Рассвет после грозы | starker

Pov. Автор.

Питер Паркер оставался в нетронутом никем молчании в их общей кухонной комнате. День выдался не столь пасмурным, сколько холодным и ветреным. Даже горстка серых облаков не могла оставаться на небе дольше пары минут. Энтони же, в гордом одиночестве, со слегка приподнятой головой прогуливался по облетевшему саду и созерцал, присуще зимнему времени года, видное ледяное дыхание, проскальзывающее меж веток без плодов и листвы. Ивы покачивались и еле ощутимо шелестели последними высохшими листочками без намека на жизнь. Его новенький бежевый сюртук на трех пуговицах с меховым воротничком сидел на нем как нельзя лучше. В руке у него была изящная трость с вырезанной ручкой в виде ласточки. Питер знал, что именно эта трость была привезена из Парижа незадолго до восемнадцатилетия самого Тони. Она была изготовлена из чистого ясеня без примесей, что позволяло ей приятно пахнуть некогда живым деревом. Питер наблюдал за ним из кухонного окошка, когда подходил к газовой плите и помешивал суп из овощей в низкой кастрюле. Он надеялся, что в этот раз баклажаны не пристанут ко дну посуды из-за его невнимательности. Мистер Старк как завороженный бродил по снегу и натыкался на тишину во всем поместье. Каждый шаг становился для него чем-то сродни решению некой проблемы, которая, так или иначе, возникала в его жизни. Энтони хотелось освободить ребенка от мнимых им оков и дать тому полную вольготность, но это было на данный момент просто немыслимым. Для него сталось бы самой невосполнимой потерей уход Питера Паркера из дома. У сэра просто не хватало смелости отпустить его на день или два к патронессе, ему было труднее всего помыслить об очередной непрошеной ночи в проклятом им коттедже. Мужчина проводил по снегу наконечником трости и, мучимый раздумьями, нашел под слоем белой манны покосившийся стул, который, быть может, был вынесен из вестибюля еще в летнее время. Он прижался лопатками к мягкой спинке и подтянул на своей шее желточного цвета шарфик Паркера, надев его только для того, чтобы слушать запах мальчика во время своей якобы полезной для здоровья прогулки. Журить никого здесь нельзя было, ведь каждый был по-своему виноват в замыкании этого хрупкого круга. У рук Питера рассыпана мука, на домашних пижамных штанах, что еле доходили до колен, остались пятнышки от ванильного крема для булочек, кои уже оставались в духовке и ждали своего часа. Ветер погонял Энтони домой и вскоре тот уже находился на ровной кладке крыльца, тихо отворяя дверь и закрывая ее в тот момент, когда снег рассыпался по порогу и коврикам. Повесив сюртук на стойку, и отставив трость в медный держатель, сам мужчина не смог пройти мимо очевидно поникшего и сломленного мальчика на кухне. Он двинулся к нему и нетерпеливым взглядом молил ребенка о прощении, но в ответ получал лишь морозное «нет», и ничего более. Руки его касались горячего тела, губы припадали к задней стороне шеи, но и это не могло разжалобить Питера. Он покорно оставался в родных руках Энтони, но, вследствие внутренней потребности, все же желал избавиться от столь нужной ему близости ввиду гордости. Это сыграло с Тони злую шутку и, на одном дыхании, он обходит юнца и опадает на пол, вставая перед тем на свои колени. Это воистину пугает младшего, чем успокаивает или делает радостнее. Ему более стыдно за такое поведение, и он порывается все исправить.

— Что же ты..., немедленно поднимись! Тони, я прошу тебя, это непозволительно в твоем слое общества. – Питер не может отшагнуть назад, ведь руки старшего легли на его талию и держали последнего в одной и той же позе. Старк оттягивает зубами полы домашней хлопковой кофты с длинными рукавами и вскорости целует кожу чуть выше впадинки на животе, слишком слышно причмокивая.

— Боже, нет, только не сейчас. Ты издеваешься? – мужчина обжигает его дыханием и подталкивает к тумбочке со столовыми приборами, дабы окончательно зафиксировать пойманного птенца и насладиться игрой.

— Захочешь, могу и поиздеваться. – Тони всасывает участки кожи, моментально зализывая их, чтобы точно не было неприятно. Его гложет только то, что Паркер весь, до последнего выдает свою готовность к любым ласкам, хотя не больше трех часов назад он извинялся за испорченную им же бархатную подстилку на бордовом диване в кабинете.

— Тони, любимый, утром пришло письмо.

— Кто адресант? – Энтони пробует стащить с бедер Питера одежду, вцепившись в завязанный узелок ловкими пальцами.

— Зачем тебе камея моей матери? Их носят только женщины, что ты задумал?

На этих словах он вздрагивает и бросает свое дело, между тем сжав зубы до боли в нижней части челюсти. Он выдохнул чуть позже, когда напряжение спало, а накатившаяся потребность плакать отошла на второй план. Энтони спокойно погладил свободной ладонью лобок юноши под двумя оборотами ткани, прежде чем припасть лбом к животу Паркера от досады, совмещенной со скорбью и непрестанными страданиями. Питер омрачился столь скорой переменой настроения Старка, поспешно решая заглаживать вину, ведь в ту минуту он был полностью уверен в своем проступке.

— Мне безмерно жаль, если я посмел обидеть тебя. Скажи мне, что это не так.

Сэр Старк стоял неподвижно, опустив голову так, чтобы не было видно его лица. Этот жест доказал парню, что он сделал явное колкое заявление, в котором, как казалось ему вначале, не было ничего неуважительного или скверного. Питер сел на пол рядом с ним, поднимая на себя его голову, но, только узрев слезы, уже успевшие скатиться за пределы век, юноша ринулся к нему с массой невнятных слов.

— Прошу, не надо. Даю зарок, я больше никогда не посмею так насмехаться над тобой.

— Дело абсолютно не в тебе. – Мужчина встает и молча уходит по лестнице наверх, заведомо зная, что Паркер выключит плиту и побежит за ним.

— Отчего же ты тогда так резок?

Энтони ушел во мрак зашторенной спальни, вставая так, чтобы его отнюдь не было видно. Юноша забегает в комнату меньше минуты позже, оглядываясь и пытаясь найти цепочку от настольного светильника, но его заставляет замереть один только громкий хлопок двери. Единственная струйка света погасла, и в тот момент Питер ощутил на себе пристальный взор подле стоящего Старка. Он мог бы поставить сумму на это, так был он уверен в том, что его откровенно раздевали темными глазами. Раздался щелчок и шумный поворот ключа в замочной скважине. Паркер слышно вздохнул и направился к окнам. Предсказуемо, как казалось Питеру, было то, что его схватят тотчас, за секунды неизбежного проигрыша Энтони. Его несколько грубо подталкивают к постели, сразу же переворачивая на спину. Он слушал родной запах, он видел его совсем близко и желал прильнуть к нему всем своим станом. Запах не был пропитан крепким алкоголем или привычным дымом, запахом табака или клубничных леденцов, нет, увы. От Старка пахло ничем иным, как присущим ему желанием, вызванным наипростейшей строптивостью ребенка. Его распаляла сама игра в подобное контролирование всех действий подростка, каждый его шаг, выдох, вскрик; все это льстило ему непомерно. Одно только упоминание о покорности делалось ему явственным бальзамом, что лился только на сердечные рельефы.

— О чем ты думаешь сейчас? – вдруг спросил Тони, наклоняясь к ушку мальчика. Последний закрывает глаза, осознавая чуть позже, что мужчина вряд ли различит столь незаметное изменение в кромешной темноте.

— Почему именно она? – Питеру показалось, что Энтони закатил глаза от недовольства. Ему было определенно не до подобных глупостей в такое время. Он так и не ответил на заданный вопрос, лишь только после некоторой идеи качнулся назад, начиная снимать с себя домашнюю рубашку. Парень негромко взвыл и свел колени как можно плотнее, порываясь найти выключатель лампы или свою расческу, чтобы хоть каким-либо образом отвлечь старшего от задуманного и, быть может, попытаться сбежать.

— Потому что это ее желание. Ты не принимаешь мои подарки, чем имеешь силу ранить меня. Ты удостоен всего этого, как и я тебя, но ты противишься. Она сказала, что это бы стало тем, что не удалось бы тебе отвергнуть.

— Когда ты видел маму? – слишком поникшим, таким по-детски разбитым голосом, будто бы ищущим только мадонну, спросил юнец, расслабляясь в мужских руках, что вновь касались его талии.

— День назад. Пенсильвания. Давай, распустись здесь, – это должно было сработать мгновенно, ведь только это слово отдавалось у Паркера прошлым, что и могло запросто сводить его трезвый разум к полноценной кончине. Но не в этот раз. Питер вскорости отползает от старшего на пару дюймов и включает свет, заставая патрона в обескураженном виде. Брюнет все еще привыкал к свету в комнате, пока юноша на полном серьезе собрал целый список претензий к нему.

— Что?! – Тони приоткрыл глаза и шумно выдохнул, став еще более напряженным из-за подобных «насмешек» над его телом. Дождавшись, когда спазмы ниже живота сойдут на точное нет, он лег рядом с ребенком.

— Мне не шестнадцать, чтобы ты так издевался надо мной.

— Потерпишь, есть дела важнее эрекции между ног, и если тебе это было доселе неизвестно, то мне тебя очень жаль!

— Паркер! – повысив голос, юнец сразу же прикусил язык, всем своим видом перенимая сторону провинившейся души. — Я не переношу такое поведение, а оно продолжается даже после обговоренного ареста.

— Обговоренного? – вспыхнул Питер, не имея возможности закрыть рот от возмущения, — то есть, тебе кажется, что я дал свое согласие на то, чтобы ты держал меня здесь? Если я имею свою точку зрения, свои принципы и мнение...

— У подростков нет мнения, оно субъективно. Построено только на эмоциональных решениях в трудные для тебя моменты. К примеру: не давать мне, если ты посчитал это разумным решением, что вытекало только ввиду твоей неготовности. Сейчас ты был полностью готов к тому, чтобы принять меня, но в последний момент ты решил, что лучше воздержаться, дабы позлить меня. Это, по-твоему, разумное решение?

— Разумным решением бы было просто дать мне жить своей жизнью. Ах, что бы ты сказал тем людям, что порывались бы отнять у тебя наивную слабость к неизведанному простору, господин Старк?

— И с каких пор я стал тебе низшим по званию? С патрона до господина? Превосходно, Питер.

Юноша изволил рассыпать лишь скорое «полно», чтобы позже исчезнуть из комнаты в считанные секунды, утерев при этом нежеланные хрустальные капли с его щек. Оставшись в своей доныне шумной и жилой спальне, Питер плотно запер дверь и лег на совершенно сырые и промерзшие до последнего перышка подушки и матрац. Его терпению пришел долгожданный, со стороны Тони, конец; ребенок бесчисленно много упрашивал себя самого о выдержке, о чести и мужестве, о том, что стоит остановиться в своих сентиментах, бросить эту чистейшую любовь к черту и начать в конце всего ту страстную жизнь, о которой так много говорил Энтони Старк. Быть независимым от простого упрека, избегая любых склок, он бы мог взмахнуть рукой и изволить уйти к своей патронессе или товарищу-шоферу. В Энтони нет ничего святого, нечего восхвалять его нрав и стать. Нечего восхвалять в нем свет заоблачных созвездий, нет в нем и границ сострадания. Питер неумолимо вцепился в белые простыни и предался печали, дал своей душе волю обдумать всю правду его проживания здесь: он – узник в собственном доме. Но ведь какой же это его дом, если в этой комнате даже нет его фотокарточек? Каков самообман, какое насмехательство над самым юным героем этой пьесы! Quel cauchemar! ¹ Мальчик переживал самую тяжелую игру на его душевных струнах, и только сейчас ему удалось прозреть, увидеть всю постановку, все ее действия с самых лучших мест, будь то хоть сама царская ложа.

— Прошу, помилуй.

Не обрамляет Питера святой нимб, что обычно изображают на иконах, нет, он обыкновенен, прост, но хорош собой и гордится своим происхождением. И Питер исключителен и робок, последний раз его не видели ни в кабаках, ни в ромовых затворках. К чему теперь рыданья, оплот его же веры стал как пыль, веером плеснувшая в глаза, столь сильно и колюче. И кем стал, слугой? Патрульный караул его бы принял на службу? В безмолвном ожидании господ, ему ведь велено сидеть и ждать у проклятой же им двери со златыми ручками, что так часто поскрипывают от тяжести чьей-то ладони. Он не обратится беглецом, ни сорванцом и мелким хулиганом. Ему ведь не пристало петь о жизни за стеклянными дверями комнат с видом на перрон. И все же, его порыв усмирен. Питер не стал проводить время в ожидании, лишь только после пройденного стрелкой часа он поднялся с постели и отряхнул себя от мнимой пыли, словно боясь, что на нем еще осела та щепотка дурости и неизменной кротости нрава. Просидев на краю мебели около тридцати минут вдобавок, Питер Паркер однако вернул себя в прежнее, более лучшее состояние и отправился на светлую кухню, где его ждал недоделанный обед. Закончив с готовкой и вымыв грязную посуду, юношу дернуло в сад, который предстал перед ним сплошной белой обителью чувственности. Старк, будто бы поджидая Питера у самого входа в облетевшую липовую аллею, приосанился, только увидав его на тропинке. Он поспешил к нему, не забывая при этом поклониться в знак уважения. Это было излишне, посчиталось Питеру, но говорить об этом тот не нашел в себе сил.

— Я сожалею.

— Вы не умеете сожалеть. – На дворе стоял декабрь, но морознее декабря в Куинсе стал только тот тон и широкий шаг подростка вглубь безлиственных деревьев. — Вы никогда не умели сожалеть, Вам до истомы приятно делать мне больно своим прогнившим мнением. Я буду умнее Вас, я бы стал тем, кто переплюнул Вашу самонадеянную, самовлюбленную маску, если бы Вы только дали мне шанс высказаться! – Питер, на одном дыхании выкрикнул все его слова, чтобы потом, как завороженный, смотреть на изменение эмоций на лице Энтони. Его переполняло недовольство, это казалось ему вопиющим, но мужчина молчал. Он мог только постукивать наконечником деревянной трости и выжидать, когда милый Питер соизволит выказать недовольство в повторном виде. То ли Тони бранил его в своей памяти, то ли он имел права восхищаться такой открытой дерзостью содержанки.

— Чего тебе угодно, мой мальчик.

Распускалась угнетенная безжалостной хладнокровностью душа, наполнившаяся горьким подобием ромашковой настойки. Цветы увяли, а вкус от них все еще оставался на языке. Питер не чувствовал в своем горле и намека на влагу, все так осушилось после целой тирады без глотка живительного воздуха. Он лишний раз прикладывал к небу кончик алого языка, чтобы убедиться в правдивой сухости своей полости. Сердце его застучало в груди с пущей силой, все горше напоминая ему о том, что его все-таки ждут с продолжением диалога.

— Вы безжалостны, жестоки, Вам нет дела до моих чувств, до того, как я переживал все те нескончаемые ночи, когда Вы брали меня с силой и оставляли томиться в запертой на ключ комнате до самого, будь Вы прокляты, утра! – Старк холодно опадает взглядом на дрожащие руки юноши, возненавидев свою непреклонность. Он возжелал коснуться сжатых пальцев рукой в атласной перчатке с меховой подкладкой, но опешил, когда, узрев на лице мальчика слезы, он тут же услышал в тоне знакомую надменность и смешок.

— Чего же Вы выжидаете, господин? Неужели Вам так приятно наблюдать за моим падением, за моим сокрушением день ото дня? Держать меня здесь, не видя правды, кою знают все, если не каждый. Прошу, сжальтесь.

— Питер, полно.

— Помилуй, ради Бога, хотя бы его послушай, Тони! Если ты любишь, если желаешь меня, то почему так бездумно хочешь моей гибели здесь, в храме твоего горя? Сколько девушек здесь падали на колени и предавались самозабвению? Тони, ответь мне. Неужели тебе так хотелось бы видеть меня таким же? Невозможно разломанным на самые редкие части?

Энтони понимал, что больше он ничего не услышит от Питера. Его голос заставил юношу упасть на колени и забыть обо всем самом ужасном на свете. Он понемногу отходил от удушающей скорби по своей свободе раньше, по тому Питеру, который был схож с кроликом Питером из сказки: сорванцом и законченным мечтателем. Самым неизбежным лучиком солнца, проникающим в зашторенные окна каждый Божий день. Питер не хотел вставать, он отворачивался от проблеска утренней зари, тихой, будто бы послевоенной зори над городом Петра. Тони приподнимает резной рукоятью трости юнца за подбородок, заставляя последнего неустанно смотреть на того с неподдельною печалью.

— Вся твоя любовь – жалкое зрелище.

Питер сжал в руке снежную крупу, привыкая к озябшим пальцам. Он не сводил глаз с Тони, молил его только одним взором, устремленным точно куда-то между деревьев. Ему не давали и шанса опустить голову, так Мистеру Старку хотелось видеть, как драгоценные слезинки капали с худенького лица, что уже не передавало ничего, кроме как усталость и покой. Тони не спеша обошел юношу и встал сзади него, так непринужденно вглядываясь в образ поникшей статуи. Голова низко опущена, а руки без устали сжимали морозную кашу, пока под ногами она же превращалась в ледяную воду. Полы курточки Питера Паркера намокли, а брюки стали неистово холодить прозябшие его ноги, а затем и изящное, но такое бледное тельце. Вдруг он почувствовал, как стертый наконечник трости прижался к его спине. Это повергло его в сущий ужас, юнец вообразил, что его собираются ударить даже не розгами, а твердой палкой по столь неокрепшей позвоночной кости. Он невольно поднял голову и увидел впереди, за калиткой в сад женщину, на вид ей было не больше сорока. Она была в черном чепце и сером зимнем плаще, под которым была видна юбка от платья на сборках у горловины. Мадам отдернула заслонку и вбежала в сад, как только заметила все намеренья мужчины рядом с юношей. Питер закрыл лицо руками и не мог ощутить всего дальнейшего исхода: он упал в заметенную снегом сухую траву, то ли до удара тростью, то ли после. Он не мог даже представить себя избитым любимым человеком. Питер ощущал холод во всем своем теле, от ног до головы и плеч, голос его сел и не поддавался ни единой попытке вырваться из горла. Единственное, что он мог вспомнить, так это то, как в полудреме его кто-то поднимал с земли и нес в теплый дом, ближе к дымящемуся камину и тому теплу, что источали потрескивающие березовые бревнышки. Его пальцы постепенно становились подвижными, а глаза так и требовали открыться и осмотреть то место, где он находился. Это был их общий дом, ему знакомые бежевые обои с розовыми рисованными кустами, знакомый ему стол с горячим молоком и ломтиками сыра, нарезанного точно так же, как резал его Тони. Чуть шелохнувшись, юноша принял в себе то, что не мог пошевелить ногами. Питер пробовал еще раз, но только после мягкого голоса Энтони понял, что он недостаточно их прогрел.

Мистер Старк сидел в темных брюках и светлой теплой рубашке с накинутым сверху пиджаком. Он и подал мальчику в руки чашку с молоком, прежде чем спросить о его самочувствии. Питер, не решаясь говорить сию же секунду, помедлил, но позже все же тронул тишину тоном:

— Мне уже лучше, Энтони. – Мужчина кротко кивнул и поспешил удалиться, но Питер запротестовал, вцепившись в шерстяное одеяло пальцами, чуть не выронив чашку на пол.

— Господь с тобой, Тони, прошу, останься.

— К чему тебе мое общество, Питер? – столь опавшим тоном вопрошает Мистер Старк.

— Останьтесь, – меняется он, — я замерз, прошу Вас, – Тони садится к нему на ложе, накрывая его своим пиджаком поверх одеяла. Питер сводит руки вместе, скрепляя их в замок, вздрагивая от наплыва холодного фантомного ветерка, что будто бы сочился отовсюду. Энтони наклонился к нему и поцеловал в лоб, прижавшись к нему с непростительным сожалением, что поступало в его разум капля за каплей, как новый, пробившийся ручеек после затяжной зимы, весна в нем наступала несвоевременно. Тони не мог простить себя самого. Ему это никогда не удастся.

— Ты, кажется мне, пронзил меня своим клинком. Я не могу восполнить в себе утрату своего характера, что был воистину непреклонен. Ты подобен запертой в медной клетке овсянке, безустанно прыгающей с прута на прут, ища выход меж тонкой решетки. Я был бы уверен, дай тебе свободу, вырвись ты отсюда..., я бы никогда тебя не увидел, ты бы покинул меня навсегда. Ты бы воспарил и увидел нечто большее, чем это поместье.

— Но я бы не увидел тебя. – Одними губами произнес Питер, прижимаясь ближе к Энтони.

— Ты сотворил этими руками все добро, что только есть в этом порочном мире. И как мне жить, зная, что я имею права на погибель твоего драгоценного духа... Питер, уезжай отсюда. Я дам тебе мнимое жалование, я дам тебе наряды, мог бы написать на тебя рекомендацию, только скажи мне, чего тебе хочется.

Питер же посилился поднять руку и положить еле теплую ладонь на лицо мужчины, на котором отдавался светом огонь камина. Юноша чуть притянул его к себе, привстав и тронув сухими губами щеку Энтони, чтобы потом поцеловать его в уголок губ и рухнуть обратно на подушки, слыша после пронизанный страхом голос сэра. Лишь обрывками он мог вспомнить слова Тони, лишь «Питер, ты слышишь меня? Маленький, хороший Питер, ответь мне». Юноша провел более двух часов под одеялом, не решаясь подняться даже после окончательного пробуждения после трех ударов настенных часов, напоминающих об обеденном времени. Энтони не мог покинуть его и после тихих просьб, ведь каялся, принимал свою неправоту.

— Вы доводите меня до необъяснимой усталости, Мистер Старк. И не было бы Вам прощения, если бы я не умел любить так, как люблю сейчас: бескорыстно, с упоением. Вы отдали мне себя, позволили радоваться восходам и закатам. Вы позволили иметь с Вами нечто больше, чем просто добрая дружба. Вам не пристало давать людям второй шанс, но если бы я был на Вашем месте, то безоговорочно бы всунул Вам его, как запрещенное властью чтиво.

С тех слов прошло не более двух часов, за которые Энтони предал мнимой земле свое спокойствие и безукоризненную натуру. Питер не имел больше сил радовать его своим голосом, даже, если в тоне присутствовала вся неприязнь и боль, которую юноша так старательно скрывал все эти месяцы. После того, как Мистер Старк принял общество молчаливых картин и подсвечников, он решился взять мальчика на свои руки и отнести в то место, куда раньше и сам боялся входить без свечи. Третий этаж казался ему надежно спрятанной обителью, там почти никогда не находился он в свои нынешние годы. Поскрипывающий пол и толстый слой пыли на каминной полке давали понять, что даже гувернантки не могли похвастаться пребыванием здесь, пусть и ввиду должности уборки. Молодой человек пронизывается нитями волнения, когда его окунают в поистине мягкое скопление ткани, что шурша своими складками, окутывает его и согревает куда лучше, чем то одеяло в холле. Питер приоткрывает глаза и видит, как Старк поджигает фитиль свечи крупной каминной спичкой, которую позже тушит о каменную полку. Блеклый, совершенно неясный огонек разгорается крайне медленно, будто умея решать, вспыхивать ему или нет. Тони, без пиджака, в одной рубашке и платке на шее подходит к перине, на которой так скромно ютился маленький мальчик с большим и добрым сердцем. Он встает на свои колени у выгнутых деревянных ножек мебели, рассматривая полусомкнутые глаза Паркера.

— Ну же, ответь мне, что тебе стало лучше. – Питер молчал и не желал больше разговаривать с похитителем его стойкости и права чести. Он плотно закрыл глаза и уткнулся носом в щель между двумя подушками. Тони был разбит. Уже несколько десятилетий он не имел на душе своей столько горечи, сколько держал сейчас. Мужчина не мог найти в себе силы поправиться в осанке, встать с пола и лечь на мягкое ложе. Нет, увольте, он склонился над матрацом и только к середине вечера смог заснуть в такой непозволительно вредной для тела позе, после которой езда на лошади была бы сущим наказанием на бесчисленном кругу Ада.

Питер не мог дать себе вольготность прямо сейчас, его долгом было молчать и не обронить ни единого слова сожаления или любовного восхваления. На него произвел ошеломляющий эффект даже не факт почти настигнувшего его насилия со стороны любви, а столь видимая переменчивость его поведения при виде той таинственной особы. Кто она, и как ее зовут? Руки его еле касались оледеневших пальцев Энтони, и только от собственного стона совести Питер поднялся со своего места и притянул мужчину в полудреме, приговаривая все жалостливые слова и мимоходом поглаживая застывшие кисти рук. Он не мог не рассердиться, когда столь хорошо отыгранная сцена сработала с ним и уже к полминуте чертыханий Тони смог отряхнуться и нависнуть над беззащитной птичкой его громоздкого замка с высокими потолками. Его руки дотрагивались до щек, что становились тронутыми окраской чуть поспевающей красной смородиной. Бледность и легкий румянец под светом догорающего светоча у самой кромки камина, который не топили уже свыше тридцати лет... Темные глаза взирали на забывшиеся медово-карие, напуганные и усталые от нескончаемого бегства от самого себя.

— Прошу, не причиняй мне боли. Куда же мне девать себя, я везде гоним, но только здесь я смог обрести хотя бы образ счастья. – Лепетал юноша, вжимаясь в перину.

— Я прикоснусь к тебе в том случае, если сам того захочешь. Да видит Бог, во мне сейчас сгорает каждый мой порок. – Тони, изнеможенный и опустошенный, ложится против мальчика и кладет руки на подушку, удивляясь, когда Питер первый притягивается к нему и прижимает руки к горячему телу под толщей ткани. Его пальцы сжимают рубашку, потом резко тянут ее вниз, на что разум Тони срабатывает вразумительным ответом. Он помогает ему расстегнуть все пуговицы, чтобы руки, что были минутой назад на одежде, оказались на живой плоти, оборачиваясь жгутом вокруг его талии, едва имея возможность скрепиться. Питер Паркер перенимает тепло, дышит им так близко и жадно, что почти не следит за собой в тот момент, когда припадает губами к солнечному сплетению, малость задыхаясь под пуховым одеялом. Так тепло и этот жар ему давал обидчик, который не сумел сомкнуть и глаза за время их желанного общества друг друга. Питер не мог восстановить свои силы должным образом, часто ворочаясь и хныкая в поиске теплых рук любимого человека, когда того не было рядом. Тони уходил от него за стаканом воды и грога, который хоть как-то помогал им согреться в непрогретой комнате на самом близком к крыше этаже. Влекущий на падение душой и телом Питер оставался озябшим даже в том случае, если сам мужчина находился с ним рядом. Питер занемог, и это было только по вине Старка.

К половине восьмого, когда сильный снегопад обрушился на поместье, Энтони Старк послал за дровами на холод Хогана, сам же взялся за готовку и поиск той же простой микстуры против жара, который вот уже никак не мог сойти с Питера, подобно воде с черепиц. Но его уход из комнаты сулил юноше нескончаемой болью и наплывавшему на его трезвый рассудок туманом глупостей и выдуманного страха. Энтони услышал непонятный шум, громкие выкрики мольбы о спасении и задушенные вопли. Мужчина в то время переставлял ковшик с кашей на столешницу и чуть не выронил его, когда об этом происшествии ему рассказала экономка с совершенно застывшим сожалением на лице. Омраченный этим, Старк оставил женщине в просьбе переложить кашу из толокна на тарелку, сам же поспешил поднять наверх и навести там порядок. Все оказалось куда плачевнее, чем он ожидал, пренебрегать здоровьем Питера он не мог ввиду своей персональной клятвы, значащей для Тони все его существование на этом месте. У мальчика разыгралась горячка, все, что он мог понимать, так это его нахождение в незнакомой ему комнате и жуткий холод, о котором ни разу не заикнулись служащие дома, хотя они имели сведенья о том, что ребенок содержится не в лучших покоях. Его дыхание было неровным, хриплым, что и имело над Тони незыблемую власть вне всякого сомнения. Каждый раз, когда Паркер вздрагивал от рассеянности воспоминаний, Тони же не мог понять ни единого признака на излечение. Он страшился дотронуться до лба, даже подойти ближе пары шагов, чтобы убедиться, в сознании ли его мальчик. Голос не смолкал, в надломленности тона можно было различить знакомую обоим потерянность, чувство полной беззащитности пред бедой и опасностями. Старк решился на приближение к нему, за что получил сполна.

— Пожалуйста, хватит! Хватит, мне трудно дышать, пожалуйста, – мужчина оставался неподвижным до тех пор, пока Питер не стал пытаться изувечить свои запястья с помощью отросших ногтей. Он резко появился над ним и прижал влажные от испарины руки к промокшей кровати, ощущая невыносимое тепло, самые тонкие и проникновенные просьбы о помощи, которые, казалось бы, никто бы не смог так воссоздать, как Питер.

— Прошу, я не виноват в том, что родился, отпусти меня, отпусти меня! – Тони стало поистине волнительно за Паркера, когда его голос надорвался и за сорванным словом последовал обдирающий горло кашель.

— Питер, немедленно открой глаза, ты бредишь, – юнец на это лишь бросил невнятные проклятья и двинул коленом в паре дюймов от промежности Старка, уже начиная открыто рыдать и елозить по самой простыне. Питеру виделись обрывки всего самого острого в его памяти, все насилие над его телом от отца, его ощущаемая боязнь грядущего дня, бесшумной ночи, когда каждый новый час мог грозить ему новым ударом по спине и лицу с рассчитанной неприемлемой силой взрослого человека. Отцу Питера Паркера было целесообразно поднять руку на ребенка невзирая даже на поступающие против этого слова матери, некогда главенствующей в их доме до момента взросления их дитя. Малодушный и отринувший все нормы семьи, пьянствующий, бывший уважаемый джентльмен высшего света стал посмешищем даже в собственном кругу сотоварищей. Вопреки смеху, даже семья стала относиться к нему с менее теплым чувством. Энтони сумел узнать о бессчетных побоях Питера от самой его матери, последний раз повидавшись с ней в штате Пенсильвания, что и послужило ему объяснением на многие дилеммы, возникающие у него на пути. С их встречи он понял для себя, что даже единственный помысел о насилие над юношей готов запросто его разломить пополам, не оставляя и вариантов на восстановление. Но Тони пошел наперекор самому себе и нарушил свой наказ вольностью и порывом гнева, что стих только после появления его многоуважаемой особы в саду. Ее образ крепко закрепился и в памяти Питера, но только один из них знал ее подлинное имя и место проживания.

Питер Паркер не мог успокоить свое сердце от тягости и трепета, оно походило на посаженный в темный и сырой угол широкий росток дуба, что не желал оставаться взаперти своего постоянного места обитания. Ветки ломались о стены кирпичного здания, корни же не получали должного питания, что и сердце Питера, кое не получает по сию минуту защиты и спасения от мрачных мыслей. Оно насыщается болью и перенимает страдания Энтони в некотором прошлом времени. Его душа неистово кровоточит и не может залечить нанесенные шрамы его разума, что в постоянном обороте прокручивает все неприятные воспоминания и моменты его печального конца ссор с отцом.

А Мистер Старк заметил за мальчиком покой. Все его возбужденные порывы сошли на нет, а дыхание постепенно приходило в долгожданную норму. Тони позаботился о том, чтобы в комнату принесли воду и хлопковые тряпки, которые позже оказывались на лбу, животе и шее Паркера. В комнате разжегся камин, появилось приемлемое освещение, воздух наполнился запахом легкого дыма и тепла, переплетенного с только что сваренной кашей из овса. Наступила тишина. Тони сидел рядом, не спуская взгляда с подрагивающего тела, изредка помешивая медной ложкой полузастывшую массу с веточкой черной смородины у краев. В те минуты казалось, что ничего лучше такого спокойствия и умиротворенности не было и в помине. Когда же вода в миске была вся изведена на смачивание ткани для мальчика, сам он открыл глаза и с большим усердием начал принимать мягкий свет от свечей на подсвечнике у постели. Руки его казались онемевшими, а голос отнюдь не был готов вырваться из его горла.

— Тони? – еле различимо спросил он, привстав на локтях на матраце. Мужчина отставил еду на тумбу и подсел ближе, касаясь разгоряченной кожи, походившей на раскаленные угли в очаге.

— Я с тобой. – Отозвался Энтони.

— Что со мной?

— Хэппи вызвал врача, но это точно обычная горячка. Ты поправишься.

— Лучше бы я умер. – Старк не ответил ему, уходя за водой на второй этаж. Он протирал его смоченным платком, приподнимая худое тело и проводя по всем его складочкам кожи, освежая и редко целуя влажную кожу для своего же покоя. Бесчестно было бы выражаться о Тони бранью, ведь тот был напуган своей виной и помышлял об искуплении, но, а если не об искуплении, так об исповеди в храме, ведь только от его рук сейчас этот несчастный ребенок задумывается о смерти после пережитого ужаса. Доктор Блейк с самым недоверчивым взглядом смотрел на Энтони, что стоял у каминной затворки и, облокотившись о полку, неотрывно следил за тем, как мужчина касается юного тела руками и ощупывает все те места, где жар приливал особенно интенсивно. Его глаза стали темнее сажи: глубокие, холодные, словно состоящие только лишь из злобы и ревности. Это лишний раз доказывало Питеру, что любовь и привязанность Старка была к нему необъятно сильной и несломленной, даже после открытой неприязни мальчика к нему после случившегося инцидента. Когда руки врача неловко опали на колени, хозяин дома не выдержал и закашлялся, подходя к Блейку почти что вплотную.

— Что мы имеем? – беспристрастно спросил Тони и шагом отодвинул доктора от кровати, только взором помогая юноше опомниться и застегнуть свои латунные пуговицы на спальной рубашке самого Старка. — Поправится?

— Поправится. Если будет выполнять все те пункты, что я приписал на рецепте. – Светловолосый врач отдал листок и поклонился, слыша, что Тони пошел за ним. Выйдя за дверь, тот тихо вопрошал к нему.

— Откуда здесь этот ребенок?

— Ему семнадцать. – Защищался темноволосый и сложил рецепт в три раза, прежде чем положить в карман пиджака.

— Я не спрашивал его возраст, я задался вопросом о его происхождении.

— Я усыновил его.

— Ох! С какой же это радости, Старк?

— Вас проводить, сэр? – Хоган оказался на этаже как никогда вовремя для своего товарища. Врач так и не получил должного ответа, пока же Тони тщился усмирить свое недовольство и вернуться в комнату.

— Ты позволил ему трогать себя, к чему тебе его руки касанье, когда я, воплоти своей стою пред тобой.

— И только я позволю тебе вспоминать мой запах. И только мне дозволено делить с тобой постель. Тебе ль это не знать? – Тони молчал, опустив глаза в пол, словно начиная невзначай рассматривать рисунок на ковре.

— Тебе сорок три, а все тот же. Словно я знал тебе в твои двадцать. Не поверю никому, если скажут, что ты не умел любить, как сейчас.

— Любил! – утвердительно отвечает он, но головы не поднимая, тушит свой внутренний огонек и вдыхает запах смолы от флакона древесного масла. — Любил, как никто бы и никогда. Сейчас же люблю сильнее. Никогда бы не посмел я тебя искалечить, я бы руки себе изувечил, вдобавок облив бы их спиртом. Питер, я не прощен, мне нет такого условия, но я каюсь, я жить перестану, если ты мне закроешь обратно дорогу. Мне жаль. Мне впервые стыдно, что я так жесток и пуст, я не смог бы снести твоего мороза.

Энтони подходит к нему без указа, садясь совсем близко, привычно. Питер кладет ему руку на тыльную сторону руки и сжимает несильно, смотря на него с домашним теплом.

— Опостыть? К кому же мне испытывать теперь такое вот чувство? К тебе невозможно, так, может, к пудингу или к рому? К чему, ответь мне. Но не к тебе. Никогда.

Уязвленный, обиженный и окрыленный. Что тут еще можно сказать? Если бы вы видели, как заиграла в нем краска, как жив он стал, и как любо ему показалась душа. Своя, та мрачная и сухая. Он жил, целовал его губы и жил, радуясь такому простому «да» на его сердечные дела. Энтони жил, не веря, что юноша захочет его видеть рядом с собой и любить, как прежде. Его руки перебирали тонкие пшеничные волосы, целуя каждую родинку, пленяя кожу шеи и груди, когда Питер стал сильнее после удара. Питер с ума сходил, вдыхая запах его мужчины, поражаясь, что можно вот так любить, без склок, без проблем и метаний стрел в чужие сердца. Но одно оставалось неизменным. Как бы Паркер не старался, сколько бы ни возносил Тони выше облаков и самих Божьих небес, он помнил, что его судьба быть затворником, видящим мир из-за решетки забора.

И его душа не могла это принять, сколь бы не было дорого вознаграждение за смирение в этом доме. А покамест за окном падал снег, Питер успел принять его самое неизбежное житие и начать любоваться окунувшимся во сладость сна мужчиной в пуховом одеяле. Его рубашка расстегнута, ни единая пуговица не была продета через петли. Волосы пахнут нитями аромата свежей сирени, глаза прикрыты веками, а ресницы подрагивают от кротких обрывков наступающих снов. Мальчик не уйдет, ему вовсе некуда податься. Он лежит совсем рядом, прижавшись, чтобы точно и громко слышать стук сердца Энтони, параллельно поглаживая все открытые участки тела изящными пальцами, кои можно было бы принять совершенно легко за женские. В его движениях, что неуверенны, робки, не было падшего взгляда на плоть; он старался лучше запоминать все изгибы тела мужчины, не чувствовать на себе пугающего взора, в котором никогда не было простодушья и легкости. Энтони, хоть и был для него неким божеством, которое теперь приняло как свой долг хранить жизнь Питера под рукой, все же, последний не умел привыкать так быстро к переменам, к таким явным и разрушающим переменам, завершающихся душевным раздором. Столько надежд, столько чувств, затаившихся внутри самого светлого сердца, и, дай боже, оно не погаснет спустя десятилетия. Стрелка настенных часов тем временем двигалась к девяти часам вечера. Энтони просыпается первым, замечая рядом с собой его мальчика, спящего так сладко и беспробудно, что мужчина не решился пытаться разбудить его. В комнате стало теплее, огонь помог чердаку прогреться до семнадцати градусов по Цельсию, которые увидел Тони, пока менял свою рубашку на кашемировый свитер цвета ранней малины. Он не преминул прикрыть окна и потушить почти догоревшую свечу на полке, когда покидал спальню под сонное бормотание мальчика под толщей ткани. Спустившись вниз по лестнице, Старк обговорил с Хэппи надобность усиления опекунства юноши, который сейчас изнемогал после давешней горячки. Шофер пробовал вставить слово, убедить, что сам бы Паркер такой бы службы себе не пожелал, на что Энтони лишь возвысил тон голоса и дал точную и настойчивую просьбу – приглядывать за ним, если он будет вне дома, следить чрезмерно бдительно, но ненавязчиво, чтобы это не стало ему видным. Хоган не мог сделать все на свой лад, он только смог согласиться со всеми его просьбами и пронести у себя в голове одну только мысль «а не сбежит ли он от тебя такими темпами?». Сказать это вслух – лишиться должности, думал он, затем шаркнул каблуком сапог и ретировался, оставив Старка наедине со своими неугомонными идеями о контроле ребенка.

Питер Паркер почувствовал, что околевает. Он привстал на локтях и оглядел комнату при свете потертого винтажного торшера с плафонами, на которых нависла пыль. Скудное помещение, которое по каким-то необъяснимым причинам нравилось юноше гораздо горше, чем обычная спальня на втором этаже. Ему заведомо было понятно, что они находятся ближе к крыше, тем и холоднее. Дом всегда ему казался не до конца изведанным, даже больше, его еще никогда не водили по библиотеке на нижнем этаже, хотя некоторые из слуг имели совесть высказаться, что все там словно помазано золотой краской, воздух там свеж, а цветы словно замершие, всегда устроены в мраморных вазах, пахнущие дурманящим звоном весны. Все это казалось Питеру полнейшей глупостью, ведь для Энтони содержание «полок для книг» вряд ли бы стало занятием по сердцу. Но, однако, сам Старк говорить о библиотеке был не расположен все то время, когда мальчишка интересовался ею. Эта небольшая комната с кроватью, шкафом со стеклянными вставками и камином была столь уютна, она невольно убаюкивала его, пока мужчина не явился, оставаясь незамеченным несколько минувших минут. Питер вздрогнул и прошептал ругательные слова на русском языке и опал на матрац, воззрев на Тони в дверном проеме. Глаза у того были печальнее, в руках он держал фарфоровую чашку Питера с лимонной водой.

— Ты не любишь чай, я запомнил.

Он подошел к мальчику и сел рядом, помогая тому облокотиться об изголовье кровати и начать пить горячий напиток. Дорогой друг, что могло подстегивать Энтони к такой чуждой ему ласке? Конечно, это отцовская доля в его душе. Каждый такой шаг, очередная помощь, теплое слово шло не только от любви присущей влюбленным, но и от долга отца к сыну. Старк был воспитан и выращен в исключительном обществе, где с трех лет ребенка сажали в седло на лихом жеребце, учили этикету и истории, давали уроки игры на фортепиано и скрипке. Этот мужчина знал несколько языков, был талантлив, умен во многих науках, был смел и любвеобилен. Таков нрав стался Паркеру эхом прошлого, преисполненный презрением к таким людям, он никогда бы и не посмел согласиться отдаться одному из подобного круга. Но Тони оказался другим, к счастью нашему. Его милосердие и ясность души оставались непоколебимыми, даже после гибели родителей ему пришлось вставать с колен и пробовать жить дальше. Ему всегда казалось, что в его сорок три года отроду, начать все заново, обрести смысл жития – абсурд. Это была первая его ошибка. Возымев в своем доме это неиссякаемое солнце, которое, так или иначе, принадлежало только ему одному, Тони осознал, что его сердце все еще могло любить как прежде. Так преданно, с нетерпением, страхом за каждый последующий шаг мальчишки. Любить мужчину мужчине – похабно и бесстыдно. Рассудил бы каждый из высшего света, но не Тони. Человек он был иных понятий, скрывающий в себе влечение к обоим полам и считающий, что Господень завещал любить, а не придерживаться определенно заученных правил существования. Старк мог поклясться, что этот юнец был родовит, пусть и по внешнему виду было это не сказать. Зато, каков внутренний спектр, как строптив и строг с ним Питер. Пылающее желание быть главенствующим, правым во многих вопросах. Мальчишка терпит это пресловутое «молчать», переживает отказы, но любит и это лишний раз бы доказывало, что он не просто дворовой ребенок, он прославлен послушанием, кое Тони было нужно еще в свои молодые годы. Присутствие Питера Паркера, семнадцатилетнего сорванца рядом со статным и властным мужчиной сорока трех лет кажется необъяснимой шуткой судьбы, ведь разница в возрасте была весома. Вот только сами герои ее не замечали, она стерлась, просто рассеялась и не стала влиять на их отношения. Этот ребенок... это чудо, оживившее все вокруг, оно стало единственной надеждой на счастливое будущее хозяина дома, также радующее и молчаливых слуг.

Питер допивает воду и отдает чашку старшему, нарочито коснувшись пальцами руки Тони. Тот поспешно поставил фарфор на тумбу и взял его руку в свою, начав подавлять свое кипучее желание наброситься на него с самыми легкими движениями на тонкой молочной коже. Старка освещала лампа, свет из камина оставлял на его фигуре изогнутые линии теней затворки, что была у углей. Питер ощущал его; кожа чуть постаревшая, видные вены, словно ветви дерева, они распускались еле заметными лентами по плоти. Это ничуть не губило образ самого несравненного, безукоризненного мужчины для него. Он поддался вперед и положил свои руки мужчине на плечи, вдохнув запах белого персика и сливок. Питер подполз ближе, уткнувшись носом в самые ключицы, позволив себе слушать его тон парфюма, чтобы потом, сойдя с ума от услады, поцеловать самым краешком губ косточку, прикусив ее от нестерпимого желания.

— Тебе стоит отдохнуть, маленький. – Добавил тот, пропуская свои пальцы в волосы Паркера.

— Так сладко пахнешь. Слишком привычно, я так скучаю по тебе. – Тони ответил ему несильными объятиями, в которых он стал забываться с первой же секунды. Он проводил рукой по спине, до изгиба поясницы, снова кверху, так не похоже на манеру Старка. Энтони прикрыл глаза, но только застав первые аккорды дремоты, его вывел из покойного состояния голос мальчишки.

— Тони? – мужчина кивнул головой в полусне, но вовремя одумался, спросив его вслух.

— Если я, по твоим соображениям, твой пленник...

— Глупость, Питер, этот дом тебе не клетка, но ты же знаешь, как опасен мир, в который ты так рвешься попасть.

— Я жил в этом мире. Жил до тебя и не сгинул.

— Это очень невыгодный аргумент, мой мальчик. – От подобного тона, что сокрыл в себе полное властвование и гордость, от того злосчастного прозвища, которое, словно проклятье, теперь шествует за Питером, именно ему становилось тепло во всем его теле. Он чувствовал весь рельеф этих букв, старался не подавать вида, что подобные ласки его возбуждают и доводят до беспамятства. Но Паркер, хоть и был скромен, по большей части молчалив и послушен Тони во всех его наказах, сейчас вел себя совершенно иначе; его поистине сильно заботила его дальнейшая жизнь с будущим супругом, тревожили раздумья о возможности выйти за пределы их коттеджа и сада, который отнюдь не был больше, чем у многих других домов поблизости. Казалось бы, Энтони имеет за час больше средств, чем кто-либо другой в стране, но, увы, женские причуды в виде прогулок по долу, распития холодного чая с печеньем в беседке и рисования его совершенно мало когда могли заинтересовать. Больше же он предпочитал чтение утренней газеты за столом своего кабинета на втором этаже с сигарой высшего класса меж пальцев. Также завтрак в полном одиночестве и выездки в другие города и страны каждую неделю. С появлением Паркера в его жизни все круто успело перемениться на зеркальную жизнь: газеты остались в прошлом, на них просто не могло хватать времени, когда твой в меру ненасытный молодой любовник просыпается с несколько неприятной проблемой под спальными бриджами. Завтрак проходил у них вместе, здесь и добавлять показалось бы лишним, ведь какой мужчина, в здравом-то уме, будет отвергать свою любовь и воспринимать ее общество с утра, как пытку или насмехательство над его не выспавшимся лицом. Тони имел память о том, как навлекается на него пламенная любовь только от рассуждения о Питере, о его хрупкости и тонкой натуре. Он словно носил в себе свойственную ему прозрачность души, его легкое поведение со старшим, от него могло пахнуть настоящими ландышами, даже если на коже не было ни капли эссенции. Питер был хрустальным мальчиком, который, чуть только толкни его, и он расколется, раскрошится на горстку осколков и больше не воспрянет. Этот недосягаемый никем стан и осанка, благовоспитанность и честь, Тони не мог рисковать своим персональным даром судьбы, и поэтому, выйдя на тропу греха, он желает сокрыть от губительной улицы его единственного и ненаглядного. В движениях Старка было разыграно самое подлинное восхищение, Питер дознался до этого с первых же месяцев их совместного проживания. И сколько прошло уже времени с робкого и неуверенного «Мистер Старк», сколь минуло всего? Всего семь полных месяцев, где остались все склоки, трепет, лютая ненависть или безмерная любовь, все это остается позади, чтобы дать ростки новому, чему-то неповторимому.

— Если я сбегу? – выдал юноша, привстав на локтях и встретившись с милым взглядом мужчины. Тот улыбнулся и пленил своей красотой своего воздыхателя, повергая последнего в недоумение, когда слышит ответ.

— Ты никогда не сбежишь отсюда.

— Я запрещу тебе касаться меня. – Энтони чуть сдвинул брови и выдохнул, сжимая пальцами воротник спальной рубашки Питера.

— Ты взвоешь от нехватки моей ласки. Разве не так, любовь? К кому ты будешь прижиматься, кому расскажешь о тревогах?

И Питер закачал головой, обдумывая слова Энтони. Они так и пролежали в постели до поздней ночи, когда за окном поднялся северный холодный ветер, увы, не знойный, который бы предвещал собой игру грозы над поместьем. Зима струилась по крыше крошкой белого снега, деревья безлистные гнулись от порывов ветреных и никто, действительно никто не мог и помыслить, как трудна сейчас жизнь юного хрустального мальчика. Тони держал его за руку, что-то говорил, периодически целуя яблочко щеки, замечая легкий румянец и еле сдержанную улыбку. Они нежились столько, сколько бы было лишним для обычных людей. Эта пара была иной, совершенно непохожей на другие; возвышенная, вышедшая из пепла, такая аккуратная и, что немаловажно, дополняющая весь мир одним только словом «люблю». Любить – все, что осталось у нас. И именно они, именно этот юноша и человек с разбитым сердцем обрели нечто редкое в мире, где все стало пепельно-грязным, пыльным, вкупе с непозволительной пошлостью и низостью. Не из этого века, не из этого времени...

Завывание разбушевавшейся вьюги слегка напрягало юношу в спальной одежде. Он, ввиду своей приятной воспитанности никогда не имел склонности к жалобам. Порой о не мог и задуматься о шансе заволноваться или начать причитать от шума непогоды за ставнями. Иногда его посещали совершенно несвойственные ему мысли, в которых господствовал только один вопрос: «как ему удастся выжить без Тони Старка?». Этот вопрос и уязвлял его, и одновременно ставил на ноги. Питер не мог отказаться от мужчины, даже если бы они поссорились или почувствовали, что сила их любви начинает стремительно угасать. Он бы предпринял варианты улучшения положения, заделался бы гувернером в соседнем доме, чтобы тайно следить за одиноким холостяком с вершины крыши или из-под кустов в саду. Сколько раз мальчишке было нужно сказать самому себе, что Энтони не его великодушный папочка с задатками джентльмена. Он свободный и равный с ним человек, у которого в любом случае могли бы быть отношения на стороне, ведь Питер был неопытен, думалось ему, был незрел, слегка взбалмошный и грубый в достижениях своих целях юнец мало кому мог прийти по нраву. Вот только Старка эта непохожесть заводила пуще любых других нюансов. Паркер мог из покладистого ребенка в момент стать своевольным подростком со склонностью к постоянным скандалам и склокам. Ему это поистине нравилось, так его жизнь обращалась к нему исключительно новой и неизведанной ему картиной. За непослушанием могла последовать неизбежная порка или другого рода наказание, ему стоит только завести тему насчет невоспитанности юноши, его незнания азов в школе, которую, смею добавить, парень заканчивает уже в следующем году, и вот, Питеру уже будет самому не в тягость огрызнуться на «отцовское» возмущение Старка. Но, увы, пока Питер берег себя и на острые для мужчины темы старался даже не иметь памяти. Одно сменялось другим, и за проблемой с учебой последовала дилемма с открытой собственнической натурой хозяина дома. Во всем его образе, в глазах, в жестах была видна забота и опека над мальчиком, но со временем она развилась до несоизмеримой степенью контроля. Вероятно, где-то глубоко в душе, Питер был отчасти рад тому, что за него так волнуются, так любят. Такое поведение могло ясно дать знать, что Тони его не собирается покидать в ближайшее время. А вот углы этого образа стали видны уже сейчас: бесповоротность, принуждение к постоянной покорности, любовь, что адресована теперь должна была только Энтони Старку. Эти углы несли в себе двойной характер, в одном положении они доставляли мальчику явственное удовольствие, но в другом, к несчастью, стесняли его, не давая возможностей выпутаться из этих сетей больной любви Тони.

Ночью, часов в одиннадцать, оба все же пришли в себя, но по-разному. Старку пришлось осушить два бокала вина, Питеру же хватило только отпить из хрустался один недопитый глоток, пока мужчина вышел из комнаты за мобильным телефоном. Паркер рассматривал тени от камина на полу, представлял, что видели эти стены до его появления здесь, они могли знать Тони в его молодые годы. Он встал с постели и накинул шелковый халат, повязав поясок на талии. Его привлекли полки в деревянном шкафу, что отсвечивали, когда те были закрыты из-за стеклянных вставок. Ключ был вставлен в замочную скважину, повернув его в три оборота, дверца сама приоткрылась, и на Питера высыпались несколько листков пожелтевшей со временем бумаги, на которых были рисунки, как он позже догадался, самого Старка. Карандашом были выведены ровные линии мужского тела, юного подтянутого тела, где были видны тазобедренные косточки, несколько женскую талию и бедра. На других листках были неразборчивые записи, гласящие о том, что у подростка Тони появляется слишком много вопросов к этой жизни, что неудивительно, думал он. Очерки рук, связанных крепкими веревками, ноги, зажатые лентами у ступней. Ему было до роящихся в голове беспорядочных мыслей о низости его поступка стыдно. Питер уже понимал, что эти вещи явно не должны были бы попасть ему в руки, тем более, когда Старк оставался все еще не в самом наилучшем расположении духа. Он постарался не навлекать на себя беду и убрать все работы обратно, но было уже слишком поздно. Старк не надевал на себя никой обуви на данный момент, так что ходьба его была бесшумной. Мужчина стоял у приоткрытой двери, пристально следя за изучающим все взглядом юноши. Его лишь подмывало спокойно взять и попросить Питера больше не брать его пережитое, но ему же претило любое отклонение от должного течения. Роковой ошибкой Питера было открытое чтение чужих рукописей. Тони как никто другой лучше знал, что написано на тех треклятых строках у очерка со связанными руками.

«Я чувствую влечение к контролю над кем-либо, пусть даже это будет самая неприметна барышня из низовья. Меня соблазняет мысль о том, что на месте девушки мог бы быть пресимпатичный молодой человек из высшего сословия...».

— Паркер! – он крупно вздрогнул от строгого и твердого голоса старшего, тем самым не сумев удержать в руках листки. Тони мигом поднял всю кипу бумаг и подошел к мальчику почти вплотную, вынуждая последнего невольно отступить назад, ближе к шкафу.

— Я мало тебе говорил о том, что в мое прошлое соваться категорически нельзя? – Питер поджал губы, виновато опустив голову, на что старший лишь разочарованно выдохнул, достаточно грубо приподнимая его голову за подбородок. — Питер Паркер, где твое благоразумие?

— Я... я лишь, я просто подумал, – Старк все же отпустил его, но Паркер головы не опускал, — быть может, раз я так давно живу с Вами, значит и вещи, находящиеся в нашем доме могли бы стать мне доступными.

— Я не давал тебе подобного разрешения, я в принципе никогда бы тебе не разрешил копаться в моих вещах, тебе это, надеюсь, понятно?

Питер уже был готов возразить, может, даже рьяно начать защищать себя, но только он хотел начать говорить, как все те рисунки оказались выкинуты Старком в камин, что беспощадно начал поглощать тонкую бумагу.

— Тони, почему ты думаешь, что я все еще не могу понимать тебя, мы столько пережили, но ты все не можешь открыться мне. Я хотя бы знаю тебя частично, хотя бы понимаю больше, чем тот же Хоган, но ты делаешь вид, словно я досаждаю тебе. – Энтони холодно смерил его взглядом и заговорил:

— Ключевое слово «частично», Питер. Я стараюсь спокойно переживать твое недовольство, все твои...

— Тебе бы поравняться с Локи, пусть он и не с задатками донжуана, но ему хотя бы было значимо положение меня в его жизни не как партнера по постели!

— Молчать, я не закончил! – Питер чуть сжался в плечах, смотря куда-то в сторону, ощутив на себе самое нелюбимое его чувство – страх, от которого не мог спасти его любимый человек, ведь этот страх шел именно от него.

— Я открыт перед тобой. – Паркер убедился, что голос стал мягче, словно неизбежная заполошная ругань начала постепенно утихать в желаниях Тони. — Но насколько могу быть открытым с тобой. Локи постоянно обыгрывает тебя в жизненной партии, но вот только ты, после стольких провалов считаешь, что он может быть другим. И все же, Питер, ты даже малейшего понятие не можешь иметь о том, что я пережил.

— Ты находил себя, ты пытался достучаться до правды, проверить, так ли все это, почему тебя влечет к мужскому полу, как определиться с положением и...

— Положение? – чуть ли не со смешком спросил он, ставшись вовлеченным в размышления Питера.

— Ох, как бы правильнее выразиться... Ну, положение...

— Снизу или сверху?

— Господи, да. Поверь, если я как-то неправильно понимаю, то ты обязан мне напомнить мое место, просто иногда я полномерно отдаюсь своей непосредственности, и, знаешь, это делает меня безбрежным.

Энтони поправил на себе свитер и откинул голову назад, окончательно придя в себя, в настоящего и спокойного мужчину со светлым умом. Он подошел к нему ближе, настолько, чтобы Питер был заперт между его телом и шкафом. Губы мужчины припали к остывшим отметинам на нежной коже шеи, они целовали его с неизменной потребностью в ответе, граничащей со страстным преклонением перед людской греховностью. Питер приоткрыл губы, немым «Тони» воззвал он его к себе, проклиная свой неудавшийся рост, ведь его затылок находился на уровне кадыка Старка. Ему не удавалось заглянуть тому в потемневшие от похоти глаза, не заслышать ему было томного, и возбуждающего все его желания, голоса, но такого родного и прелестного для юноши. Питер Паркер чувствует тепло, решает начать представлять, как его подтолкнут к постели, как образуется вся его любовь, что заменила бы всю ту боязливость, вызванная грубостью. Он почувствует, как голова тронется, как его захватит дурман, и каминный запах дыма начнет просачиваться в его легкие. Когда они успели перейти к финальным аккордам? Питер дергается в чужих руках, слушает парфюм и задыхается, переставая на мгновение следить за ровностью дыхания. Его отпускают, когда голос прозвучит его ниже обычного, он потребует свободы, хотя бы такой, столь простой и примитивной.

— Не прикасайся ко мне сейчас. – Питер скажет это громко, внятно, чтобы последний покорно перестал терзать полюбившуюся ему кожу у ключиц. Старк озадаченно смотрит на него и отступает, в глазах его промелькнула видная усталость.

— Я сделал тебе больно? – мальчик покачал головой. Он, при всем своем желании вспыхнуть и высказать все, о чем думает, о том, что занятие любовью сейчас, после чуть не начавшейся склоки – безрассудство, и если кто-то однажды сказал, что это дело хорошо после разбитой посуды, то он бесконечно неправ и глуп. Питер отползает от него и застегивает на себе рубашку, поправляла всклокоченные волосы.

— Нет, право, ты не сделал ничего подобного, все даже лучше, чем хотелось бы.

— Тогда в чем же проблема?

«Я не могу тебе отдаться, я все еще обижен на повышенный голос», – думалось Питеру, но этого, по ясным причинам, он не собирался говорить даже под явной угрозой. Энтони был красив порядком своих мыслей, его ходы никогда не являлись взятыми из ниоткуда, что и нравилось Питеру в нем. Быть под защитой, что имела в себе отражения покровительства.

— Я... Тони, ты... – мужчина лишь самодовольно улыбнулся и возвратился к своему давешнему занятию, на что юноша только сильнее заворочался на матраце. — Ты просто невыносим! – Старк опешил. Он приосанился и сел на свои колени, пока Паркер начал поглядывать на входную дверь.

— Невыносим? – вторил тот.

— Если не сказать хуже. Мне, нам... позволь мне побыть одному. – И в следующую секунду Питера уже не было рядом со старшим, который, к его же удивлению, прознал о странности, о стеснении в грудной клетке, о какой-то новой эмоции, которую заставил его испытать его мальчик.

Справив время в душе на втором этаже, Старк вышел все в той же одежде, но уже с внушенной самому себе задачей обговорить с Питером все, что только можно, и даже, что и не стоило бы затрагивать. Он проветрил комнату, к которой примыкал длинный коридор с идеально расставленными журнальными столиками из дуба, стоящие вплотную к стенам, увенчанные сверху фарфоровыми вазами, в которых, всегда политые водой, стояли оранжерейные цветы. Сейчас в букете собраны белые нарциссы и гортензия, с которой изредка опадали крошечные лепестки от неблагоприятной для нее температуры на этаже. Позже Энтони спустился вниз, заприметив Питера сидящего на деревянном стуле на кухне, так расслаблено рисуя кончиками пальцев только ему известные узоры на глади стола. Он вволю насмотрелся на прекрасное изваяние родителей Паркера и ступил через порог, увидав, как юноша даже не посмел выпрямиться и встретить того приветливым взглядом. Питер был уязвлен всей той историей в комнате, тем горше, что Тони не мог покамест заставить себя выговорить слова о прощении его вольготности. Мужчина стоял рядом с ним и смотрел, как юнец неспешно скатывает с блюдца бусины леденцов и следит, чтобы каждая конфета встала вряд с предыдущей. Белая сахарная посыпка оставляет на поверхности след, его пальцы собирают эту пудру, чтобы потом, так легко и безупречно поднести фаланги к алым губам. Тони отворачивается от чрезмерно сладкого зрелища, вспоминая, наконец, зачем он все-таки явился перед незаинтересованном в нем Питером.

— Питер, мне стоило бы извиниться перед тобой.

Конфеты ссыпаются на пол, мальчик разворачивается во весь оборот и испуганно смотрит на того такими преданными глазами, полными крепкой и незыблемой надежды, которую он так часто имел и терял в себе.

— Ты просишь у меня прощения? – без запинок пролепетал младший, вынудив Тони лишь одобряюще кивнуть и ощутить на себе руки Паркера на своей шее.

— Я люблю тебя! Это, быть может, так незнакомо тебе, верно? Что ты чувствуешь?

— Думаю, я выгляжу минимум по-глупому, не так ли?

— Вздор, я о большем и мечтать не мог. Мне казалось, что ты неприступен. Сейчас же, – Питер дотронулся до мочки уха Тони, отводя пальцами ниже, к выраженной скуле, на некоторое время замирая и всматриваясь в родное лицо против него. — Словно весь твой образ, твоя отрешенность – не более чем миф. – Тони слегка прищурил глаза и положил на его руку свою, мягко сжимая, проводя по ней большим пальцем. Совсем скоро кожи ладони коснутся его губы, и лишь тиканье часов в вестибюле будет напоминать им о том, что время все еще движется со своей неуловимой скоростью к полночи. Энтони вознамерился немного нагнуться, чтобы тот привстал на носочки и поцеловал его, но Питер так и не осмелился сделать подобное, лишь отвернувшись, Тони проводил его взглядом и последовал за ним на веранду.

— Мне нужно забрать отсюда пару сборников стихов, я бы мог почитать тебе, если ты способен улавливать на слух терзания писателя. – Старк неустанно смотрел на мальчика в светлой одежде, что переходил от одной кровати к другой, ища под одеялами сборники. Когда же мальчик нашел лишь собрание Роберта Бернса, тот же сел на край второй постели и начал листать переплет, находя на страницах вложенные заметки на небольших отрывках бумаги.

— Мне думалось, что тебе будет интересно послушать о моем прошлом.

Паркер выронил книгу из рук, не переставая удивляться очередной выходке взрослого мужчины напротив него. Его лицо не могло передать столько различных эмоций, Питер, по мере своего возраста не мог даже совладать со своим язвительным тоном, его проще всего душевно перекосило, как дворовой забор.

— Какого чая ты выпил, что тебя он так развратил?

— Ежевичное вино сойдет за чай? – Питер усмехнулся.

— Вполне. То есть, всю ночь я буду довольствоваться твоим обществом, алкоголем и моим полноправным присутствием в образе твоего слушателя?

— Безусловно. Есть еще пожелания, юная леди? – последний видно закатил глаза и выдохнул, слыша со стороны Старка хохот.

— Я могу попробовать твои сигары?

— Исключено. – Он собирался ретироваться, но вовремя остановил себя, бросив пару слов вдобавок, — если ты, хотя бы попробуешь закурить – выпорю в тот же день, ты запомнил?

— До этого не дойдет, сэр. – Слукавил юноша, заведомо зная, что мужчина на эту уловку вряд ли бы мог повестись, но он поверил ему, поманив его рукой к себе.

Питер расположился на невысокой софе с обивкой из бежевого велюра. На коленях Старка покоились несколько фотокарточек из стопок, что были оставлены на кофейном столике у дивана. И Питеру в тот момент явственно казалось, что Тони делает усилия над собой, что всю истину о себе ему точно не хотелось говорить ни сейчас, ни через лет десять. В руках у юнца фотография четырехлетнего сына Говарда и Марии, подписи давно затерлись и перестали быть читабельными, но несколько он все же сумел различить на пленке.

«Сегодня двадцать девятое июля и кажется, что солнце горячего Мадрида не даст нам с сыном выйти за пределы отеля. До каких пор нам нужно оставаться в этих четырех стенах, Говард? Я бы хотела не ездить с тобой по разным странам, но твой Тони, кажется, пойдет за тобой хоть до самой Франции»

«Иногда ты была невыносима, но мне всегда ты была мила. Сколько мне осталось жить рядом с тобой? Год, два или все тридцать? Я не прощу себе, если потрачу хотя бы день впустую, без твоей руки на моем плече. Передавай мои поздравления Тони!» Г.С.

— Эта фотография... – Питер показал Тони карточку с прогулки в зеленом, как было очевидно, парке, где его матерь держала еле видные грамоты, рядом стоял мальчик лет девяти-десяти. — За какие достижения?

— Фортепиано, Бетховен. Помню, что играл Багатель двадцать пятую.

— Та, что «К Элизе»? – Старк заметно посветлел и оживился. Для Питера это стало первым в своем роде реваншем, он дознался, что Энтони была близка музыка именно в таком жанре, и что теперь он мог бы искоренить свое привычное молчание рядом с ним, заменив его на ласковые и праздные беседы или дискуссии об искусстве того же Баха. Перебрав несколько десятков фотографий с ответственных дней, или просто сделанных из-за милого образа мальчика в, часто мелькающей на всех изображениях, лимонной пижаме с неясным рисунком. Даты сделанных кадров обрывались на восемнадцатилетнем возрасте, когда Тони возмужал и стал самостоятельно отказываться от нужды в памятных вещах.

— Питер? – как-то неуверенно тронул он, окинув юношу несколько быстрым взглядом, что спустился от плеч до выступающих коленей. Он отшвырнул все ненужные мысли и попытался сберечь всю задуманную тираду.

— Да? – Питер, словно не по своей воле встает с софы и садится рядом с мужчиной, поджав под себя ноги. И отчего-то Старку чудилось в такие моменты, что вся эта нетронутость и нежность достойна лучшего; может, человека побогаче или здоровее сердцем. Тони не мог похвастаться даже своим ментальным здоровьем, ввиду того, что панические атаки не сумели рассеяться даже спустя минувшие годы. Мальчик убрал из его рук пленку и взял его руки в свои, мягко поглаживая по тыльной стороне. Ему доводилось узнавать у некоторых служащих этого дома, что хозяин непомерно сильно любил в одно время именно такой контакт, он поспевал ему напоминать о детальном прошлом. О руках матери.

— Питер, моя жизнь, – начал он с заметными запинками, — она никогда не была такой, как у многих других. Сколь ты бы и не говорил, что твоя так же изувечена, моя в корне иная, она изначально была обречена на несчастливый эпилог.

— С чего же ты...

— Нет, даже не вздумай меня сейчас жалеть, ты же всегда хотел, чтобы мы поговорили... открыто. – Последнее слово он произнес со слышной неприязнью.

— Я потерял родителей. Навсегда, когда мне было не больше пяти. Каково было ребенку в тот момент, когда он их и в глаза нечасто-то видел? Я корю себя, может два раза на дню, авось дойдет и до недели полной. Словно, если бы не я, если бы не мое появление, Говард бы не гонялся за акциями, не решался на сделки и не копил внушительное состояние для своего чада. А мама бы не села в тот самолет, если бы я остался лишь в ее мечтах, был бы неживым, погребенным, как неудавшийся проект.

Паркера словно испытывали на прочность: он старался не вырваться из покойного омута и не начать громко и важно критиковать Тони за самоуничижение. Но это, к вашему сведению, было лишь кроткое начало.

— Иногда кажется, что все в твоих руках, что тебе лишь щелкнуть пальцами – и все окажется у тебя перед глазами. Так и было: все блага, роскошь и постоянные празднества с роящимися вокруг меня девушками. И это было для меня смыслом, целью, которую пытался достичь, ведь таким, точно таким был отец, а на деле это все блажь, это чушь собачья, Паркер! Я был привержен подобному искушению, я не мог записать все имена в свою бальную книжку, она была исписана уже к полудню новыми и новыми именами барышень, которых потом просто не воспринимал, как благочестивых дам. Тем паче я не мог даже уловить суть их разговоров, они были все идентичны; новые камни, туалет, очередной новоиспеченный хлыщ с задатками педанта, считающего каждый недобранный пенни в кошельке. Это так изнуряло, от этого просто шла кругом голова, понимаешь? Я пытался затереть свою ненависть к себе, старался, думал, что получится, что смогу найти в развлечениях, граничащих с оргией, обитель мироздания. Меня подкупала доступность этого занятия, их же цепляла моя, на то время симпатичная мордашка.

— Т-Ты и сейчас очень симпатичный. Ох, в смысле...

— Ты так считаешь? – и в этот момент лучше бы было увидеть все собственными глазами: Паркер, вскинув руками, начал грозиться, что в случае, если еще хотя бы один раз он услышит подобные неопределенные мысли от Старка, то ему придется позвонить в прием и вызвать психотерапевта.

— С каких пор тебе стало казаться, что ты перестал дурманить разум женщин одним только встречным словом? Боже правый, с какого момента у тебя появились такие мысли?

— Мне сорок три. – Втянулся мужчина, норовя успокоить юношу лишь одним касанием руки до талии.

— Тебе сорок три, – передразнил Паркер, вызвав у Тони недовольство и разочарование в плане воспитанности. — Тони, тебе мало одного простейшего факта, что раз я, весь, как ты однажды выражался, пропитанный жизненной энергией, парень, решил делить с тобой ложе? Мало того, что я все еще жду серьезности от тебя ко мне?

— Но какая может быть серьезность, если ты только и смотришь на дверь, подумывая над тем, что за нею тебя ждут с хлебом и солью?

— Но я свободный человек, я имел права на собственность, на свой распорядок дня, на лишний ужин, в конце-то концов!

— Уже нет прошлого, есть только настоящее, где ты и свобода – небо и земля. И чем тебя не устроил план на день? Я перевел тебя на домашнее обучение, ты спишь столько, сколько захочешь, ты питаешься лучше, чем даже самые «золотые» дети Америки.

— Это твой изъян? – вдруг спросил Паркер, взглянув тому в глаза, выжидая, когда получит за вольность. — Тебе присуще контролировать всех, кто находится у тебя в доме: горничных, шоферов, коридорных. Но я не из прислуги, я намеревался услышать от тебя причину твоего излишнего опекунства.

— Как ты сказал? – Питер опустил голову, осознав, что тронул слишком глубоко. — Излишнее опекунство? Как ты себе это представляешь, Питер Паркер?

— Боже мой, Тони, мне очень приятно, что ты заботишься обо мне, но ты же знаешь, что чем больше...

— Хватит мямлить, ответь мне, что ты хотел этим доказать.

— Д-Доказать? Нет, простите, я просто, просто Вы слишком строги со мной, я бы хотел, чтобы все было как раньше, чтобы я ездил на автобусе до средней школы, чтобы считал каждый цент на завтраки в школьном кафе, и пусть бы мне и не хватало, но это было бы нормально, это же я. А помните, что когда-то я выходил в город и без вашего шофера, без надзора, тогда я был...

— Беззащитным, упрямым и глупым ребенком, который и капли важности в моем надзоре не видел. Я потерял тебя один раз, не хочу потерять снова. Да я места себе не найду, если с тобой что-то да случится. Ты стал мне родным, – Паркер не пытался его перебить, догадываясь, что завел Тони точно до того предела, когда последний будет вскрывать все карты и не подумает утаивать даже самые незначимые детали. — Это чувство, когда сердце словно пропускает новую, другую кровь, она горячее, ее такой сделал только ты, твое появление в этом чертовом доме сделало меня абсолютно другим человеком. Я бы и не раздумывал лишний раз, я бы взял тебя, наигрался и вышвырнул, как и ты представлял. Мне хотелось отнять у тебя это раздражающее поверье в необъятно прекрасный и цветущий мир, где каждый готов тебя восхвалять и приглашать заночевать в свободной комнате. Но я остановил себя. Впервые, я сказал себе, что точно разрушу тебя до основания, тебе будет просто не встать с колен, на которых ты останешься сидеть все свое время. А если бы я захотел испортить тебя? Ты слишком доступный, тебя нужно было перевоспитывать, с таким же успехом тебя мог бы нагнуть любой проходимец, лишь только доставший ключи от гостевой комнаты.

— Ты бы не сделал этого. – Прошептал Паркер, боясь и тронуться с места на дальний угол дивана. Его спина была прижата к мягкой обивке, ноги до покалывания затекли, ведь в такой позже он провел уже больше часа.

— Но я хотел. Хотел быть первым, кто хотя бы приоткроет эту завесу. Чтобы никто не посмел касаться тебя там, где касаюсь я. Ты понимаешь?

— Да, сэр. – Питер толком не мог совладать со своим желанием обращения на «вы», так как вся ситуация ему явственно напоминала прошлое, этот тон, строгость и внушение правды, которую парень принимал без промедлений.

— Чтобы ты доверился только мне одному, потому что первым, кто влюбился из нас...

— Были Вы.

Тони попытался снести все те пережитые им сейчас эмоции, его руки чуть задрожали, а голос все никак не мог прийти в норму после длительного разговора. Питер поправил слегка растрепанные волосы и потянулся к Старку рукой, пробуя сесть ближе, вдохнуть его запах и наконец успокоиться, но Тони сделал это гораздо быстрее и ловчее, чем мальчик.

— Иди ко мне, – Старк усадил его к себе на бедра и принялся целовать незажившие, слегка отливающие синевой пятнышки на коже. Младший положил руки тому на плечи и всхлипнул от слишком теплой ладони на его животе. — Нет мне шанса озвучить все то восхищение, которое я испытываю к тебе, мне кажется порой, что я не мог заслужить тебя такого. Ты заслуживал большего, тебе нужно что-то определенно молодое и современное.

— Мне нужен ты.

Питер сидел на его коленях, поставив ноги по обе стороны от бедер, его так беспокоило то, что этот мужчина чувствует длительную вину, тянущуюся за ним, словно неоплаченный долг в казино. Юноша помолчал рядом со Старком и безотлагательно расхрабрился, решая тут же сказать то, что должен был, быть может, даже в первый месяц их совместного проживания. Его глаза выдавали все то беспокойство, шаткость его стремительно возросшей ввысь силы, которая разгоралась в нем пуще прежних чувств. И Питер вознамерился мнимо спрятать свое лицо в незримой вуали, он расхотел ощущать зардевшиеся щеки и тот насыщенный и беспардонный взор Энтони. Этот мужчина позволял себе многое, но сейчас, положение, которое было уготовано ему с минуты на минуту, тотчас рассеялось, как очередная хандра Тони Старка после пришествия этого ребенка в его скромную жизнь. Питер оглянулся, сам не зная, почему так волнуется, в голове перебирая все возможные варианты начала разговора, либо просто обыкновенного рассказа о его внутренней изящности. Завитки светло-каштановых волос у лба стали больше походить на спирали от влаги с кожи, а в уголках глаз образовались, еще не спавшие вниз, стеклянные слезинки, готовые вот-вот окропить рукава свитера темноволосого, ведь руки он не порешил убрать от шеи мальчика. Все всколыхнуло одним безмерным вихрем; каждый раз, когда Питер старался начать говорить, когда уже обдумывал первое начальное слово, его словно пережимали цепями вокруг грудной клетки. Но Тони было достаточно только подтянуться чуть ближе и прильнуть к тому губами так любовно, так страшась навредить юному дарованию, чтобы последний пропустил важность дыхание и замер в полном самозабвении. Его посещали тихие памятные сантименты в памяти, он прижался ближе, начиная без приукрашиваний дышать этим человеком, только бы запомнить, прочувствовать запах Тони Говарда Старка и раствориться в его руках навсегда, остаться мимолетным образом в его голове.

— Тони, я люблю тебя. Сильнее, так сильно. Вопреки всему я буду рядом с тобой, мне не научиться видеть в других людях божество, ведь ты стал мне богоподобным. Сколь бы не было сколов, как бы ты не пытался меня ослепить своей недосягаемостью, ты же навсегда останешься в моем сердце. Что бы ни случилось, как далеко бы мы ни были бы друг от друга. Просто помни, что я тот, кто не мог бы упиваться умертвляющей любовью, я лишь, я всегда, всегда хотел признаться, что до потери сна был влюблен в тебя. С первого шага в этот дом, я был благодарен Всевышнему, что судьба занесла меня сюда, в самый непримечательный снаружи, но такой неповторимый внутри, коттедж. Тони, милый Тони, я счастлив быть с тобой, пусть ты и бываешь низок к моим взглядам. Только позволь мне ощущать себя в твоем обществе покойно и бесстрашно. О большем и не прошу.

— Иногда я мечтаю обернуть время вспять, чтобы начать все заново. Я бы мог начать ненавязчиво вести с тобой беседу в любом из парков Куинса, – Тони был многословен чуть больше, чем минутой третьей назад, но сейчас он кротко и понятно говорил, чтобы Питер оставался в светлом уме. Тони видел на его щеках поблескивающие в свете люстры мокрые ниточки горькой душевной воды. Одним только легким рывком пальца он растирает по коже влагу и целует чуть порозовевшее яблочко, наклоняясь к самому ушку, чтобы сказать только в него, чтобы никто не услышал их. — Потом, через неделю я бы узнал о тебе все; твои предпочтения в еде, твои любимые цветы или производство одежды. Дальше, через месяц мы бы съездили на простирающийся ближний дол, на котором бы провели целый день, смогли бы проспать под звездной нишей. И тогда бы я осмелился украсть у тебя поцелуй.

Старк опускает голову и кладет ее на плечо Паркера, направив его руки к себе на талию. Он, под стук сердца мальчика открыто, без зазрения совести слушает его запах тела, постепенно начиная ласкать губами выступающие ключицы. Питер сдерживает себя в желании оголить свои зубы в улыбке от редкого покалывания щетины Тони о его кожу. Юноша лишь скомкано смеется, вызвав у последнего полнейшее недоумение.

— Тебе так весело? – бесстрастно задается вопросом старший, незаметно прикусывая тонкую кожу.

— Нет, просто щекотно. Тебе бы стоило обновить бритву. О, Боже милостивый, – его охватывает приятная ломота в теле, он роняет свой стойкий нрав в негу сладострастия, не позволив своей благовоспитанности скинуть со своего паха чужую руку.

— Но я сделал ошибку, когда воспользовался тобой в ту ночь.

— Тони, пожалуйста, запомни раз и навсегда, что даже, если я был тогда поставлен в тупик, да, я был напуган, но я так же, как и ты хотел этого. И если это так для тебя важно, то я прощаю тебя за все твои проступки передо мною. За все, за любой.

— Но я себя простить не в силах.

Былой лоск потерял его взгляд, Питер отпустил возлюбленного, опешив с очередным аспектом. Тони поднялся с дивана, отпуская мальчика на свободное место на софе. Энтони Старк налил себе в стакан крепкого золотисто-солнечного бурбона и осушил его в то же мгновение.

— Я бы не осмелился сказать, что не помню, каким именно голосом ты просил меня остановиться и не делать то, что все равно было совершено. Надломленный, безжалостно поддавшийся моей бездумности. Тебе будто бы с первых лет жизни привили доброе отношение ко всему, что происходит с тобой, но я не мог входить в твое общество. Мои родители давно на том свете и я не смог просить себе свою жизнь, которая шла дальше, даже после их исчезновения из моего сознания. Как только их не стало я порешил, что отрекусь от свойственного людям бренного бытия, я, пылкий сумасброд думал, что смог бы прожить оставшиеся годы в одиночестве, чтобы не причинить кому-либо боли и страданий, но тебе так не терпелось внести в этот дом что-то свое, озаренное светом, раскрашенной тысячью кистей. Мне виделось, что это экспрессивный и молодой клерк, видящий перед собой только открытые двери, их множество, безгранично, выбирай, какая приглянется.

— И разве я разжалобил тебя своей беззащитностью пред тобой? – Тони ухмыльнулся сам себе и налил еще, словно это ему помогало говорить красноречивее, громче и понятнее. Питер надеялся уклончиво отказаться от продолжения дискуссии, но мужчина был твердо намерен говорить и ставить юнца на нужное тому место.

— Ты прельщал меня ею, я был окутан твоей обаятельностью, твоей кротостью. Бог знает, что я не лгу, что я разрывался между выбором: уничтожить это все или сохранить. Ты, право, милый, задашься вопросом, но как, я, столь галантный и честолюбивый человек, я не мог бы так поступить, но нет! Нет, я сделал это, пусть и не с тем усилием, которое должным образом появлялось у меня в ту ночь. Я не смог. – Питер ошеломленно поддался желанию посмотреть на разгоряченного Старка. Последний же, только заприметив робость, сразу отпил со стакана и принялся за шикарно отделанный изумрудами портсигар; достав из него одну сигару, мужчина поджег ее с огненного язычка свечи, выдыхая сочащийся по губам дым у ростового зеркала. Юноша как завороженный смотрел, как эта редкая для него картина курящего господина блеклым воспоминанием обрисовывается в его памяти. Пальцы длиннее самой сигары, а подгорающие листья табака источали тот самый непозволительно сладкий запах, который был запретен Паркеру навсегда, даже на просьбу об одной затяжке Энтони смотрел на него свирепо и огненно, желая всем своим видом внушить пареньку страх и покорность в одном флаконе. Когда пепел был легким постукиванием убран с конца скрутки, брюнет облокотился о каменный камин и улыбнулся, надумывая о чем-то своем, совсем беспечном и неестественно ему приятным. Питер сидел же ровно, на софе и пил оставшийся в бокале яблочный сок, выглядя таким образом воистину ребенком с недостатком внимания и любовной обители.

— Я был поражен тобой. Голос, широта души и глаза, которые взирали так проникновенно. Ты смотрел мне в глаза, и я понял одну важную истину: любовь никогда в своей власти не могла содержать только разный пол. Это напускная глупость Господня, которая стала чем-то сродни заветом. Все назовут мои суждения святотатством, но я имею права на то, чтобы доказать обратное. Я был обречен на некую погибель от одиночества, я так решил, Питер Паркер. Я решил для себя, что лучше уж быть простым самоутвержденным Богом, который сам себе хозяин, никто бы ему ничего не смог против слова сказать, ведь таких бы и не было. И разве этого ждали святые, когда создавали из звездной пыли мои кости? Пустые и капризные девы, которые засиживались у меня в бальных залах, чтобы уговорить мое опьяненное любовью существо стать их по праву.

— И что же получалось? – неуверенно спросил Питер, почувствовав легкое касание теплой руки на своих оголенных плечах.

— Я был с ними близок, настолько, что они просто становились неспособны отдаваться другим мужчинам. Но ласков и любим я был только с тобой. Я – высокомерное и дряхлое убожество, которое никогда не могло постигнуть страдания верной и одинокой души. Такой, как у тебя. Когда я был молод и благодарен судьбе, что не имею сердечных терзаний, но теперь я растолковал самому себе наше обще пережитое. Чем лучше тлеть от прозябающего существования, а не ваять себе будущее руками и не только своими? Но я не могу поверить, что хотел это все поджечь, лишь бы уверовать в ложное.

Питер отклонил голову в левую сторону и наклонился, чтобы губами припасть к очертаниям кистей в полумраке. Эти холодные руки влекли его, так медленно он, шествуя устами, приблизился к кончикам пальцев, на последнем вздохе поцеловав указательный с обильной влагой и желанием. Его вскружила вся доступность, и блеклый свет луны, что слился с дымом от камина. Тони всегда была прелестна его чувственность, что проявлялась в каждом ином слове или жесте. Пусть, пускай то были руки пожатия, или дружеские объятия, юнец, чье сердце все еще крепко и пылко, так трепетал от пожара на душе от буйства чувств. Как только редкость милых ему губ ласкала его кожу, мальчишка вопьется в его руки своими ногтями и вымолвит чертово проклятье всего мира, чтобы унять в себе безбожное хотенье всего самого непристойного. Энтони вкушает его, словно что-то подвластное ему, будто спелое золотистое яблоко, налитое молодым и сладким соком. Питер краснеет пуще, увиливает от обязанностей здравого сына Божьего и падает в пучину бедствий, где и остается навечно, когда рука мужчины настигает его в сокровенном месте. Тони стоит за стенкой мебели, чуть наклонившись, он пробует отыграться, но его власть недолговечна. Он так и не пробует чужих губ, с коих срывались столь приятные уху звуки, ему стало поистине жаль себя, как кого-нибудь оборванца, желающего отыскать себе легкодоступную музу на одну ночь. Выровнявшееся дыхание позволило старшему отречься от пошлости и отойти от мальчика на несколько дюймов, снова возвращаясь к зельям.

— В воде, беспомощен и жалок ты был в моих глазах. Я был слеп, надеюсь, ты запомнишь, что живу этим грехом. – Паркер сжал в руке полы своей одежды.

— Я бы никогда не позволил тебе жить им. Я был напуган, но не брезговал тобой.

— У тебя был тихий голос, ты просил остановиться, но я лишь игнорировал это.

— Я боялся, что ты утопишь, черт возьми, меня! – Питер оглянулся назад, увидев на лице Тони непонимание. — Ты был добр ко мне, все твои прелюдии, слова, они были тогда искренними. Ты обещал, что остаешься со мной, что будешь рядом. И разве я мог тебе не верить?

— У тебя были все права не верить человеку, который хотел лишь пользоваться тобой. – Мальчик встал со своего места и подошел ближе к Тони, взглянув на него несколько усталым взглядом.

— Ты пробыл со мной всю ночь. Я ощущал твое тепло, когда проснулся один в постели. И разве этого было мало, чтобы громогласно заявить самому себе «ты тот, кого выбрала сама Судьба для меня»?

— Вкус у нее, мягко говоря, неважный. – Посмеялся он, поглаживая Питера по правому плечу. В его глазах было что-то непереводимо трепещущее и близкое сердцу. Тони почудилось, что таким взглядом его мать всегда смотрела на отца. От подобного вывода он встал на колени перед юношей, открывая в себе покорность и отводя прочь свое жестокосердное проклятье. Питер опустил руки и ладонями он достал до волос мужчины, прочесывая их с особой любовью. Он опустился рядом с ним и наклонил голову, чтобы чуть позже поцеловать Энтони в губы и получить нежный ответ.

— Я влюблен в тебя, Энтони. Твоя любовь – мое благословение. Она не знает ни сословий, ни границ, милый Тони. И я верю, что сколь бы ты не сокрушался, я все равно буду тебе вторить – я люблю только тебя. Это твой нынешний недуг, который тебе должно побороть. Ты поднимаешь сей мятеж в моем сердце лишь касанием, только светлым взглядом, который был на тех старых фотографиях. Ты нисколько не изменился, меня прельстила твоя красота, твой ум и краше мне, увы, найти будет невозможно. Посмотри же на меня.

И он воззрел на него, стараясь запомнить этот важный момент. И кто бы стал спорить с Хоганом, который мельком заприметил достаточно дикую для него картину. Он невольно перекрестился и не стал мешать их уединению, но одна мысль все никак не могла сойти с его недалекой головы «но Мистер Старк слишком себялюбив, чтобы вставать на колени перед кем-то. Не значит ли это, что Питер являлся его второй душой повсеместно?».

— Заклинаю звездам меня небесам, Тони, просто отпусти былое и живи настоящим. Мной, если тебе это так нужно. Ты неповторим для меня.

И Энтони пустился ласкать его. Снова и снова, так ощутимо и каждый раз он говорил ему о его красоте, о том, как счастлив быть тем, кому дозволено любить его.

— Я бы не смог обрести слова для описания твоих глаз, Питер, мне чудится, что я был изваян для пойманного твоего взора.

— Тони, молю, они такие же, как и твои.

— Видели больше. Намного больше, мой мальчик. – Энтони был с ним за стенкой мебели, у ножек софы стояли два бокал для вина и блюдце сахарных конфет-бусин, которые были схожи с пастилой. Старк наслаждался обществом его любви. Он все восхищался Питером, рассказывая совершенно необдуманные мысли, Тони улыбнулся, когда Паркер клал себе на язык очередную конфету, смеясь, когда пудра оставалась на его губах и взывала мужчину к терпкому поцелую, в котором звучал алкоголь, ноты табака и сладость клубничного вкуса. Но Питер, даже в такой непривычной обстановке не мог забыть о том, что не мог отпустить и оставить без внимания. Он все еще был тем, кто будет и останется навсегда со Старком, то есть, его настоящей, воплоти собственностью. И это так больно сжимало его горло, словно подобное недопустимо в их отношениях.

— Тони? – пробуя на вкус имя любимого, видя, что старший был в полудреме. Они спали слишком мало, по крайней мере, для взрослого человека.

— М-х, если бы летняя роза умела завидовать, то она бы увяла от зависти, только увидев твои губы, мой мальчик... – Питер был тронут, но не настолько, чтобы забыть о своей нужде.

— Тони, разреши мне быть свободным.

И Тони ничего не ответил, он даже не пошевелился, когда Питер встал и оставил его сидеть рядом с полупустой бутылкой бурбона. В руки мальчика попала фотография, где накладка еще была не снята с самой пленки. Аккуратно стянув защиту, юноша выронил карточку с ладони на пол и пошатнулся от испуга. Подняв ее и прикрыв рот рукой, он осел на кресло и тяжело вздохнул, пытаясь унять нарастающий страх и массу вопросов. А на карточке не было людей, эта фотография достаточно свежая, судя по качеству исполнения. На ней ясная картина, вероятно, она сделана для отчета, что все содеянное Тони Старком было правдой, камеры это видели и запечатлели все в нескольких кадрах. Три отчета, где на первой был Энтони, разговаривающий с человеком в костюме, на второй же он сидел за столом и подписывал очередной договор, но та, что третья, что первая попавшаяся карточка Питеру на глаза, несла главную весть. Черными буквами по белой бумаге гласили, что Энтони Говард Старк передает половину своего состояния Питеру Бенджамину Паркеру.

— И все без моего согласия, Энтони Старк?! – вскрикнул он, будя при этом старшего.

— Да, я Энтони Старк, что-то нужно? – смеется чуть опьяненный мужчина, поднимаясь с пола и беря в руки пустой стакан.

— Как мне реагировать на подобное? – Питер сжимал меж пальцев фотографии, подходя почти вплотную к старшему. Энтони лишь привычно оголил зубы и провел рукой по скуле мальчика, нагибаясь, чтобы вновь ощутить его губы на своих, но это было слишком рискованно, ему дают ощутимую затрещину, после чего на лице Питера не было ни капли страха.

— Ты хоронишь себя в свои сорок три! – глаза мальчишки тронула влага, покамест Старк потирал ушибленную дамской ручкой щеку. — Ты отписал мне половину состояния, чтобы в случае твоей смерти я получил вторую, это так? Как ты мог так распоряжаться моей душой, скольким женщинам ты делал идентичные дары?

— Только тебе, – возмутился он, не решаясь прикусить мальчишку за язык при рьяном поцелуе, который случился в порыве его нетрезвости.

— Тони, я против этого, измени бумаги, тебе же все подвластно. – Заполошно лепечет юноша, выдыхая тому в плечо. Мужчина кладет свои руки на его плечи и прижимает ближе, решаясь поцеловать его у ушка.

— Я подписал договор еще в июне.

С той минуты Питер Паркер окаменел сердечно. Он отступил назад, разглядывая дату фотографии. Посмотрев на Энтони, он, ввиду своей несдержанности, выкинул карточку на софу и исчез за белой дверью, даже не успев прикрыть ее. Заперев себя в его первой спальной комнате, он опустился на край кровати и пропустил пальцы в каштановые волосы, принимая тот факт, что Тони доверился проходимцу с затворок Нью-Йорка в самый первый месяц их совместной жизни. Это одновременно и льстило Питеру, и разочаровывало. «Как?», – думал Питер, «как такой разумный и повидавший многое человек мог так поддаться своим чувствам к обыкновенному юнцу с улицы?». Стены возвышались над прекрасным телом юноши, камин не отдавал тепла, не тронут он был огнем. Оставаясь неподвижным на матраце, он опустился в легкую дремоту, что позднее переросла в хрупкий сон, который часто прерывался от нехватки горячего тела рядом. К наступлению утра дверь с тихим щелчком приоткрылась, в комнату вошел весьма прозаично выглядящий Старк, легший рядом с Паркером под короткое одеяло. В его стане образовалась щель, через которую продувалась вся его ясность ума, он поник и прижался к спине мальчика, притягивая его ближе к телу, словно безвольную плюшевую игрушку. Последний не стал поднимать свой голос на него, ему было достаточно головы на плечах, чтобы понять, что у Тони был ключ от его комнаты. Но то, что сказал мужчина ему куда-то в спину, было важнее тысячи любовных признаний.

— Ты, казалось бы, сверг ниспровергаемое естество моего мира. Я сделал этот шаг ради наших будущих детей.

Голос его заплетался, был неясным, невнятным, но Питер похолодел от услышанного им. Он мог предположить, что Старк бредит или слишком много выпил за минувшую ночь, но это мало было похоже на глупость во время пьянства. Паркер прикрыл рот рукой и сжался в чужих объятиях, ощутив на себе тягость неподъемной ответственности. Ему было понятно, кто станет именно женским полом в отношениях семейных, ему было не так сложно принять столь острую информацию поутру, но не передумает ли сам Старк после первого года плача ребенка на руках? Питер вовсе не знал внутренний строй мужчины, в отличие от наружности. Сердце его забилось скорее, а дыхание сталось перехваченным и тугим. Разнузданный, он был объят памятной печалью, но под горячей плотью мужских рук и обжигающим дыханием в районе плеч, Питер будто бы постепенно обмирал, покойно пребывая в их общей ложе. Энтони подложил свою руку под шею юноши, разворачивая его к себе без надобности соблюдения правил приличия. Он лишь толкнет Питера под талию и развернет к себе, чтобы опуститься на пару дюймов ниже и вкусить сладость чужой кожи своими губами и передними зубами. Питер тотчас бы осмелел и запротестовал, но ему так льстила эта ласка, так ему хотелось холить Тони за подобные поступки бесстыдства, приводящие их обоих в безвременное царство. Там не было временных рамок, не наскучивали эти чувственные ласки и слова, пропитанные искренностью и сердобольностью. И без того изувеченный юноша предался надлому во крепком и бесстрашном стане: его голос дрогнул при неловком касании Тони, отчего он прикрыл глаза и прислонил к лицу свои руки, чтобы всхлипы, кои разразились в их комнате стали слышнее. Мужчина прекратил осыпать нежную кожу поцелуями прекрасных его губ и поднялся с постели, позже найдя себе место с разбитым в его глазах мальчиком. Он, словно ветра подозвав, таким неощутимым поцелуем дотронулся до заплаканного лица и потерся кончиком носа об тонкие волоски у висков. Питер, как напуганное и малое дитя, обернул руки вокруг его шеи и задышал чаще, силясь подавить в себе все беспокойство и надуманные ужасы.

— Скажи, что ты мне верен. Что ты не лжешь мне. – Энтони прижал его к себе сильнее, обхватив мальчика и не выпуская из своих рук до тех пор, пока сам Питер не стал порываться поднять голову, чтобы лицезреть всю правду на лице мужчины. Его мужчины сердца.

— Я бы не посмел. Питер, все мои идеи равны тем, что можешь и надумать ты. Я никогда не мог так сильно уверовать в подобие таковой любви, но ты оказал мне одолжение и снизошел до моего темного мира, где мое невежество царствовало уже многие годы.

Питер, услышав подобные изречения, лишь опустил всю скорбь по прошлому и велел самому себе навести полный порядок у себя в душе. Уже так много времени светлый ум затмевала непроглядная сизая дымка из размышлений о насущном. Питер верил, что однажды его жизнь изменится таким образом, что это будет отнюдь непостижимо другим умам в поместье. И именно сейчас был тот желанный момент, когда все озаряется диковинным и редким светом.

— Ты сказал мне о нашем будущем, сказал, что хочешь этой серьезности.

— Это так. – Продолжал Энтони, разглаживая его шелковые волосы пятерней, чуть сжимая их у корней, когда Питер поддавался под его движения.

— И сколько месяцев ты об этом думал? Сколько верил, что я соглашусь? – Старк окинул мальчика тонким одеялом из утиного пуха. На подобное Питер прильнул к его груди лбом, задышав его запахом. Многие могли бы выказать свое недовольство, им бы претила та простодушная его любовь и пламенные речи, что изливались на старшего то в час ночной, то под светом акварельной зари, что расстелилась над их поместьем. Каждый подобный шанс для Питера, шанс отыскать в прекрасном милом друге сердца ту самую смелость и сердечную боль, казался юноше драгоценностью, которая могла иметь слишком высокую цену. Но Питер в подобном плане был не из бедных.

— Верил, как только увидел тебя. Поверил в то, что ты имеешь на душе тот блеклый образ матери. Ты стал бы мне моею госпожой. Я бы не променял все твои мужские достоинства, нет, уволь, но я бы стался самым бравым семьянином, только бы позволил ты.

— И мне бы это не причинило бы боли? Не оставил бы ты меня одного, да с ним или с ней на руках? – мужчина расценил бы это как насмешку, презабавной казавшейся только глупым школьникам, но все было куда взрослее юношеского хохота.

— Подобным ты обрекаешь меня на погибель. Пусть и душевно, но, тем не менее, Питер. Я расположил себя к тебе, но что я получаю? Я бы никогда не дозволил с тобой грубости или притворства, только правда, которая давно звучит в моем сердце.

— И во что же ты веришь? Какова та правда? – Паркер почувствовал на своей талии теплые его руки, и по спине его прошлась морозящая волна.

— Верю я во что следует, в том, что ты отныне мой. А я твой, только твой.

Юноша, не выдержав таких речей, стряхнул с себя его руки и сел на мужские бедра, прижавшись всей промежностью к паху старшего. Его образ был столь запоминающимся и живым, свежесть его тела стесняла Тони до того, что все рамки должного приличия были возмутительно нарушены, но не истерты окончательно. Святой. Божественен и недосягаем. Таким виделся Мистеру Старку Питер Паркер. Порой все мы становимся теми прелестными цветами в полях, что ждут долгожданного дня, когда они смогут распахнуть изящные лепестки и предаться теплу солнечному. Питер чувствовал, что именно таким цветком он и родился – увенчанный замочной скважиной, ключ от которой был лишь у этого невозможно нахального, самолюбивого, надменного и неприятного многим, человека. Хотя для Питера он был идеалом во всех проявлениях.

— Всем своим видом ты вселяешь печаль и горечь.

— Ты хочешь видеть меня именно таким. – Отплюнулся мужчина, поправляя юношу у себя на теле.

— Нет, ты неправ. Я живу рядом с тобой и вижу больше, чем кто-либо другой. Ты всегда был для меня недосягаемым искусным мрамором, который словно в руках рассыпался.

— Вздор, ты же знаешь, что я прав априори во всем.

— Нет, Тони! – Мистер Старк льнул к нему со щекочущими поцелуями, вынудив мальчишку по-девичьи засмеяться, и опрокинул себя на грудь Тони. К сердцу приливала пышущая ароматом свежего жасмина ласка, такая же гладкая и нежная в своем образе лепестков. Питер, как летний ветерок в просторном доле, беснуется в его руках и нежится в изобилии мягких перин и одеял. Вся ровность простыни, заправленной под матрац, была измята и попорчена после каждого их вызова друг другу.

— Нет, зачем же ты... – Энтони снимает с плеч юноши сначала плечико рубашки, затем, совсем легко и беспардонно поддевает пальцами бретельку от маячки и спускает ее на женственную талию, наслаждаясь открытости плоской груди мальчика перед собой. Он меняет их позу и подсаживается спиной к изголовью кровати, усадив Паркера ближе и припав губами к чувствительной бусине, возжаждав нежить ее кончиком влажного языка до того момента, как та станет тверже. Одеревенев с той же силой, как и небольшое естество под рукой Тони. Его пальцы скрепляются и обхватывают твердость юнца, ставшись довольным и лукаво улыбающимся, когда тонкое белье становится влажным и пахнущим знакомым соком мужского юного тела.

— Ты дрожишь, – заметил Старк, дыша слышно, совсем рядом с его головой. Тони мог поклясться, что от любого смакования его плоти он терял свой рассудок, каждый новый вздох был для него подобием дыхания летнего дождя. Питер заерзал на его твердости, решив распалить взрослого мужчиной лишь одним только «дрожу в предвкушении, сэр». Только рука Энтони сделала два незначительных движения вдоль органа под тканью, и только Питер сознал, что от их длительной паузы он столь скоро может излиться, что всхлипнул и замолил не останавливаться. Тело напряглось, а голос и все звуки формировались в редкой чистоты стон, тонкой перламутровой струйкой вливающейся в память Тони. Но вдруг, к нашему несчастью, стук в дверь разразился в их комнате и Старк освирепел, сжав в руках тонкую талию до побелевших костяшек. Паркер громко вздохнул и дернулся к его груди, умоляя не терзать его тело так грубо. Мужчина моментом отпустил Паркера и погладил по ушибленному месту, искренне отдавая сожаление своему маленькому мальчику.

— Детка, тебе очень больно? Мне так жаль...

— Нет, все н-нормально, ты напугал меня.

— Я голову сверну тому, кто помешал нам. – Паркер поцеловал его в уголок губ, замечая, что вся пылкость утихает, как та ледяная метель за окном, бушующая уже более одного дня.

Дверь приоткрылась, но мальчик никуда не стал прятаться, оставаясь на своем месте со спущенной одеждой и шортами. Это была их территория, и если кого-то хотя бы наполовину не устраивало то, что Старк являлся нетрадиционной ориентации, то это было поправимо – заявление об увольнении и безмолвный уход из коттеджа. Но это оказался Хоган, его стан был прозаичным, а в руках находился черный кожаный дипломат.

— Мистер Старк, у Вас была назначена встреча на десять пятнадцать утра.

Тони недовольно выдохнул и откинул голову назад, чувствуя, как Питер все еще целует его жесткую щетину, переходя на губы, так бестактно поступая с репутацией мужчины в обществе Хэппи.

— С добрым утром, Мистер Паркер, – бесстрастно произнес шофер, поправив на себе галстук. Юноша положил голову на плечо Энтони, улыбнувшись Гарольду в ответ.

— Когда я дал согласие на встречу ранним утром? – вопрошал Тони, поведя бровью. Хэппи не растерялся и достал несколько ламинированных бумаг и подал их Старку, чтобы позже последний, заметив везде его подписи, только покачал головой и откинул их на кровать.

— У Грэхэма Чайлдза совершенно нет личной жизни? – шофер усмехнулся, но голоса не отдал. — Тебе известно его семейное положение?

— Нет, сэр, полагаю, он предпочитает жизнь в полном многогранном одиночестве.

— Многогранном?

— Да, знаете, когда живете один, да еще и всю жизнь, то зачастую человек находит в себе горше талантов, чем имел с супругой. – Паркер свел брови и приподнялся на груди Старка, возжелал услышать должные извинения.

— Ох, да, Питер, в нашем случае Вы сделали невозможное – наконец поставили этого нарцисса на ноги!

— Хэппи, рапорт на увольнение писать будешь. – Мужчина поклонился и ретировался из комнаты, перед этим сообщив, что до встречи у Энтони оставался час с небольшим.

— Я скоро вернусь к тебе. Приготовишь что-нибудь на ужин? – Питер закивал головой и поднялся с постели, теряя ту пленительную связь их тел под одним одеялом.

Наконец, когда три машины выехали с парковки, Питер помахал рукой пустой дороге, заведомо зная, что Тони даже не смотрит в его сторону. Это казалось ему чем-то обыденным, но таким единичным. Сердце многократно твердило своим стойким голосом «я буду скучать», пока те не скрылись за поворотом, и вся улица опустела от шума колес. По возвращению домой Питер вспомнил, что его любимый с утра всегда становится рассеяннее обычного: он поднялся на второй этаж по деревянной лестнице и улыбнулся самому себе, так как был верен своему уму. Дверь в кабинет была раскрыта, а открытое окно пропускало ледяной воздух, что сдувал со стола важные документы. Только прикрыв его и подставив заслонку у каминного очага, он заметил, что большая часть бумаг безбрежно была рассыпана по полу. Когда же все стало более похоже на изначальный вид, юноша уже собирался исчезнуть из этой комнаты, ведь Тони настоятельно рекомендует ему не копаться в его вещах и не трогать то, что кажется ему слишком хрупким. Но его неугомонность в душе подтолкнула мальчишку к слегка тяжелым очкам в железной оправе. Стекла были светло-голубого цвета, были они толще обычной нормы и несколько искажали весь вид. Его девичьи пальцы легко задевают середину оправы, и происходит то, что сотворит с Питером неописуемое. Непомерный страх вселяется в Паркера, когда монотонный, словно металлический голос заставляет содрогнуться всю тишину в доме и повергнуть юнца в кроткое бегство.

— Доброе утро, Мистер Паркер, какие планы на сегодня?

Парень пристально следил за голос в кабинете, толком не понимая, откуда он исходит. Успокоив себя тем, что это, вероятно, его бурное воображение, и кома, сдается ему, повлияла на его голову. Но все оказывается куда страшнее, когда голос произносит следующее:

— Мистер Старк не будет рад нашему знакомству, как Вы считаете?

— Боже, я схожу с ума...

— Нет, все Ваши показатели равны норме, но Вам следует присесть, вероятно, это свойственная Вам сердечно-сосудистая дистония. – Питер послушался и присел на край кожаного кресла, не зная, в какую сторону лучше смотреть и где у этого голоса были глаза, были ли они вообще?

— П-Простите, мисс? Миссис? Я... меня, кстати, Питер зовут. Ох, то есть...

— Я знаю, Мистер Паркер.

— Знаешь?

— Я знаю абсолютно все о Вас, так что для меня нет ни единой неизвестной вещи. Скажите «спасибо» Мистеру Старку за это.

— Он обсуждал с тобой меня?

— Безусловно. Каждый день. – Питер опустил голову к коленям и старался принять все то, что говорит эта милочка с невидимых ему динамиков.

— К-Как тебя зовут? Он же..., к-кто ты? Бог мой, я разговариваю с пустотой.

С потолка происходит троекратное мигание раньше невиданных Питеру лампочек и свет вуалью ложится на пол, ярко-белый, словно свечение северного сияния, он ослепляет юношу. Прожектора показывают невероятной красоты голограмму миловидной девушки. У нее были вырисованы аккуратно уложенные каштановые волосы, спускающиеся до плеч, глаза были неясного Паркеру цвета, но вот губы определенно были созданы в алом цвете, даже более неестественном, чем мог бы вообразить себе юнец. Он привстал и, ввиду своей воспитанности, забыв, что эта леди даже неживая, поклонился, заметив на ее лице явную улыбку.

— Окрещена ПЯТНИЦей, Мистер Паркер.

— Боже правый, ты как будто бы... твои черты...

— Не возымейте зла на Мистера Старка, я создана Вашим женским отражением, и, если Вам это интересно, меня устраивает быть Вашей копией.

Паркер обошел ее со всех сторон и оперся об стол, выдыхая, но не начиная ругаться на Тони за его льстивший Питеру фанатизм.

— Хорошо, ПЯТНИЦа, а... как выглядит ваше общение с Тони? – голограмма прошла со своего места и спроецировала на стене несколько окон с видео-файлами на которых был зафиксирован разговор Энтони с девушкой.

— Я не хочу, чтобы он знал обо всех моих поделках. Думаешь, стоит ему рассказать через год? Может, после свадьбы? Тогда он вряд ли захочет уйти от сумасшедшего параноика.

— Сумасшедшего параноика? – вторил Питер, сжав зубы от очередной неприятной фразы Старка о себе.

— Я предполагаю, что Мистер Паркер не покинет Вас в связи знакомства со мной.

— Брось, он будет недоволен мной, скажет, что я ему не доверяю. Ты смотришь на него со всех комнат, а он этого даже не знал! – на этом файл сворачивается и за ним следует другой.

— Паркер в школе? – Старк сидел в кабинете, допивая шоколадное молоко из стеклянного фужера. — Господи, как сладко. Он это любит, да?

— Да, Мистер Паркер в школе, и да, он берет подобные напитки в кафетерии каждый день.

— Чудесно, завтра свожу его в кафе и куплю этот приторно-сладкий шоколадный коктейль. ПЯТНИЦа, что он сейчас делает?

— По данным местонахождения от встроенных маячков в капюшоне куртки, – голос прервался на несколько секунд, но возвратился, — он прогуливает алгебру, сэр.

— Паршивец. Отменяем кафе.

Питер стоял с относительно глупой улыбкой на лице, после того, как увидел такие милые ему кадры из прошлого.

— ПЯТНИЦа? – вдруг спросил он, поворачиваясь к голограмме.

— Да, Мистер Паркер? – юноша сел на рабочее кресло Старка, закинув ноги на стол. Надев все те же голубые очки, Питер налил себе дорогого виски чуть меньше одного дюйма, и, сказав низким голосом слова, откинулся на спинку.

— Расскажи мне о Мистере Старке все.

–––––––––––––

1. – Какой кошмар. (франц)