41.
Тони, проснувшись, видит юного пересмешника его жизни. Он освещен солнечным светом, накрепко вплетенным в мягких волосах в знакомом утреннем беспорядке. Тюль пошатывается от дуновения прохладного ветерка, а по рукам мальчика растекается мнимая ледяная вода, что приподнимает его светлые волоски на руках. Оперевшись о балконное французское окно, Питер вглядывается в жизнь там, снизу и по крышам. Дети лучезарно улыбаются прохожим и смеются, когда нечаянно попадают снежным комочком в случайного бедолагу, опаздывающего куда-то. Продавщица свежей выпечки прощает пожилой даме несколько центов, когда видит, как пуст был ее кошелек, а молодой паренек метет веником снег и пыль с крыльца прямо на припаркованные машины, с притворством создавая невозмутимое лицо. Паркер нагибается и заглядывает за облетевшие клены, что теперь походили на засохшие коряги. Рукой он смахивает слой пушистого снега с чугунных перил балкона, вставая на холодный кафель ногами. Так тихо и одновременно шумно для такого города, как Манхэттен. Люди, машины, лай разгулявшегося пса у одинокой леди. Мальчику нравится эта идиллия, но роднее, конечно, была бы ему Англия.
Порыв ветра сдувает с балкона выше белую крупу и засыпает тому точно за шиворот, отчего последний подскакивает на месте и поспешно начинает сводить с горячей кожи снежинки. Ему все так же не хватало боя домашних часов, осведомляющих о новом часе нынешнего дня. Сейчас было где-то в районе шести или семи утра, парень точно не мог вспомнить. Также он не смог понять себя самого, ведь после всего, что произошло прошлой ночью, ему бы следовало выспаться. Питеру хотелось позавтракать овсянкой с красной смородиной и молоком больше, чем яичницей с беконом. В номер, как он и ожидал, доставили лаванду и букет оранжерейных ромашек, так что один живой цветок с ярко-желтой сердцевиной был закреплен у мальчика в волосах, невольно напоминая, что любимое время года обладателя букетов – была весна. Цветущая и не грозящая никому морозами и сугробами. Льняная ночная рубашка с вышивкой ландышей, пахнущая только Мистером Старком, только его мужчиной и никем больше. Терпкие сумерки давно были позади, темнота отступила, и казалось, что кроме настоящего наступившего дня ничего уже не может быть прекраснее. Старк лениво потягивается на кровати и вынужденно встает с теплого плена на обитель зимней вьюги.
— Поцелуй меня.
Только подойдя к мальчику, проговаривает он, моментом позже пробуя вкус Питера после пары верениц красных ягод. Кисло-сладко, дурманящее, чарующее чувство влюбленности протекает по всему телу к самому сердцу, заставляя его биться чаще. Карие глаза юноши освещены солнечными бликами с соседних окон, волосы пропускают через себя ветер и послушно становятся запутанными. Где расческа?
— Доброе утро, мой Питер, – Тони обнимает своего ребенка и думает о том, как мало он все же делает для этого человека. Он не от мира сего, такой невозможно правильный и громкий, такой замерший памятью в прошлом столетии, тешущий любую душу своей добротой день за днем.
— Доброе утро. Разве еще не рано для тебя? Многоуважаемый? – смеется он, укладывая голову точно на грудь мужчины.
— Я собирался уложить тебя обратно в постель, но ты... Ты так красив в момент рассвета.
Питер не хочет задумываться о том, как замерзли его ноги, как хочется одеться теплее и еще немного побыть на балконе с любимым человеком. «Дай мне попробовать твои вишневые сигареты» – желалось сорваться с его губ, «Напои меня своим ягодным ликером, включи мне старые песни французской эстрады, потанцуй со мной».
— Потанцуй со мной, – Паркер забегает в комнату и ищет свой плеер с записью альбома Эда Ширана.
«I'm A Mess — Ed Sheeran»
— Паркер, это уже слишком, пожалей же ты соседей, – юноша тянет его к себе, отчетливо проговаривая каждую строчку песни его любимого музыканта.
— See the flame inside my eyes, It burns so bright I wanna feel your love, no...
— Тони, что ты видишь в моих глазах?
— Мою душу.
— Нет, – возразил он, — нет, там только моя душа. Такого не может быть.
Энтони ведет его по паркету и следит, как бы последний не ударился о тумбочку или стол, ведь места в номере было не столь много для танцев.
— Мне всегда казалось, что души любящих имеют дар перемещаться из тела в тело, ребенок. Звучит опрометчиво, так ведь?
— Мне кажется, в этом есть доля правды. Я слишком сильно завишу от тебя и это моя уязвимость. – Питер кладет руки тому на плечи и виснет на нем, чувствуя, как его держат родные руки у талии.
— Ты сильный мальчик, Питер. Даже если наступит время, когда меня не будет рядом, я все равно останусь с тобой. Я буду твоим самым горячим воспоминанием, кто бы что ни говорил.
Он делает непозволительные шаги к доверию самого чуткого существа в мире. Его колени соприкасаются с полом, его руки тянутся к покрасневшему личику, на пальцах отпечатывается влага. Капельки правдивости, что стекают по детским щекам с легким румянцем. Старк взглядом молит его сесть таким же образом, но Питер робеет, будто бы слыша, как слезы, подобно хрусталю разбиваются о его плечи с таким звонким звучанием.
— Мне так печально, так грустно сейчас, кажется, что я плачу. – Тони убирает проступающие слезы, одна за другой, его любовь просвечивает через дымку спокойствия и умиротворения.
— Я не могу изменить судьбу, милый. Если бы мог, отвел бы стрелки лет дальше, как можно дальше, но в том времени не было бы тебя. Зачем мне стоило бы существовать, не будь рядом тебя? Так надо, и я не старик, как ты выражался однажды, мне всего сорок три. Разве это так много для тебя?
Питер качает головой в знак отрицания и силится проглотить надоевшим ему комок недосказанности в горле.
Ветер вспархивает ввысь, раздувая сухую пшеницу на кухне. Соль ссыпается с солонки и раскатывается по поверхности лакированного стола, позже рассыпаясь по плиточной кладке. Ветер остужает закипевший чайник до прохладного металла. Пара сидела в спальне и пробовала принесенную горничной малину в сахаре. Шелковые волосы ласкали мужские руки, сплетая некоторые в вид косичек. Солнце скрылось за тучами.
Питеру казалось, что в этом мире есть все, можно научиться чему угодно, главное обладать усидчивостью и яро верить в то, что у тебя все получится. Иногда нам кажется, что упасть во время пробежки и разбить колено – это постыдно, приговор для чувственных персон. Не в беге было дело, а в нас самих. Конец – это часть пути, Старк был прав, но падение, момент, когда ты оступаешься и сбиваешься с ритма – так же часть нескончаемого пути. Сколько раз мы оказываемся разрушенными и слабыми в ответственный момент? Ни счесть, ни перечесть. Но мы встаем и это главное. Все, что у нас осталось – это вставать и двигаться дальше, как бы тяжела ни была ноша. Правда жизни, когда люди ее покидают, отжив свой срок. Тони некогда говорил ему, что он не должен поддаваться пасмурным мыслям, но сам же изредка, но имеет волю опасть в них, как лепестки кувшинок в озеро. Энтони наслаждается образом его мальчика, ему приятен нежный запах пеларгонии, этот хруст белого покрывала под юношеским телом, почти что наг. У Питера закрыты глаза, он не хотел открывать их до приезда в Куинс, но до рейса еще слишком много времени.
— Конец – это часть пути, Паркер, – снова выносит мужчина, прокусывая ягоду в сахаре. Для Паркера это срабатывает, как самая последняя капля, он с рыком поднимается с постели и ищет свои вещи, что прошлой ночью были так небрежно раскинуты по комнате.
— Ребенок, еще рано для прогулок.
— Не указывай мне.
Старк шумно выдыхает и поддается вперед, чтобы ухватиться за тоненькую ручку юнца, но тот слишком оскорблен его безрассудством, чтобы мириться с ним в одночасье.
— Питер, прошу, ты светел и мил для меня, твое великодушие...
— Хватит мне с твоей добродетелью родниться, дай мне время, чтобы забыть все то, что ты мне высказал с таким важным видом, так проникновенно, на коленях. Думается тебе, что я могу дышать после этой правды?
— А разве я тебе горло перевязал?
Питер замирает и чуть ли не роняет одну туфлю на пол вместе с шарфом.
— Скорее, ты его изранил, чем перевязал.
— Как трагично. Может, у тебя еще массовка есть, чтобы мне воистину стало не по себе? – Энтони забывался в гневе, лишь раздумывая, как бы поглубже полоснуть словом о тонкие грани души человека. Это было в нем неизменно, это был его падший характер, его самолюбие и эгоистичность.
— Я не добиваюсь момента твоего прозрения, я лишь считаю, что...
— Ты не можешь считать! Тебе только шестнадцать, в твои годы я не имел своего взгляда и мнения, никто не может в юношестве адекватно мыслить.
Шатен обратил взгляд на любимого, невольно отступив к французским окнам. Он уперся спиной в шкаф с зеркальными дверцами, чуть вздрагивая от холода у локтей. Ему трудно вновь заглянуть тому в прекрасные глаза, но, только решившись это сотворить, Питеру тотчас захотелось огрызнуться.
— Мне семнадцать, и возраст не имеет важности, ты же полюбил меня совсем необразованным ребенком, ты же находил во мне сознание, ты же...
— Не смей мне перечить, несносный мальчишка! Вспомни же мой наказ, усмири свой пыл и опомнись, обдумай, как ты обращаешься с тем, кто кормит тебя.
— Тони, прошу!
— Молчать, тебе велено!
И это случилось. Юноша утопал в слезах, пока его нареченный полностью оставался в тумане после всех тех сказанных им колкостях. Как быстро может исчезать тепло солнца, как скоро за светом приходит тьма и холод. Промерзший, обессиленный мальчишка в полном отчаянии опустился на пол и поджал под себя ноги. Тони стоял в паре шагов от него, все еще не до конца осознавая, какую глупость он совершил. Ему было трудно понять, каково это – принимать смерть человека, который еще был пред тобой во всей своей красе и изящности. Старк возжелал лишь достучаться до юноши, только и всего, раскрыть перед ним те двери неизбежности, напомнить, что тому было за сорок лет, и его сроки остаются в том же количестве, что и у всех. Питер отказывался даже думать о таком сейчас, когда ему семнадцать, когда его жизнь все еще благоухает и звенит, как весной, как и должна, будем честны. Через пелену слез парень поздно понимает, что Энтони покинул его, что в номере он совершенно один. Утерев мокроту с лица, он доказывает всему миру свою силу и отряхивается от незыблемой пыли. В его, как бы сказал сам Тони, пустую голову приходит совершенно неразумная, но презанятная чем-то идея. Он убедительно просит девушек у стойки регистрации не говорить господину Старку о его отъезде из отеля, ведь тогда вся задумка некоторой таинственности полетит к чертям. Те и рады помочь, лишь бы в их престижном месте не было ссор почти каждый божий день. Оплатив такси и назначив несколько пунктов остановки, он лестно отозвался на всю похвалу с его стороны, так как, увы, с каких-то здешних газет имел осведомленность о пассии Мистера Старка.
В мыслях же был сущий беспорядок; проезжая бульвар за бульваром, Питеру казалось, что вся эта ссора произошла точно не по его вине. Нет, с чего бы ему быть виноватым в том, что некий Старк так открыто говорит о грядущей смерти после восьмидесяти лет? Какая чушь, если призадуматься, считал мальчик, нет же на свете горче яблока, чем то, над каким ругались и бранились! Вся жизнь промелькнет мимо нас, а мы так и останемся теми же людьми, что таят в себе злобу. Уж лучше слушать хор глухонемых, чем славиться общением с этими простаками и причудливыми мужчинами в трико в бальных залах, под сводами. Лучше быть бедным, делить корочку хлеба с птицами и мышами, нежели с ними, с, якобы великодушными и важными господами. Питеру всегда казалось это общество отвратным, таким искусственным, с долей притворства. Тони же был другим, будто бы так же не созданный для банкетов и балов, как и его мальчик. Но, увы, светское общество поимело над ним власть, причем с львиным размахом. В этот раз юный Питер Паркер не прибывал в печали должное время, а наскоро ретировался и осмелел до такой степени, чтобы точно раскрыть этим вечером себя, как главную леди сердца сэра Старка. И все же, сколько бы тому не хотелось не думать об утреннем скандале, мысли и воспоминания отдавались легким головокружением и после угнетающей тишины, и до ее наступления.
На бесчисленном повороте автомобиля, из окон, что посыпали облака белым снегом, юноша углядел знакомую, но очень высокую и худую фигуру человека. Это был его самый близкий, самый милый ему друг, даже после стольких болезненных сцепок. Питер вскорости отдает доллары извозчику и прорывается через людей, идущих ему навстречу к нему, к единственному спасителю в таком ужасном времени.
— Локи! – он выкрикивает его имя как можно громче, чтобы тот обернулся и растаял в теплой улыбке его мальчика. Волосы его были подстрижены, но все же доходили до плеч, развеваясь на легком ветерке. Темно-изумрудное пальто, бежевая рубашка с остроконечным воротником и те самые брюки с вышивкой маков на коленях. Шатен тянет к нему руки и вглядывается в отрешенные глаза, что взирали на него с некой простотой и любовью. Зеленые глаза окутаны сотней вопросов, но Локи воздерживается от вольности и последний раз проходит пальцами по спинке мальчика, прижимая его ближе, словно желая спрятать его у себя за пазухой.
— Ты печален. Что с тобой? Что поделывает Тор? Не занемог ли он?
— Нет, – хладным голосом отвечает мужчина и целует того в макушку, словно зная то, чего, право, не знает Питер. — Нет, он в добром здравии. К чему суета, если его плоть сейчас восседает на кресле в гостиной? Питер, единственная моя отрада, только не говори, что он хочет упрятать тебя в Англии. Молю, помилуй, оставайся в Куинсе, паучок.
Паркер уже не думал и спрашивать о том, откуда знает Лафейсон об их отъезде. Мальчик заронил в сердце грусть и с нею пытается ужиться час от часа, но все не получалось. Появление Локи на улицах города того, где сам Локи не жил, показалось ему чудом, не иначе. Совершенно забыв о брюнете, Питер, с провинившимся видом предстал перед старшим, надеясь, что последний не возненавидит его за оплошность. Но все оказалось куда тише. Шторма или тайфуна как не было, так и нет. Мужчина нехотя отпускает кареглазого и отводит в сторону заметенного сквера, ища глазами место, на которое можно присесть.
— Расскажи мне, с каких пор он решает за тебя все и вся? – резко выдает Локи, смахивая с лавочки свежий снег.
— Поверь мне, я сам того желаю. – Питер поежился от резкого ветра в его спину, чуть пошатываясь, когда мужчина так бережно держал его за руку и усаживал чуть поодаль от него самого. — Право, Локи, я сожалею.
— Да пойми же ты наконец! – эхом раздался рассерженный голос длинноволосого, как гром, ноты его сокрушения разбились о черепицы старых домов.
— Пойми, пойми, что я не могу тебя отпустить. Нет, уж дослушай, если собирался покинуть сейчас. Я не пугаю тебя своей пылкостью чувств, ведь ты – совершенство, сама святость, милый Питер, это чистая правда, но нет. Нет, ты не оставляешь мне выбора. Бог мне судья, мои чувства более возвышенные, более глубокие, нежели у Старка. Мальчик мой, оставайся со мной, у тебя бы было все, лишь рукой поведи.
Питер изволит опустить глаза и позволить чужим губам касаться его руки. Опостыло все, казалось бы, есть ли у этой истории хотя бы шанс на рассвет? Ох, нет, это безнадежно. Юноша взглянул на изумрудные глаза милого сердцу друга и замер, страшась вымолвить и слова. Лафейсону до боли в груди не желалось отпускать детские ручки Паркера, ему бы лишь услышать что-то сродни «Да, я останусь», и жизнь стала бы на пару часов ему светлее и безоблачнее. Самому Питеру было нелегко, каждый скорый миг, проскальзывающий меж ними, становился походящим на северный ветер, приносящий в города только цельный страх и грезы о тепле. Локи не пристало уговаривать людей быть с ним, такое было впервые, ведь, чтобы он, да унижался перед мальцом, думалось ему. Не его это нрав, но как быть иным, когда рядом есть святое существо, целомудренное и воспитанное чудо этого загнивающего образа безмятежного мира. Казалось однажды, что такая прелесть, родившись на свет под крылом ангельским, не может выбрать тропу, ведущую к грешным помыслам. Он был дурного склада ума, раз осмелился закрутить у себя в голове такие мысли. Питер выбрал Тони, и это было его решение больше, чем воля Старка. Питер любил его за боль, за пережитое, видел в Энтони человека порядочного, пока Локи был влюблен в то, слава Богам, еще неразбитое сердце, но уже готовое к очередному удару со стороны влиятельного мужчины. Локи бы только нависнуть над юношей, как облаком, и стеречь, оберегать и не давать в обиду. Только это, если сам мальчик бы не открылся перед тем так же, как перед Старком.
Локи молит того своим станом, просит о помощи и Паркер последний раз отдает ему тревожный поцелуй, тотчас осознав, что даже это не облегчит житие Лафейсона. Захлебнувшись в ясности происходящего, утопая в правде своей, Локи жалобно, то ли вскрикивает, то ли мычит, отпрянув от младшего. Ему хотелось еще, ему это было позволено судьбой, но, увы, все словно рассыпается у него в руках.
— Ты лишаешь меня рассудка, чувства будто бы мнимые. – Лепечет Питер, увернувшись от настойчивого поцелуя.
— Я этого и добиваюсь, мне хотелось бы стать твоим первым, твоим самым желанным. Неужели Энтони так хорош собой, что я ему и в пыль сгожусь? – стонет он, скорее с горечью, чем с упреком. От Локи веет таким морозом, окутавшим его беспробудное цветение лилии. Сердечной лилии, хранящей в себе ту доброту, сердобольность и мир. И этот цветок не увял, он внутри, где-то распустился и озяб в ветреной погоде. Питер устало поглядел на него и дал волю голосу:
— Хватит тебе кичиться своей преданностью мне при живом-то муже. Молю, оставь меня в покое. Чего же тебе так мало, что пришел ко мне за любовью? Постыдился бы, молодиться время уж прошло. – Питер покачал головой и шаркнул каблуком кожаных брог по мощеной дороге под тонким слоем снега. Как же его снедала обида, право, откуда взявшаяся – непонятно.
— Блюсти Тора мне по сердцу, знается ли тебе. Но ты бы стал моим вторым счастьем. Моим всем. – Локи выдохнул, раскрывая свою гордость до предела. Он порывается поцеловать юношу вновь, но это оказывается невозможным: губы Питера плотно сомкнуты, а холодность и нетерпение ярко выражалось в каждом новом жесте или слове. Питер не верит тем словам, верит только Энтони и ясно понимает, что обращается подчиненным, самой настоящей «прислугой» в жизни Старка, но его это мало оскорбляет или тревожит. Ему приятно существовать у того под крылом, сколько бы не было опеки или наказов. Он привыкает к такому распорядку. Локи, не беря в голову то, что в его полномочия не входили даже поцелуи с мальчиком, ударяет того лицу. Последний, не ожидав такого поворота, сваливается на снег и не решается двигаться, полностью разочаровываясь в Лафейсоне и его морали. Паркер отряхивает полы своего пальто и отступает назад, к стенам двора, рассчитывая на более опасные жесты со стороны уже бывшего друга.
— Ты чудовищен. Как ты можешь прикасаться ко мне таким образом?
Шатен стирает с лица влагу, ощущая будто бы ожог на левой щеке. Зеленоглазый мужчина не терпит бахвальства, такой вывод он создал после слов мальчика. Он не лучше любых других, не избранный, а значит, простой. Обыкновенный ребенок, взявший от Энтони все; от денег, до души и тела. Его обуяла ненависть, полна она заблуждением, но вряд ли Локи станет разбираться в себе быстрее, чем в других людях. Мужчина в несколько широких шагов настигает юнца и, словно тот ничего не весил, отталкивает к разбитому тису, улыбчиво встречая картину, где Паркер сворачивается у сухого ствола дерева от боли в боку. Одежда на нем задралась и позволила молочной коже разодраться в некоторых местах, распускаясь алыми лентами по талии и животу.
— Прощай, мой юный друг, – возвышаясь над красным снегом, Локи проговаривал слова невольно мягко и с толикой сожаления. — Это должно было стать тебе уроком, но, ах, я забыл, что дети глупы и воспринимают советы светом нравоучений. Но как же так, Старка все нет и нет! Не всегда к тебе судьба благосклонна, Питер, и если бы не его подачки, ты бы оставался в низах, ты бы никогда не добрался до светской жизни, если бы не твой воздыхатель!
Питер поник, взглядом моля старшего прекратить этот балаган и умерить свое недовольство и зависть.
— Знаешь, чего доброго, он бы мог вышвырнуть тебя, как котенка на студеный ветер, даже бы не подумав, что твои крошечные руки озябнут вместе с полюбившимся ему телом! Пойми же ты наконец, он не может любить тебя, ему чужда твоя добродетель, твое очарование лишь распаляет его гнусное воспитание; его матерь никогда не отличалась верностью и разумностью, а как только ее не стало, все, о чем мог мечтать ее отпрыск – свершилось, все дома, империя отца, все стало его! Как только придет время, он избавится от тебя, ему пристало быть черствым мерзавцем, он таким был рожден!
— С меня хватит! – повышенно стонет Питер, собирая все оставшиеся силы, чтобы привстать и дотянуться до россыпи мелкой гальки у ограды дерева и ослепить негодяя. Но, как это ожидаемо, Локи замечает каждое движение юнца, перехватив за несколько секунд до неизбежного проигрыша. Он с грубостью прижимает того к дереву и сухо шепчет на ухо, пока одна рука покоилась на чужих запястьях, а другая пыталась расстегнуть тонкий ремешок на брюках мальчика.
— Увещеваю тебя, Питер, тебе так неприятно слышать тысячи и тысячи гневных, озлобленных высказываний по поводу прошлого Тони, не из-за чувств к нему, нет... – Лафейсона пленяет страх Паркера, пока сам же Питер осознал последнее: Локи был душевнобольным и это истина.
— Тебе просто жаль расставаться с его лаской, хотя, право, ведь каждая вторая леди побывала в его постели до тебя. И этот факт тебе подтвердит вся прислуга, которая также сталась испорченной. – Питер вырывается из холодных рук, хотя силы в нем ветшают с каждым новым мгновением.
— Ты не посмеешь воспользоваться мной! Ты не сделаешь этого, ты не сделаешь... Нет! – пряжка с привычным бренчанием расстегивается.
— Все, что осталось у Тони на сию минуту – это его компания и ты. Я приму за честь отнять у него твою верность, осквернить твое тело кажется мне единственным вариантом.
Из всех фраз, сказанных мужчиной в его адрес, самой колкой оставалась последняя. Юноше посильно дать отпор: он наскоро вырывает из сцепленных сзади него пальцев свою руку и сильно толкает последнего в ребро, получая минутную свободу и шанс на спасение. Питер скрывается за переулком, застегивая свое пальто, дабы никто не увидел окровавленную одежду. Выйдя на главный бульвар, он оказывается унесенным потоком людей на перекресток. Там же находилось совсем простенькое и невзрачное кафе, в котором было от силы пять или семь человек. Шатен осел в самый дальний угол заведения и опустил голову совсем низко, чтобы никто не увидел его обжигающие слезы. Его не могло напугать домогательство, ему, право, тщиться поверить, что с ним завели дружбу ради задушевного разговора показалось бы диким, но не это. С лихвою он засыпает себе сахар в чай, выпивая его залпом, даже не обращая внимание на острую боль на языке после горячего напитка. Питеру, быть может, лучше бы поспать часов десять подряд, не вставая, иль плотно поесть без намека на вина или джин. Парень не знал, куда бы ему податься и где найти бинты для ран, ведь в кармане те три доллара он потратил на легкий перекус в том самом злополучном кафе. Погода не благоприятствовала длительным променадам; люди скрывались за дверями своих домов или магазинов от метели, что буянила на улице и разносила объявления и памфлеты по разным углам. Мальчик уязвлен всем: от громких слов-смешков до нескончаемых взглядов сладострастных мужчин в дорогих сюртуках. Девушки молча восседают поодаль них в своих кремовых платьях из индийского муслина, каждая выглядит при этом ухоженной и доброчестивой, но юноше все же чудилось, что это лишь верхний шлейф, что за ним нет ничего более, чем то явное превосходство и отравленная лестью доброта.
— Тирания родителей мне докучает. Ах, мне уже двадцать шесть лет, а выходить замуж все еще мне негоже. – Будто журчание чистейшего родника, голос ее был приятен и в одно время печален.
— Даю зарок, Маргарет, не все мы правы в нашем слове. – Одна из представительниц прекрасного пола проводит концом белой салфетки у губ, лишь бы не задеть свекольный тон помады. Леди со светлыми волосами любяще успокаивает молодую особу.
— Иногда любовь должна прийти не раньше тридцати, а бывает, что и в семнадцать люди счастливы и грезят о долгой жизни только друг с другом.
— Каков вздор! Такого не бывает, о таком только пишут в этих надоедливых книжках без иллюстраций. – Шатенка с черным, как смоль цветом глаз надувает губы и постукивает по полу тонким каблуком туфель. — Каждое божье создание ищет выгоду в отношениях. Господь говорил любить, но не уточнял, с какой именно целью.
— Юная мисс! – возвышенно тронулся словом глава семейства, смею уточнить, так казалось Питеру.
У Питера сильно заболела голова от всего этого сумбура в самом обыкновенном заведении. Он вскорости оплачивает выпитый чай и исчезает, попутно набирая номер камердинера Энтони. В разговоре по телефону тот узнает об отбытии Тони в штат Пенсильвания, город Скрантон для встречи с более важными персонами, нежели сам юнец. Оказавшись в совершенно неловком положении, так еще и с нескончаемой болью в боку после импровизированной схватки со старым тисом, Паркер убедительно просит Хогана разобраться с оставленной ими одеждой и вещами в номере, пока сам он приведет себя в порядок и сядет на ближайший самолет до Куинса. Несколько часов подряд молодой человек блуждал по этажам самой престижной гостиницы и не мог понять одного «Как же его оставили одного в неизвестном ему городе?». Нет, будем честны, Хэппи имел понятие о большинстве штатов, непременно, его познаний хватило бы, чтобы не дать шатену заплутать в дальних кварталах и напороться на шайки бандитов или клянчащих милостыню нищих. Расположение шофера полностью удовлетворяло все потребности мальчика, но не так сильно, как следовало бы ожидать. Ближе к душе ему был пропавший из ряда прислуги Гарри, самый молодой из шоферов в автомобильном парке Энтони. Неудивительно, что сразу же после сближения и милой беседы Питер потерял его не только в списке прислуги, так еще и в контактных книжках. Что ж, очевидно, что без помыслов Тони здесь не обошлось. Пребывая после этого в безмолвии, Паркеру сразу же стало ясно, кто посодействовал в удалении с шахматной доски пешки. А, быть может, то был конь? Раз извозчик? Какое бедственное положение, думалось Питеру. Пока его единственный чемодан несли в авто, сам же инициатор отъезда не мог поверить, что самостоятельно распоряжается положением и сам просит камердинера обеспечить ему перелет домой, ежели Мистер Старк изволил покинуть их раньше, так еще и засветло. Хоган поторопился с бесконечным монологом, в котором он рассказывал точно сам себе, каков он храбр и честен, как рассчитывает на похвалу со стороны Господина, если тот будет в курсе их передвижений по трассе. Ведь доселе Питер и думать не смел о своей важности, сам же не пробовал руководить и приказывать слугам. Сейчас же все переменилось и юное очарование безо всякого сомнения решает покинуть Манхэттен и ожидать Тони в их доме, чтобы позже закатить ему некое подобие истерики, дабы узнать правду и лишь на мгновение почувствовать между ними любовь. Каждая такая выходка приводит к тревожности на сердце подростка, к его волнению и, самое главное, к полному непониманию. Сэр Старк был недурен, самый чистокровный джентльмен из всех, кого посчастливилось встретить Паркеру, но, как жаль, что в наше время слово «джентльмен» так опошлено и больше несет в себе шутливую ноту, нежели серьезную.
— Не пренебрегайте здоровьем, юный Господин. – Монотонно говорит Хэппи и открывает дверь юноше, когда видит, что капли крови все же просочились сквозь ткань и оказались красивыми узорами на шелке. — Мистер Старк велел бы Вам оставаться в тепле и залечить раны.
— Меня мало волнуют его указы за мили от меня. Пускай их трактует тем, кто по протянутую руку от него самого. До аэродрома, мой друг.
На этом моменте их нечастая игра слов закончилась и больше не возобновлялась. Воспаленная кожа все еще щипала и напоминала о неприятном инциденте с Локи, но что-то ему подсказывало, что это никак не могла бы быть их последняя встреча. По нескончаемой, как казалось Питеру, трассе они ехали два часа до частного самолета. За это время на телефон парню поступило около семи SMS и столько же не принятых звонков. На восьмое сообщение «Питер, немедленно подними трубку», последний разозлился и в порыве злобы вышвырнул сим-карту в полуоткрытое окно авто, что не осталось без внимания у водителя. Такое безнравственное поведение полностью не соответствовало воспитанию Паркера, даже напротив, кардинально портило вид и доказывало Энтони лишь то, что характер никак не может измениться даже после проклятого им самим рукоприкладства или бесед наедине. Хоган не хотел слышать редкие всхлипы с заднего кресла, ведь понимал, что Питеру есть на что обижаться.
— Мистер Паркер, мы в любой момент можем отменить перелет и дождаться Вашего опекуна, если Вы не желаете покидать Манхэттен именно сейчас.
Шатен воротит головой и, пусть так надломлено, но внятно отвечает.
— Нет, будь покоен, я не собираюсь возвращаться вновь туда, где над моим телом чуть было не надругались.
Гарольд не вспоминал последних слов Питера и доселе не мог поверить в упадок его сил. Энтони, помнилось ему, часто сокрушался из-за нежелательной близости двух людей: Локи и Питера, но сейчас тому показалось, что именно их общество подходит под данную ситуацию. Оставив Лафейсона без надзора, в близости с беззащитным ребенком... Тогда Тони не могло прийти в голову, что бывший товарищ возьмется за старое и начнет подначивать юнца к разврату, создавая из того легкомысленную фрейлин от заката до рассвета. Шоферу мало дают сказать в той истории, в которую он ввязался, но он так же, как и все мы, человек, и имел бы свое мнение и взгляд на происходящее, если бы хозяин особняка так жестоко не обошелся с ним и не дал условия жизни. Не жаловаться, опускать недовольство и главное: забыть об отказах юному господину. Сообщить Мистеру Старку об отъезде из города было для него делом чести, но не при мальчике, не так сразу нужно расстраивать последнего громкой связью с мобильного телефона. И пускай каждого второго извозчика ненароком могут обозвать тягловой скотиной, сколько всего он мог претерпеть, как много в себе таит его память.
Как остры его воспоминания именно те, в которых светом бывал только смеющийся над невзгодами Тони, все без устали любивший читать, проводить время на пустоши, совсем рядом с гнездами аистов на поросших лозой столбах. Часто на чужих оградах этот ребенок имел смелость сорвать пару вьюнков белых и голубых окрасов, сплетая из них венки для милой кухарки, что не покладая рук готовила для полного дома обеды и ужины.
— Миссис Мурсам! Я дома, дорогая Лавиния! – Энтони чуть ли не падает на отполированном паркете, пока добегает до женщины в белом фартуке, что от и до был видно испачкан в муке. Мальчишка с радостным криком обнимает седовласую кухарку и с долей важности вручает ей цветы, которые позже та засушит и навсегда оставит где-то в третьем томе произведений сестер Бронте. Короткий сюртук будет запачкан белой сахарной пудрой и мукой, пока в волосах каким-то образом останется веточка красной смородины. Эти ясные, как светом приласканные волосы, что со временем приобрели темноту, этот озорной отблеск в глазах, что позже стал тлеть и насовсем угас где-то через пару месяцев после трагедии в семье Старков. Не унять было его горя, не отобрать память в свои детские лета. Он стал сильнее, но все еще переживал снедающую его тишину на двух этажах дома, где не стало как родителей, так и прислуги. Не было на свете добрее сердца, чем у Тони, не было на веку Хэппи ожесточеннее сердца, чем у Тони. В нем заиграла хладность и бесчестие, что послужила потом ему недоброй судьбой в гремящем мраком одиночестве. Самостоятельная жизнь, порывы к уходу из нее же и ненависть. Всепоглощающая ненависть, что он расточал на всех, кто имел к нему хотя бы шанс на подход. Его отец часто говорил: «Какими бы ни были дороги: ровными иль тернистыми, главное, чтобы они приводили к счастливой остановке». Потеря родителей не была запланированной остановкой, но после нее все еще оставался проблеск счастливого будущего. Пускай Тони и не верил, что за холмами и вересковой долиной скрывалось нечто прекрасное и жизнеутверждающее, Хэппи же оставался при своем суждении и рьяно верил, что однажды этот дом озарится чьим-то звонким, радостным смехом. И словно знал наперед, что этим смехом станется смех Питера Паркера.
— Вы смеете думать о Тони? – спросил Питер, всматриваясь в лицо Хогана. Шофер чуть притормозил у перекрестка, увидав за две мили от них аэродром.
— Невольно вспомнился. С Вашего позволения я напомню, что Вы его единственная отрада и нам следует вернуться в отель сейчас же.
— Уволь, пусть он возьмется осыпать меня бранью, но я не дам тебе повернуть назад. Сколько бы раз не чувствовал свою ошибку, я не дам тебе свернуть, Гарольд.
Pov. Питер.
Проехав две мили, за двадцать три минуты до приезда к взлетной полосе я вспоминал своего кузена Мэттью, который не раз выражался очень правильно и честно. Если люди и могут скрывать свое нутро, свою позицию и нрав, то только на войне те не могли показываться другими. И война для всех кажется последним из самых страшных кошмаров на земле. От Франции до России, всем было страшно. Будь то немец или соотечественник. В нашем же случае я, как безвольная страна, и он, Тони, как оккупант. Мои земли захвачены им самим и ему это донельзя в тягость. Умолять меня о покорности и уступке в близости нашего стана. Иногда я не мог точно назвать наши чувства взаимными и безукоризненными. Зачастую я осознавал, что мы воистину разные и не можем найти те тропы, которые могли бы помочь нам хотя бы на мгновение увидеться и уверовать в нечто редкое и важное. В те моменты, когда я вел себя так, как сейчас: вольготно и бесчестно, мне доводилось вкушать храбрость, ту недосягаемую сладость иль приторную медовую настойку, которую мне преподносила судьба. К печали, все подобные трапезы заканчивались для меня плачевно и я снова готов ощутить недовольство и разочарование Тони на себе. Войны между душами не столь чужды и ему и мне. Каждый из нас по-своему элегантен и строптив, но покоя рядом с ним мне виделось и видится более, чем должно. Бывшая жена Энтони была легкомысленна и ветрена, хотя, уповаю, не только это погубило их союз. Милая Сьюзан поведала мне о том, как не хотелось Тони быть с кем-то в альянсе, но долг и высокое положение в обществе не давали ему опуститься и быть примерным семьянином. Он был своенравен и привержен только своим интересам: пользование и расточительство чужих чувств стало для него лучшим развлечением и времяпрепровождением час от часа. Если предаться размышлениям, то можно найти крупицу ясности: господин Старк не был счастлив с ней по простой причине – угасание становилось ему непереносимым грузом, который он сбрасывал с себя уже через год или раньше. Однако ж со мной ему не пристало быть обремененным. Спроситься у него о мезальянсе я не имел права, не сейчас, но и жить не мог без мысли о нашей свадьбе. Забрав полностью меня, мою душу и покой, он отдал мне лишь часть, половину того, что было когда-то безжалостно отнято. Руки его возвращают меня в тягостные часы ночи или дня, голос его дает мне смысл к существованию, но характер и воспитание делают его ничтожным и мучительно бездушным. Заведомо мне было известно, что с ним нелегко, что его мир не так уж и светел, как, быть может, предполагают сами слуги, мне не было до этого и дела...
— Господи, как же я люблю тебя. – Энтони так задушено лепечет слова, припадает к моим ногам и целует каждый отрывок моего тела, безустанно пробуя меня, пробираясь руками к самому скрытому месту под толщей ткани и белья. Меня снедал стыд, пылающая душа и трепет сердца, все это сливалось в самую редкую и оживленную пьесу, которую сочинил только он, только мой патрон.
— Я хочу выйти за тебя замуж, я желаю этого, прошу только лишь это, мой свет, мой мальчик... мой прелестный мальчик, я угасаю без тебя.
Опьяняюще. Все его слова сводили с ума, и чтобы наутро услышать их я порывался не заснуть и помнить его тон, его интонацию и влажные укусы по всему животу и бедрам. Самое главное, помнить его вкус на губах, кои так приятно покалывали от сотни пикантных поцелуев. Только он, только его верность. Как же я ошибался, когда не верил и считал, что каждый мужчина – это законченный соблазнитель и точка. Я люблю его и таков мой вердикт.
— Питер, выходи за меня. Питер, у нас будет ребенок, будет семья. Будет все, о чем ты пожелаешь, любовь моя.
С того дня прошел месяц. Больше он не возжелал умолять меня о близости и ласках. И я скучал. Скучаю, и по сей день, ожидая, когда он вновь скажет мне «пойдем в спальню». Хрустальный блеск его сердца не мог не умилить меня, его улыбка столь прекрасна, как и всегда. Такая редкая, но чувственная и родная. Я скучаю, Мистер Старк, Вы же заведомо знаете, что мой ответ на все Ваши вопросы будет только «да». Тони, я скучаю.
— Я скучаю, Тони.
Хэппи ненароком заслышал мой голос, но не повернулся, делая вид, что вовсе не заметил шевеления моих губ. Доехав до платформ, мы вышли из машины и простились, ведь шофер дал слово Тони, что не покинет город без него. Я же поздоровался с пилотом и был счастлив исчезнуть с улиц Манхэттена и очутиться, с недавних пор, в родном доме в пригороде Куинса.
Полет был успешно завершен ближе к вечеру, уже в восемь часов я ступил на занесенную снежной крупой тропинку к нашему особняку и имел должность поздороваться со всеми из служащих. Дома было непривычно холодно и зябко, незаметный слой пыли лег на изголовье нашей кровати и тумбочки, а мое трюмо, нетронутое никем, так и стояло в углу комнаты и содержало на себе полупустые флаконы духов и одеколонов, как мои, так и Энтони. Запах моего нареченного лучше, чем масло перечной мяты умело успокаивать собственную душу. Мне оставалось на скорую руку сделать себе салат из тех овощей, что я успел купить в центре, пока не пересел на автобус до конечной остановки. Залив все оливковым маслом, я провел остаток времени за прослушиванием радиоприемника. Стояла опера-буффа Моцарта на итальянском языке, если я не запамятовал, то была «Свадьба Фигаро». С три часа шла программа и к концу трансляции я уже смог наверстать упущенный обед и вдоволь наесться парой листьев зеленого, как летний лужок, цвета салата и запить их водой с лимонными брызгами и сахаром. По приемнику заиграла мне незнакомая мелодия старого фортепьяно и, под влиянием скользящей музыки, я свесил ноги с высокой кровати. Они еле касались пола, чуть задевая ноготками ворсистый ковер. Он все еще пах лавандовой водой, той, что была разлита по нечаянности моей кошкой. Нала, кстати, все еще была в добром здравии и хорошо кормилась служанкой. Так что к моему приезду она была словно готова, ведь кошачье чутье никто еще не смог отменить или запретить. Легкий платок, словно водица, таков прозрачный, льется по моему плечу и опадает, как лепесток розы в ветреную погоду, на мои ступни. Ткань сползла с полки над кроватью и несколько напугала мое нутро. Подняв его, я все же ощутил нужду в танцах и окончательно опустился на полы, чтобы пару раз пройтись с платком по комнате и сделать два оборота. Доски прогибаются и жалобно поскрипывают в тишине дома, в музыке с радио. Раз, два три. Раз, два, три. Я поправляю на себе шелковую ночнушку сиреневого цвета и выравниваю спину, обернувшись вокруг себя снова и снова. Свершается то, чего я так долго ждал. По-совести, по-чести, все так звенит и блистает в свете ночника с теплым цветом мандаринового плода. Я отдаю предпочтение только ему, только Энтони, пока его нет дома. Пока нас никто не видит вместе. И пускай меня окружают лишь вещи, может, пускай, я одна деталь из интерьерной мебели, но я умею чувствовать одиночество, знаю, каково это, жить для себя и только, лишь бы тебя не трогали и не терзали всем на потеху. Мне бы не спать в его комнате, а обратиться тем платком и взирать на него с полки, где так же, как и раньше лежат незаведенные механические часы с трещиной в правом уголке циферблата, мне бы застыть, как воск в церковной свечи, что горела две пасхи назад.
Мама часто пробовала меня в деле писателя. Она выводила меня на луг, полный вольных цветов и растений, от целебный до простых, но таких неповторимых и вкусно пахнущих. Она всегда имела силы на то, чтобы рассказывать все, о чем знала, что помнила. Главное было для нее то, что над нами чистое небо и нет шума самолетов врага. Ей было покойно, когда мы сидели на траве без подстилки и считали лепестки, пришитые тонким стежком к сердцевине, походившей на солнце. Да, верно, то были ромашки. Семь лепестков, восемь. Мы считали их, пока отец не звал матушку домой и не отчитывал за безделье. Курьезным случаем мне тогда казалось то, что сам отец возвращался в начале вечера не по воле своей, а по воле сотоварищей, которые так или иначе гнали человека пьяного куда подальше. Память о нем во мне увянет, только о нем, не о матери.
А пока я чуть не оступился, тронув грезы об Энтони. Наши отношения едва ли можно было обозначить словом, не говоря уже о любви. Мы были другими, совершенно не такими, какими нас бы представляли наши родители. Наши непримиримые, запоминающиеся сюиты на английском и русском языках музыки доселе бы звучали в этом доме нашими голосами, если бы не он, если бы не я... Тони, я люблю тебя. Страшись меня, ведь я могу тебя разжалобить. Но не оставляй, как сейчас, ведь я, подобно птицам в тех златых клетках, долго не протяну взаперти. Иль ты создал меня таким заново, чтобы привязать и довольствовать тем, что я буду отдавать так, на пронзающем сюртук, ветре? Тогда ты столь несмелый и низкий, ведь так? В тебе осталась эта душевность, глубина чувств, любовь к единению. Но не осталось понимания меня, если же оно когда-либо было. Мы оба надеемся, что избежим этого нежелательного эпилога. Что ветра в наших сердцах по сей денек будут рваться наружу и делать нас сильнее, ведь ветра сломить непросто. Они везде, среди нас сезон от сезона. А как шуршит ветер в старых хлопковых абажурах, в которых, будто бы светлячки затаились и светят, светят только нам одним.
И я остепенюсь, я забуду о печали и не стану усмирять в себе полет. Я запримечу тебя в дверном проеме и упаду, как только сюита с громом закроется на третьей части. Ты стоишь предо мною и молчишь, взирая на меня исподлобья, так отрешенно, но знакомо мне. Я писал о тебе свои рассказы, я слагал только о тебе свои песни и вот ты, ты, так близко и так далеко. И ты явно намерен отчитать меня. И мне смешон твой необузданный вид праведного родителя. Подвернутые рукава белой рубашки в серую клетку, а воротничок подмят и не выглажен. Ты же помнишь, что именно эту рубашку ты надеваешь дома, где тебя вижу только я, ах, как это чудесно, когда в вашем же доме есть та одежда, которую вы дозволяете носить друг другу только при обществе вас самих. Но мое возвышенное настроение было выжжено чем-то омертвляющим. И сейчас Вы узнаете этот ядовитый разговор.
— О чем ты думал, когда отправился на частном самолете сюда? – Энтони не смотрел на меня. Его шаги были слышны, я видел, что он не приближался ко мне, но расхаживал медленно из одной стороны в другую.
— Я задал вопрос, на который жду ответ! – достаточно громко и строго крикнул он, наконец, взглянув на меня. Я поднялся с пола и поправил свои волосы, так беззащитно выглядя при всем своем положении.
— Ты оставил меня одного в чужом городе и не позаботился о том, чтобы за мной кто-то присматривал...
— А тебе пять, чтобы за тобой вели слежку!? – я отрицательно покачал головой и понимал, что в этот раз я рассердил его слишком сильно.
— Я звонил тебе, Питер, я писал сообщения, лишь бы убедиться, что ты дышишь. – Его голос понизился, с минуту молчания он продолжил, подходя ко мне ближе. — А тебе всего-то надоело пребывание в Манхэттене и ты всего-то лишь воспользовался своим выгодным положением и покинул, будь он проклят, аэродром без меня! О чем ты, черт возьми, думал, Питер Бенджамин Паркер? Я бросил все свои дела в Пенсильвании, первой же возможность к Хогану, а он только руками разводит! Он знал и не сказал, потому что испугался, что ты так же, как и я мог бы его уволить.
Мне хотелось затаить дыхание и больше никогда не дышать рядом с ним. Настолько воздух между нами был пропитан неприязнью и горечью. Тони не делал мне больно, не хватал за руку, не отдергивал пижаму, лишь стоял и говорил, говорил. Без устали, лишь бы я понял, что я оступился и как.
— Тони, я бы не посмел сделать подобное, чтобы позлить тебя. Локи, он желал надругаться надо мной, и единственным выходом был перелет. Что же я мог сделать, если его руки стали касаться меня там, где покоились только твои ладони? Прошу, я бы никогда...
— Довольно! – я опешил. Старк настигает меня и поднимает мою голову чуть выше, за подбородок, чтобы я смотрел точно ему в глаза.
— Энтони, это чистая...
— Я сказал довольно, тебе неясно? – он уже не хочет кричать на меня, даже повышать голос, но делает это лишь из-за якобы воспитательной надобности. Он не дает мне договорить и это донельзя будоражило во мне чувство несправедливости.
— Я не собираюсь слушать этот детский лепет. Я послал твоего Локи, чтобы он справил с тобой время, пока я в отъезде. Тебе нет оправдания теперь, Питер. Ты истратил все мое снисхождение, теперь я хочу поставить тебе условия, по которым ты будешь жить, пока не наберешься хотя бы немного ума. – Мне хотелось высвободиться из его рук и погнать прочь, но я не мог. Не из-за разницы в росте или в силе, нет, я только лишь питал к нему беззаветную любовь, в который не было ничего грешного. Если бы он только понимал это сейчас. В его карих глазах сверкнула недоброжелательная искра и я возжелал попятиться, но хватка на подбородке усилилась, заставляя меня невольно хныкнуть.
— Я даю тебе очередной домашний арест, но теперь тебе нельзя даже выходить на улицу. Я лично прослежу за твоим нахождением в этой комнате. Неделя, маленький. Поклянись, что будешь послушным для меня хотя бы неделю.
Весь гнев растворился в спокойствии и понимании, но это была едва правдивая маска, за которой, не мудрено, скрывалась правда. Бывают союзы чревато и бедой, но не наш. Я бы никогда не пошел за ним, зная, что он может быть безжалостен ко мне. Это не столь ужасное наказание, но я не собирался сдавать позиции.
— Никак нет. – Вот так его! Видели бы вы сейчас его лицо. — Я не кукла, которую можно без затруднений поместить в коробку и забыть о ней. Мне нужна свобода, как и всем живым существам, как всем людям. Ты не сможешь держать меня так долго в четырех стенах. Если ты после подобных слов рассчитываешь на то, что мое тело все так же принадлежит лишь тебе, то это заблуждение, каких тысячи.
— Это был приказ, любимый. А приказы ты не имеешь права нарушать в моем доме. – Я не успел опомниться, как он обогнул вокруг моей шеи нечто холодное и слегка ощутимо тяжелое. Что-то металлическое, или серебряное, покрытое с внутренней стороны кожей.
— Это... Энтони, это же не ошейник? Как ты смеешь, я велю тебе снять его! – я был прижат к его груди, я ощущал его теплое дыхание у меня над ухом, что полностью разморило меня спустя несколько минут. Он успокаивающе ласкает мою кожу у шеи, оставляя на ней видные пятнышки, которые я позже заметил в отражении зеркала. Тони с обожанием смотрит на меня и проверяет затянутый замок на задней стороне, любуясь сверкающими драгоценными камнями.
— Это ошейник. Не так важно, в какую баснословную сумму он мне обошелся, но теперь, в случае, если тебе и вправду захочется прогуляться по городу, каждый заметит гравировку. Но, если ты не забыл, мы пока скрываем нашу близость, как бы не так?
— Это насилие, я не согласен на это! Ты н-не... не посмеешь подобному произойти, если я тебе важен, если ты любишь меня. – Мистер Старк слегка прикусывает кожу на моих ключицах и слышит от меня однозначно неодобрительный полустон. Он вынужденно зализывает вмятинки от укусов и улыбается, желая поскорее коснуться меня чуть ниже. Я же, в свою очередь, больно ударяю его по запястьям и нервно дергаю за кожаный ошейник на своей шее.
— Я люблю тебя. У меня были планы в городе, они связаны с нами обоими, но ты все испортил своим дурным поведением, так что веди себя прилично и ложись спать. Или Бронте с Остен полистай, что обычно юные дамы с шалящими гормонами читают.
— Будь моя воля, я бы из чистого интереса избавился от всей беллетристики, что стоит в тех нишах, на тех чистых от пыли книжных полках. Я бы сжег их, если тебе бы стало от этого легче на сердце!
— Нет, мне бы стало тяжелее, потеряв мамины романы. – Энтони устало воззрел на меня и сел против, на перестеленный служанкой матрац на большом подоконнике. — Но если бы ты попросил меня об этом, я бы не имел шанса отказать.
Тони склонил голову и вплел в свои волосы холодные пальцы, все еще не согретые теплым воздухом от камина. За затворкой потрескивали ветки из хранилища, а остывшая кочерга была накинута на медный крюк, с которого она так часто любила опасть прямиком на металлическую подложку. Я, удрученный нашими перекидками фраз, выдыхаю накопившуюся обиду и шествую к нему, припадая к его ногам. Положив голову на колени, я слышу его идеальный английский акцент, со сквозящей меж слов нитью выкуренной сигары. Он стягивает с моих волос белую муаровую ленту отделанную кружевом и переплетает кудри более тщательно. Повязав их и закрепив аккуратный узелок, его пальцы моментом простились с моим телом, а посему я поднял на него глаза и покорно взял его ладони в свои, только бы поцеловать их и отпустить. Казалось, что мы распрощались давешним вечером, либо же не виделись до года. Мне стало мало его благонравия, душевного умиротворения. Мистер Старк страждущим оком взирал на меня и стался опустошенным. А за окном пошел снег. Ветер задувал в приотворенное оконце и пошатывал ставни, пока лишь хвостик непогоды норовил зарониться снежинками на непокрытый порожек. Я довел до своего ума то, что Энтони показывает свой истинный характер только сейчас, покуда часом позднее его снова не затянет эта прочная корка условностей.
— Если один раз дать волю гневу, то потом его будет невозможно сдержать. – Говорил Тони, смотря куда-то между дровницей и оставленным мною платком на полу. — Мое решение окончательное, но ты все еще можешь проводить со мной время. Быть со мной и никогда не покидать мои колени.
— Если бы это не было в форме вознаграждения за послушание... Быть может, Тони, я бы уснул так, обронив голову на твоих ногах. Но не сейчас.
— А чего же тогда остаешься со мной сейчас? – я так и не ответил на его вопрос. Он страдал, и это виделось нам обоим. Я же отпустил его одного на крепкий сон через некоторое время. Мы уснули вместе, в одной постели, но вот я же ушел в половине третьего ночи, не сумев заснуть и вовсе. С дозволения Хогана я, под пеленой раннего утра, ступил на дорогу и повстречался со своей милой сердцу подругой, отметив нашу встречу в самом близком кафе. Мишель, как позже довелось мне узнать, стала расцветать только после знакомства с приятным кавалером Эндрю, что тщетно пытался уберечь ее от препятствий земной жизни. Взбалмошная и слегка эгоистичная Джонс оставалась таковой и не могла стать другой, даже не несколько дюймов ее манера не имела шанса обратиться в куда лучшую постановку. Я же рассказал ей об очередном аресте моей свободы и жизнелюбия. Невероятно, как она, юная особа меня так явно и глубоко могла понимать. Оказалось, что и ее время от времени запирали в доме под замок, лишь бы она не нанесла увечья на свою нежную кожу. Озорница никогда не смела оставаться в покоях дольше отведенного ей семичасового сна, так что, увы, не угонишься за ней, как ни проси.
У меня хватило ума для того, чтобы обхитрить Тони и вычислить то время, что я отвел для милых бесед с моей патронессой. Мне целесообразно обращаться к душам моего возраста и отбывать с ними столько часов, сколь мне потребуется. Одно только возражение повергло бы меня в неистовое изумление. Я не мог допустить полного огораживания меня от общества, от того злополучного света, в который посветил меня сам сэр Старк. Его учтивость часто можно было назвать сфальсифицированной, как и безмерную любовь к балам и бесчисленным встречам в частных домах. Он в меру угождения самому себе не имел и помыслов об искренних взглядах, обращенных только юным особам, даже не видел надобности в открытости со мной. Об этом знали все, от высшего слоя, до самого последнего. Мишель имела важность упрекнуть его в своей морозности ко мне, но я почти не воспринимал ее доводы. Мне было куда яснее познать его нелюдимость и сдержанность самому, на опыте в несколько месяцев. Из них я вынес, что властвование и доминирование для него приходилось всем и только. Что без распорядка дня, списков обеда, званых ужинов в соседних поместьях он не видел самого себя, словно это – да, да, именно это его составляющая, а не любовь ко мне и лестное обращение с шоферами, коих был полон дом по воле моего нареченного. И все же, за моей душой ни пенни, а его и без того доброе сердце принимает меня безо всякого должного приданного. Как бы не расценивать это в обороте выгодной сделки за мою скромность и застенчивость, коя была подлинна, как и мое нынешнее счастье рядом с ним. Но и высокомерным пустозвоном я бы не отказался его обозвать, ведь столь невоспитанность моего нрава я бы мог показать только вам, вы не против? Восторгаясь его красотой и пленительной крепостью слова, я оказываюсь безнадежно, полностью очарованным лишним слаженным предложением, сорвавшимся с его уст. Я нахожу его любезным, добропорядочным и...
— До сухости в горле привлекательным мужчиной в возрасте сорока трех лет... – я знакомо Мишель распластался на небольшом кресле в заведении и подпер рукой свою голову, позволяя сладкой поволоке застилать мой взор, делая его еще более дымным и беспросветным. Она заведомо знала, о ком я говорю, и только посмеивалась, поправляя свое, недавно воплощенное в реальность, белокурое каре.
— Питер, мы на людях.
— Я позволяю себе этот треклятый домашний арест, дорогая! А если меня позднее посадят на месяц? Я так же буду покорен ему? – та повертела петельку от салфетки на ногах и кивнула, улыбаясь еще горше.
— Именно. Еще за подбавкой к нему побежишь.
— Ну нет! Полно, я должен успеть к его пробуждению, иначе шофер получит за сонливость на посту. Отпиши мне об Гарфилде, пока я решаю проблемы с Тони.
— Непременно, дружок. Расскажешь потом, как дела в Лондоне. Заявишься в гости хотя бы к окончанию школы? – я только кивнул ей и она с легким сердцем отпустила меня с небольшим даром. Собрания романов Джейн Остен, то, чего так мне не хватало в этом мрачном и любимом доме. По пути к автобусной остановке, где-то у конца последней улицы городка я заслышал разговоры милых дам, обсуждающих старомодный магазин совсем неподалеку. Я вновь взглянул на наручные часы и лишь минуту поразмышлял о еще нескольких часах в центре. Неизвестно, как сложатся мои дела завтра, и будет ли еще возможность вырваться из заточения.
Пройдя две мили к югу, я все же нашел под широким козырьком магазин самых винтажных платьев от начала сороковых и конца семидесятых годов. Только ступив на порог милого, но слегка пыльного места я заметил рассеявшийся изумрудный свет от мозаичных окон, на которых вырисовывалась корона короля и алая роза, переплетенная золотой вереницей лавровых листьев.
— Bonjour! – поприветсвовала меня женщина на французском языке. Ей было на вид лет пятьдесят, а то и больше, с уставшим, даже сказать, заработавшимся видом. Лицо ее было осунувшимся, со впалыми, но как у ангела лазурного цвета глазами. Аккуратно уложенные в высокий пучок каштановые волосы все еще имели стойкий цвет дубовой коры, хотя мне, однако, показалось, что это была лишь заслуга краски, а не выносливость к времени. Она приосанилась и отодвинула от себя муслиновую ткань для платьев, попутно насаживая на переносицу миниатюрные очки с витиеватыми узорами медной отделки.
— Соизволите приобрести что-нибудь? – вопрошала она.
— Здравствуйте. Нет, спасибо, Вы очень любезны.
— Уйдете с пустыми руками? Тогда, может, вам будет в удовольствие посмотреть мои работы? Все эти платья сшиты только мной самой, даю зарок. – Она провела меня к зеркальной стене с шестью чугунными штырьками, на которых повисли вешалки с ажурными одеждами из самых нежных тканей пастельных тонов. На большей части юбок были вышиты тонкие линии веток цветущего миндаля и магнолии. Только дотронувшись до атласных лент позади завышенной талии на платьях я, глубоко проникнувшись ее трудом, соблаговолил попросить снять с полки одну из наилучших, самых удачных работ за прошлый год: скромное, совершенно непримечательное, но такое легкое платье, что создано почти полностью из кружевного полотна кремового оттенка. Рюши стали быть рассыпаны на плечиках и дальше, к локтям. Постояв с вещью в примерочной некоторое время я оглянулся на женщину и увидел в ее глазах отблеск интереса. Показавшись ей в моем облачении, та скромно улыбнулась и покачала головой в знак одобрения, почти сразу же отвечая мне на полный оборот.
— Признаюсь, я никогда не видела, чтобы молодым людям вашего телосложения шла женская одежда. Как чудесно. Моя бы мать была в ужасе, узнав, что я собираюсь Вам продать это платье.
— Ох, нет. Нет, что Вы, у меня нет сейчас с собой и цента. Я сейчас же удалюсь, Вы меня и не вспомните, мадам. – Одевшись в мою одежду я вернул платье швее и поспешил к выходу, но ее голос вынудил меня замедлить шаг, а потом и вовсе остановиться у прилавка.
— А я Вас знаю. Про Вас писали в газетах на прошлой неделе.
— Прошу прощения? – отозвался я.
— Как же. До людей дошел слух, что Вы действительно помолвлены с сэром Старком. Это так пугает многих в городе. Поверьте, народ рассчитывал, что самый богатый человек в стране не станет делить с кем-либо свой доход. Однако ж Вы не похожи на сумасброда, гоняющимся за преуспевшими в жизни мужчинами.
— Да, полагаю, это называется любовь?
— Я бы назвала это сказкой «Красавица и Чудовище».
— Полно, мадам. – Я снова двинулся к выходу.
— Превозмогая все желания дать волю нашей общей склоке, я хочу увещевать Вас, что так выражались в газетах.
— А Вы читайте их меньше, судачить каждый может, уж тем более тот, кто имеет подход к новостным колонкам.
— Я и не верила до момента нашей встречи. Вы, я погляжу, выражаетесь о нем лестно. Так возьмите это, коли Вы направляетесь к нему с такой спешкой. Скажите, вы жаждете вновь увидеться с ним и больше не разлучаться?
— Боюсь, я подобен затворнику, сидящему вне свободы, за решеткой. Но мне любо это. В клетке безопаснее, чем вне ее существования. Не вся свобода родина счастья. – Женщина робко кивнула и смерила меня поистине опечаленным взглядом, позже все же ринулась складывать то прелестное платье. Мне же повезло. В моем кармане все еще оставались десять долларов со сдачи, и ей они сгодились платой за труды. Время поджимало знатно. Успев на последний автобус до полудня, сев в самый дальний угол, я все еще вспоминал голос продавщицы и ее конечное «Adieu!». То ли воистину была она француженкой, то ли желалось ей быть таковой. В наше время не многие хотели быть коренными американцами, скорее британцами или эстонцами, но только не уроженцем той страны, что и понятия не имела о смысле правления. И все же не до политических дебат было мне сейчас. Я опаздывал домой, храня под сердцем легкую одежду, купленную совершенно под влиянием эмоций, нежели разума. И пришлась мне эта красота по душе лишь оттого, что после всего пережитого Тони нравился я в подобном виде, что казалось мне донельзя неправильным в одном время. Стать верным мужем? Стать ему милой сердцу женщиной?
Прибыв домой, я мигом помчался к калитке, но опешил, когда наткнулся на шофера в совершенно обескураженном портрете. Он что-то пытался мне донести, гнался за мной, хватал за руку, но я и слушать не желал. В его речи мне послышалось слово «острастка», и меня это ничуть не испугало. Подумаешь, видимо, Энтони узнал о моем побеге в первый же день нашего конфликта длинною в целую неделю. Я перепрыгивал ступени мраморного крыльца и только забежав в коридор, мне представился вид расстроенного мужчины в ночной помятой одежде. Волосы были примяты на одну сторону и точно не расчесаны, а глаза... глаза же были с острым взором и точно наполненными тысячью мыслей.
— Прохлаждался?
— Как тебе угодно. Я бывал в городе и проветрился.
— Ты снял колье. – Поникшим голосом произнес он и подошел ко мне, нагнувшись, чтобы поцеловать в уголок губ. Я отшатнулся от него и поднял глаза к его лицу, непонимающе воззрев на него. Его губы припали к моим и я опал в мужских руках настолько сильно, что выронил из-за запаха пальто сверток платья. Это осталось им незамеченным и, впоследствии всего, он придвинул меня к стенке у дверного коврика, чтобы приласкать и не дать мне уйти наверх.
— Твое присутствие меня воспламеняет, маленький. Ты удручен? Скажи?
— Нет, нет. И вовсе. Лишь не хочу статься тебе причиной гнева.
— Вздор, свожу на первый раз.
И я осознал его намеренья.
— Твой голос подобен свирели, прошу, скажи мне еще что-нибудь.
— Руки прочь от меня!
Энтони сделал шаг назад и с полным изумлением ушел к себе в покои, оставив меня одного с нескромной улыбкой на лице. Он усладил мое утро, но более того, я не услышал от него нелестных слов в мою сторону. Бью об заклад, что в нем накопилась тысяча иль две претензии ко мне, но из-за его любви ко мне он не смог даже подать голос в строгом тоне. Я же позже отправился на кухню, чтобы начать череду испытаний для моего нареченного. Излишняя страстность, как говорила моя мама, пагубно влияет на человека, особенно, если этот человек влюблен. Обычный обед, состоявший из первого и второго, запланирован мною в самых соленых тонах. Только дотронувшись до овощей у полок в холодильном шкафу, я услышал звонок в дверь. Зачастую мы не ждем гостей, особенно тех, что нагло пересекли охрану у ворот. Поспешив открыть дверь, я заметил, что в боковом окне была видна длинная прядь волос совершенного пшеничного цвета. Узрев предо мной милую девушку с небольшой коробкой в руках, я из вежливости поклонился и всем своим видом доказывал ей, что вопросов с каждой новой минутой все больше и больше накапливалось во мне. Она смерила меня простым взглядом и отдала коробку в руки, прежде вымолвив:
— Мистеру Паркеру от ателье. Заказывал ваш опекун, полагаю?
— Быть может, я ничего не знаю об этом. Вы очень любезны, всего наилучшего. – Она также скромно улыбнулась и спустилась на проторенную дорогу, скрываясь за облетевшими кустами сирени, что в зимнее время теперь казались мне не слишком приглядными.
За столом кухонным, в одиночестве и тишине мне не терпелось рассмотреть то, что, вероятно, было заказано Тони несколько недель назад. Вне подарочных муслиновых лент и безразмерной полосы полупрозрачной бумаги мне удалось увидать темно-синий оттенок полотна. Дальше рукава и, к моему удивлению, сама юбка. Я выронил платье из рук и замотал головой, ведь Энтони явно указывал в своем предложении пиджак... Как же я был в ту минуту счастлив, как же мне хотелось надеть это изящное превосходство и найти где-нибудь туфли на невысоком каблуке. Бросив все внутренние сопротивления, отставив сомнения, я скрылся в уборной первого этажа и без промедлений обратился в самый нежный васильковый букет. Мои волосы поистине сильно отросли за последнее время, и теперь я мог спокойно пробовать вплетать в прядки ленты или цветы. От платья был поясок, которым я же порешил завязать свои волосы и завести их чуть выше макушки, делая подобие завитка. Платье было мне впору, так правильно облегая талию и грудь. Рукава были до локтей, что позволяло наряду выглядеть просто, но в то же время цепляющим взгляд. Мне казалось, что я действительно спятил, и не имею в себе ни капли ума. С минуту раздумий о моей легкомысленности я, обдумав всю неправильность моего поведения, захотел снять ткань с себя, но было уже слишком поздно. Дверь с минимальным звуком отворилась и впустила непрошеного гостя как раз, когда я повернулся, чтобы расстегнуть молнию на спине. Мистер Старк, облокотившись о стенку, с заинтересованность рассматривал меня и чуть сдвинул брови, когда решился подать голос:
— Они, право, перепутали заказы, но сейчас я понимаю, что их ошибка кардинально меняет мое мнение о нормах в обществе. Я, конечно, не стану подражать тебе, но, Питер, я восторгаюсь. – Я чувствовал, как зардеюсь и скрываю лицо в руках, лишь бы усмирить свои чувства к нему. Энтони поспешно выходит из некого транса и находит на меня, прижимая к себе, только его догадки о подлинных слезах оказались лишь выдумкой. Он выдыхает со спокойной душой, когда мое лицо все еще остается сухим и шелковым.
— Мне так неловко, прошу. Молю, это в тягость мне. – Энтони поправляет мои волосы и вдыхает запах кожи моей шеи, нежно поцеловав чуть позже. Я же, в меру своей послушности и сдержанности, лишь кротко всхлипнул и прерывно задышал, страшась, что со мной сделают что-то непристойное.
— Пойдем со мной, – мне сразу довелось прочувствовать весь спектр моего рельефа души. От страха до пагубной влюбленности и чувствительности. Трепет на сердце и задушенное слово «простите». Он повел меня мимо нашей спальни, что меня немало удивило и несколько даже расстроило. Мы оказались в знакомом мне кабинете, где его работа час от часа стоит и не двигается. Тони усадил меня на край стола и наказал, чтобы я не имел права сдвинуться с места даже по нужде. В его руках оказалась деревянная резная шкатулка с инициалами: М. К. Карбонелл.
— Открой, любовь моя.
Сверкает на вельветовой подложке пара серег, сделанных в виде дубовых листьев. «Прожилки» на листве отделаны сапфирами на основе, которой были бриллианты. Слишком дорогой, чтобы на него так неустанно смотреть. Я провел пальцами по драгоценностям и ощутил еле ощутимый холодок от них. Энтони целует мои руки, на что я вздрагиваю и предаюсь размышлениям.
— Энтони? – взгляд его прозрачен и мягок. Он гладит мои руки, прежде чем снова поцеловать и встать передо мной на колени, чтобы быть со мной одного роста. Сидя перед ним на столе мне вдруг почудилось, что эта поза слишком уязвима, она не являлась безопасной, и как только я возжелал сползти на пол, его руки моментом легли на мои колени, сдерживая меня на месте. Я не в силах за себя поручиться, дорогой мой Тони, но я падаю пред тобой духом, только бы ты насытился мною и отпустил, но ты непреклонен. Моя повесть, о, боги, нет повести печальнее, чем моя. Обреченные на вечные муки, я и он, только запертые друг в друге, в непонимании и недосказанности; эти извечные прутья, за которыми сокрыто милосердие. Твои прикрытые глаза, ты преклонил голову над моими коленями, ты желаешь меня всего, но не можешь сознаться никому в этом. Твоя душа стала мрачнее туч, нависших над лугами и нашим поместьем, ведь ты не можешь понять самого себя в сорок три года от первого вздоха. Кто бы мог подумать: стать и власть с нежностью и хрупкой натурой. Ты ломаешь меня день ото дня, выжидая самой глубокой трещины, чтобы добиться моего послушания. Строптивый подросток никогда не откажется от свободы, Энтони. Я никогда не смогу быть тем, каким ты хочешь меня видеть, ведь в неволе я чахну, мой свет угасает, а тебе словно бальзам моя боль и страдания. Меня взывает к тебе моя любовь, полностью изувеченная только тобой. Будучи самым сильным и повидавшим многое в свои семнадцать, я не могу поверить, что так слаб рядом с тобой.
— Энтони, будь со мной нежен. Отчего же я тебе так нелюбим, ежели ты посадил меня на цепь рядом с собой? – Старк, отринув мои мольбы, лишь надменно воззрел на меня и отвернулся, лишь бы не чувствовать вины. Я же, не претерпев столь явного хамства, вскочил со стола и вскрикнул.
— Я сбегу от тебя, если ты оставишь меня в этом молчании! Энтони Старк, мы не чужие люди, наши общие чувства дают ростки, вьющиеся только к солнцу, не ко тьме. Разительный эффект от твоего малодушия, ты не находишь?
— Брось играться со мной. Ты ведешь себя привольно. Разве тебя не устроил мой подарок? Мария была бы разочарована в тебе.
Я снова захотел ретироваться, только вняв его голос в строгости. Серьги принадлежали его покойной матери. И шкатулка, и серьги, все было ее.
— Тони, – начал я, делая шаг вперед, к нему, — прошу, не пленяй меня, прошу. Она бы не сказала слова в твою защиту, если бы могла. Никто бы не поддержал твоей инициативы меня, как затворника, удерживать здесь, преподнося дар за даром. – А он все молчал, в безмолвие стояли мы оба, не решаясь подойти друг к другу ближе. И мне хотелось свалиться на паркет и начать громко причитать, лишь бы он ответил мне, только бы сказал то, чего так сердечно жду и ненавижу. Но ему не хватило сил выказать свое недовольство, начать претить мне говорить то, о чем думаю. Делегировать серьги ему я не стал, только опустил шкатулку на тумбу из красного дерева и поправил на себе пуговицы у воротничка. Становилось жутко неудобно в таком открытом наряде быть перед человеком, не ценящим ни твой наряд, ни склонность к самоуничижению, выработанной у меня им же. Роптать на него мне и во сне не захочется, но быть заложником собственной игры... Каков хитрец. Он так пронзительно хорош собой, так запоминается его стан, но на самом деле это только паршивая обертка, которую я все никак не могу оставить в покое и выбросить из своего сердца. Энтони так и не стал степенным человеком, лишь очерком такого образа. Красивые одежды, высокие титулы не делают его столь привлекательным, как умение быть милым, как со мной, так и с другими. Пока же, как бы это не звучало прискорбно, роль галантного кавалера на балах ему горше важна, чем мое расположение и вера. Только я собрался развернуться и покинуть его кабинет, как мою руку моментально обхватили его длинные пальцы, не желая расцепляться на моем запястье даже после протестов.
— Помилуй, останься. Я забываюсь с тобой и ничего не могу с этим поделать. Если б только мог, если б знал, как, как жить вне этой гордыни. Молю, останься.
Тогда я понимал, что выхода не было и лучше мне провести с ним лишний час, но успокоить его, и без того трепетное нутро. Его руки на моих руках и все, о чем я только думал рядом с ним, это кивок на мои условия, на рамки благоразумия, коих не было в уставе. Он так и не дал мне свободы действия, лишь только наказывая и наказывая. Эта грядущая неделя должна была стать мне уроком: строгим и правильным, но, позвольте мне заметить, плен – не лучшее решение проблем. Но для Тони же это было вершиной правосудия. Блюсти меня он не перестанет, даже думать и не смейте. Ведь даже мне было отчасти приятно находить в нем этот отцовский инстинкт, где младший, пусть даже товарищ или родственник, но становился для него целью, которую должно охранять и беречь. Не все было в Мистере Старке выжжено ужасным детством без родителей, памятью жестокости нянечек. Нет, увольте, не все так, стало быть, плачевно. Его чуждая ему привязанность и любовь ко мне. Вот его заслуга, за которую я отдаю ему всего себя. Таков невозможный, как не из этого века. Однако же любящий всем своим сердцем, готовый приголубить меня, как только ему заблагорассудится. Энтони Говард Старк. Энтони, я готов пробовать твое имя на вкус, смаковать его и притягивать тебя к себе так близко, чтобы слушать твой тон туалетной воды и восхищаться только тобой. Я бы назвал это помешательством. Так как ни я, ни он не видят себя без общества друг друга. Мне трудно представить, пусть хотя бы на минуту, как бы я жил без него. Без его поцелуев и ласки, без его самого чуткого нрава. Мы сидели совсем рядом: я, на нем, оседлав его бедра, попутно скользя пальцами по аккуратно подстриженной щетине. Он, подо мной, очевидно сдерживающий себя, чтобы не толкнуться между моих ног из-за явно неудобной ему близости. Он целовал мои губы, прикусывал кожу, пока я таял рядом с ним и не видел конца его потребности во мне, как в его второй душе. Вдруг, от неловкости моей, я сполз чуть ниже. Когда мне стало совсем неудобно, я придвинулся обратно, но задевая пах старшего своей промежностью. Энтони прикрыл глаза и направил свой взор на блеклый свет от торшера, пока я не дал себе полную власть и не сделал толчок снова, понудив его схватиться за обивку кресла и шумно выдохнуть, доводя его до предела сдержанности.
— Питер, милый Питер, нет. – Проговаривал Старк, столкнувшись со мной взглядом.
— Я стал тебе неугоден? – раздосадовано спросил я. Мужчина вмиг вышел из рассеянного состояния и притянул меня к себе еще ближе, чтобы только на ушко мне сказать слова.
— Никогда ты мне не станешь таковым. Ты желанный, самый прекрасный мальчик, принадлежащий только мне, только я имею права на твое тело. Питер, тебе это известно. Известно также то, что я помолвлен с тобой и это неоспоримый факт. Доказательство того, что я предан тебе, как никто другой. – Я только умудрялся изредка кивать на слова и восторгаться этой открытости. Это же так важно мне. — Я никогда не был так сильно зависим от кого-то, никогда прежде я не чувствовал страха одиночества. Раньше я мог жить в тишине, быть себе тем, кто накормит и напоит. Сейчас же я словно не имею и гроша за душой. Пуст без тебя, обречен на погибель, невзирая на толстый кошелек. Питер, я не могу оставить тебя, даже если ты попросишь. Я схожу с ума, если ты дальше пары шагов от меня.
— Это болезнь, ты бредишь мной, Тони. Я не хочу быть причиной твоей ненормальности. – Не выдержав его тирады, вставил я.
— Ты ей и не являешься. Я сам себя возвел таким. Новым, чувствительным только к тебе. Мне хочется только тебя, и я не хочу видеть рядом с собой другого человека. Ты даешь мне все, чего я никогда не получал от жизни. Я был ужасно груб с тобой, до боли в груди резок из-за мыслей, что все это недолговечно, что ты опостынешь ко мне, вдогонку за мной. Но этого так и не произошло ни с кем из нас обоих. И мне просто хочется верить в тебя, что есть в этом мире еще хотя бы горстка людей, способных на любовь. Питер, я люблю тебя. Всего, и даю зарок, что никого сильнее тебя не полюблю. Ты слышишь?
Тони первым целует меня в приоткрытые губы и вплетает в мои волосы свои пальцы, чуть сжимая их. От неожиданности я сломлено издаю полустон и последнее, что я помню, так это его «Нет, не сейчас». Он продолжал нацеловывать мою кожу, наполнять меня недостатком его рук на моем теле, на моих самых чувствительных местах. Я полностью покорился ему в то мгновение, но Тони просто не взял меня по моей воле. Это было непривычно больно и одновременно непередаваемо ново. Его темные глаза, цвета августовской ночи, когда на небесном полотне высыпаны тысячи звезд. В его глазах я видел эту красоту, я видел всего Энтони Старка и мог поклясться, что красивее и роднее глаз мне не сыскать. Безмерная любовь к нему, бесчисленные поцелуи и только слово «люблю». Все это становилось мне опорой, пока я внутренне боялся его потерять в этой смутной страсти. Я не смог выдержать его напора, ах, если бы мог воздержаться от моего развязного языка, то он бы не стал так победно ухмыляться и прикусывать меня своими зубами более ощутимо, чтобы я вскрикивал и вцеплялся в его рубашку.
— Тони, я хочу тебя сейчас!