пор объятое цепким и колким морозом зимы, ещё сильнее раскраснелось от резкой смены температуры и горячей крови, играющей в его жилах от злости, которая курсировала внутри него с кровью благодаря одному кудрявому пацану.

— Турбо! — безумно взревел Суворов, стремглав подлетая к парню и хватая его за грудки, пока тот вальяжно развалился на кресле и напряженно говорил о чем-то со скорлупой, теснившейся на одном диване. — Тебя кто просил лезть на Желтого?! Ты, ответь мне, тупой?!

Владимир был в святом гневе. Он буквально с десяток минут упустил свою возлюбленную из под пальцев, теряя Рудакову в её же обеспокоенности братом и его здоровьем, в то время пока сам Суворов, в очередной раз, вытаскивал проблемного Турбо из бесконечной кутерьмы и обезумевшего водоворота его катастроф и терок с, кажется, всем блядским миром.

Они вновь оказались по разные стороны баррикад и никак не могли этому воспрепятствовать. Они были просто заложниками обстоятельств, где старший отвечает за младшего, где у сестры сердце болит за брата. И так, наверное, было верно.

— Ты чё? — очевидно напрягся зеленоглазый, стараясь лишний раз вообще не двигаться, чтобы не взбесить автора ещё сильнее. Густые брови сошлись на переносице, а тяжелый ком понимания начал туго спускаться по глотке вниз в самый пищевод, где и встал, сильнее набухая там самыми неясными чувствами.

Парень безусловно понимал, почему злится его старший, почему он чуть ли не пиздит его головой о бетонный пол и почему, в конце концов, он так расстроен. Туркин знал Суворова как облупленного, оттого и мог считать даже самую мелкую и незаметную эмоцию в глазах Володи, которые сейчас просто источали обиду и острую грусть, скрытые за бесконечной ненавистью. Но Валера преследовал лишь свои цели, в которые не входило разрешение ситуации с Наташей в сторону Универсама.

Кудрявый хотел лишь крови Желтухина. Он яро хотел отомстить ему за то, что тот чуть не убил его ближайшего друга, за то, что чуть не оставил его без руки, за то, что весь ДомБыт полностью повесил смерть Лизы на Зималетдинова. Тот безусловно имел к этому отношение, но не настолько, насколько Желтый это выставил.

Зелёные глаза парня были застланы этой идеей, и он не собирался отступать от неё, даже если ему ещё раз придется поймать пулю, пусть даже насквозь, как в тот раз.

— Я чё? — Сквозь первые слова так и сочилось резкое удивление и обескураженность Адидаса. Уже громким, почти оглушительным шепотом произнес усатый мужчина, с силой сжимая в своих руках плотную ткань свитера, которая моментально захрустела под его натиском. — Это ты чё?! Мы должны были поговорить с ним, а не кулаками махать! Мы должны были договариваться с ним, а не укладывать его на лопатки! — вот тут-то он и взорвался низким возгласом, добирающемся до самого сердца через слуховые проходы каждого присутствующего.

— Ты на меня тут не рявкай, я не шавка тебе дворовая. — старался говорить спокойно Туркин, сжимая и разжимая свои руки, тем самым пытаясь облегчить свой гнев, нарастающий с каждой пройденной секундой, и не сорваться в одну секунду. — И не ори. Здесь глухих нихуя нет.

Мышцы его окаменели и начали слегка подрагивать, создавая ощущение того, что кудрявого с головой охватил страх и теперь мурашки ужаса бегают по всему его телу.

— Тебя на возраст давно не поднимали?! — Владимир уже весь трясся от гнева, что было ему абсолютно несвойственно. Обычно это прерогатива Туркина, который сейчас только на первый взгляд был спокоен подобно удаву. — Из-за тебя хер я теперь с Наташей буду! Ты чем, блять, думал, когда въебать старшему другой конторы решил?! И кто тебе на это разрешение давал?! На блатпедале давно сидишь* и думаешь, что умнее всех?!

Из Суворова обильными потоками яда выплёскивалось всё то, что он думал про младшего в данный момент и удержать его никто не мог.

Сейчас они поменялись местами. Всё происходило так, будто Валера и Володя оказались в другой реальности.

Но всё было гораздо и гораздо проще: мужчина рассматривал ту встречу с главой ДомБыта, как возможность отстоять свои права на отношения с Рудаковой, как возможность в кои-то веки урегулировать все личные и не только конфликты с Вадимом, может даже добиться шаткого перемирия, а тут Турбо. А тут опять его выебоны и неудержимые всплески агрессии.

Миша, Кирилл и Альберт, едва дышащие, тихо сидели на диване, как цыплята, ждущие еду, и с огромным удивлением переглядывались меж собой, боясь произносить что-либо вообще. Если бы хоть кто-то из них издал хоть подобие звука, то на всех них сейчас же были бы спущены все цепные псы Суворова, которых он держал в себе очень и очень долгое время.

А Валера, наоборот, вел себя с особым спокойствием только из-за девушки, спящей ровно за спиной усатого мужчины, который так быстро вбежал в качалку, что совершенно не обратил на неё внимания впопыхах. Груда всякой гадости, которая так и хотела повалиться изо рта кудрявого, была сдержана им же самим с колоссальным трудом. Языки злости пылали в его радужках, напоминая всем о том, кем он является, но почти моментально тушились одним лишь намеком на образ дремлющей русой девчушки, которая накрылась пледом по самые уши.

Для него это было в новинку, ведь до этого случая он ни при каких обстоятельствах не молчал и не проглатывал того говна, которое кто-то смел ему высказывать. Он всегда отвечал с ещё большей агрессией и яростью, которым был жизненно необходим выход из тела парня. А сейчас он скрипел зубами, но говорил не на повышенных тонах, сохраняя относительный нейтралитет и пока что не душа голыми руками того, кто посмел не то, что наорать на него, а просто прикрикнуть.

Внутри парня разгорался конфликт, который разрешить ему самому было очень сложно. С одной стороны понятия, которых он был обязан придерживаться, а значит перечить старшему было запрещено, а с другой стороны собственный неугомонный пыл, который буквально лез из всех дыр, шепча и почти приказывая кудрявому заткнуть за пояс Адидаса, который, подумать только, решил наорать на него и отчитать как школьника.

— Ты ничего не знаешь. — строго оборвал Туркин Владимира, который до сих пор стоял перед ним, не отпустив темно-синего свитера. — Не надо лезть туда, где ни в чём не смыслишь.

Усатый стоял в пол-оборота к дивану, но ещё не обращал и не хотел обращать внимание на неестественно большой бугорок на обивке этого самого дивана.

— Это я не смыслю?! — ощущение того, что Владимир своими же руками просто свернёт голову Валере и глазом даже не моргнёт.

Тут он остервенело обернулся на активные шорохи с левой стороны и уставился на Веру, проснувшуюся от криков прямо под своим ухом. Она зевнула, не открывая глаз, и сладко потянулась. Теперь всё казалось ей просто кошмаром, которого никогда не было в реальности. Не было никакой связи Вадима с криминалом, не было никакой дискотеки, не было никакого похищения из «Снежинки». Первые пару секунд всё действительно так и было. Желтухина думала, что это просто плод её больного воображения. И ничего серьёзного.

Девушка пока ещё нежилась, закутанная в холодный плед, не согревающий её от слова совсем. Но сейчас ей казалось всё верным и правильным, легкий морозец не смущал её, а даже успокаивал, придавая ощущение родного дома и мягкой заботы, не так давно утерянных.

Через мгновение в тонкий девичий нос ударил всегда узнаваемый запах дешевой водки, продающейся на каждом углу. Неприятный аромат мерзкими жуками пробирался до каждой клеточки её тела, без предупреждения приводя её в окончательное и трезвое понимание ситуации, точнее частичное непонимание.

Пять пар глаз уставились на неё. Кто-то в немом интересе, кто-то в настороженности, а кто-то в тотальной злости, обещавшей вылиться на девушку с минуты на минуту, если не раньше.

Ярость настолько застлала глаза Суворову, что он уже даже не мог вымолвить и слова, просто пялясь на русую. Агрессия стремительно захлестывала его подобно огромной волне цунами, а затем так же быстро и неожиданно отступила, когда он вгляделся в заспанные черты женского лица. Он узнавал её, миллиметр за миллиметром скользя взглядом по тонкой коже.

Теперь же непонимание прослеживалось в его глазах. Он был просто обескуражен таким нежданным появлением родной сестры Жёлтого на своей практически кровной территории. Уже к этому моменту от него буквально исходила растерянность, окутывая своим томным и липким туманом всех, кто присутствовал в комнате, а туман это сопровождался смрадом кислой-прикислой желчи, уже скапливающейся на уголках губ усатого в виде кричащих звуков, складывающихся в обидные и даже ненавистные слова, душащие без исключения каждого.

Мужчина стиснул зубы и резво обернулся в сторону кудрявого, но поняв, что он здесь точно ни при чем, с какой-нибудь особой злобой, гадко скользящей у него по языку и нёбу, подобно смолистому дегтю, обернулся на трёх парней, не менее растерянно и отчего-го даже стыдливо смотрящих со всей своей душой на Адидаса.

Как только холодный, точно лезвие ножа, взгляд взрослый и строгий Суворова полоснул подростков, девушка остервенело вжалась в диван, потрепанный и прокуренный, на котором виднелись маленькие дырочки, прожженные в ткани обжигающим пеплом сигарет. Глаза её от ужаса вновь выпучились и покрылись тонкой, едва заметной слезной пленкой.

Она очень устала. Устала бояться, устала жить страхом и ужасом, ей просто хотелось успокоения и уединения, а не очередная история, приключившаяся с ней. Первые мгновения её ослабевший ум не помогал ей, подсовывая самые мерзкие мысли, запуская, будто из острого медицинского шприца, в её сознание тысячи едких, отвратительно вязких сомнений и душевных метаний. От страха она не помнила ничего: ни себя, ни мать родную, ни того, как она сумела тут оказаться. Ей мозг требовал спасения, требовал послать под трибунал всех, кто обижал русую, требовал простой защиты и покоя, уже хоть где-нибудь, хоть в могиле, хоть глубоко на дне солёного моря.

Твердый, жесткий кусок стоял у неё в горле, пересохшем и разодранным от криков, которым так и несуждено было выбраться из её глотки, уже давно просящей увлажнения водой иль другим питьём. Её узкие зрачки, превратившиеся в маленькие-маленькие темные точечки, сильно напоминающие налипшие на радужки мух и раздраженные колючим, подобно тысячам стрел, светом безудержно носились по всей маленькой сырой комнатке из угла в угол в поисках той самой защиты, но совершенно не находя её ни в ком и ни в чём.

Лампа, Ералаш и Фантик были под острым прицелом Суворова, выглядящем под освещением тусклой, отдающей желтым лампочки, безумно угрожающе и опасно,и ни в какую не осмеливались поднять своих детских неосознанных глазок на заложницу обстоятельств.

Сам же Владимир не видел, да и если быть честной, не хотел видеть продолжение Вадима, продолжение Наташи, продолжение крови Желтухиных в её, к сожалению, остекленевших, мутноватых зарницах с трепыхающимися светлыми ресничками.

Туркин же вальяжно расположился в кресле, закинув ногу на ногу параллельно полу. Он был единственным, кто дышал здесь ровно и даже отдаленно мягко, чьи пальцы не подрагивали от чрезмерного перенапряжения или страха, кто в предложенных обстоятельствах был сторонним наблюдательным, который без каких-либо проблем мог не соваться в этот неначавшийся разговор и тихо оставаться при своей точке зрения. Его взор был устремлён на Адидаса.

Молчание затянулось. Оно как никогда напрягало и угнетало. И с этим ничего нельзя было поделать. Таков был устоявшийся негласный закон «тишины», по которому все подписавшиеся должны были сохранять в чистой девственности и невинности тонкое безмолвие, точно материю, которая могла порваться от любого неудачного дуновения.

И всякий мысленно размышлял о том, правильно ли всё это. Но этот единый вопрос имел разный подтекст. Любой из них задавался именно этим вопрашанием со своей интонацией и целью. От этого не менялось ничего от слова совсем. Ответов всё также не находилось, а этот вопрос обрастал всё новыми размышлениями, которые было тяжело игнорировать.

————————————

Сидеть на блатпедале* - придерживаться воровских и/или уличных законов и правил.