40.
В то раннее утро сэр Старк почувствовал себя неважно. Охладело его тело, кровь все медленнее билась в нем живительной энергией, пока юноша сидел с ним рядом и гладил его по волосам черным. Тони закашливается от сильного спазма в горле своем и ложится обратно, открыв глаза, чтобы взглянуть на Питера.
— И давно ты так... сидишь? – прерывно спросил он, поглаживая себя по плечам.
— С рассвета, Тони. Ты, видно, Всевышнего разгневал, вот и подкосила тебя болезнь. – Мужчина ушам своим не верил. Вот же новость, Питер, и в Бога верует так открыто и с широтой души. Он качает головой и вздрагивает от пронизывающего его холода, укрывается он одеялом почти под шею. Паркер безустанно глядит на него, сам того не замечая. Обоим было тяжко от прошлой ночи: Питер все не мог отпустить клочки той проклятой ночи скверности и стыда, ему казалось, что такому поступку нет прощения скорого, но в очередной раз ошибся, когда после того, как только часы пробили третий час ночи, Энтони окутала болезнь непонятная даже юнцу. Он всю ночь и утро просидел не смыкая глаз, протирая горячий лоб любимого влажным платком, попутно нашептывая слова любовные.
Питер в момент что-то вспоминает и встает с края матраца, забегая в небольшую комнатку с кухонной утварью. Позже в руках у того оказывается теплое молоко с шалфеем.
— На, попробуй, авось быстрее поправишься. – Мужчина отпивает из глиняной чашки лекарство, больше похожее на сладость, ведь юноша позаботился о том, что после трав молоко потеряет вкус привычный и станет горчить. Сладкое молоко стало только после ложки тростникового сахара. Опрокинув полную чашку в себя, Тони решает не утруждать человека глубокомысленными рассуждениями, от этого лишь кидает тому свой взор и тихо говорит.
— Откуда у тебя шалфей, Питер? – мальчик по-детски опускает глаза и осторожно залезает полностью на кровать, седлая ноги Энтони, уже сейчас нависая над ним.
— Я чувствовал. Да и ты не так здоров был еще при выезде из дома. Ты разрешишь мне посидеть на... тебе? – Паркер мило взглянул на него и подполз чуть ближе, укладываясь на грудь Энтони, пока тот не разражался очередным приступом кашля. Юноша был в наилучшем расположении духа, он поглаживает брюнета по прикрытой спальной кофтой груди, изредка говоря что-то неразборчивое, но точно связанное с любовными размышлениями. Старк же, в свою очередь, не проронил ни слова, все без устали взирая на стену с бежевыми обоями. То ли его не устраивало свое положение больного, то ли он серьезно был намерен сегодня остаться в номере и, не вылезая из постели, отправить Хэппи просьбу подготовить самолет и уведомить пилота о скором вылете. А вот Питер вовсе не хотел покидать Манхэттен уже с часу на час, ему так хотелось посмотреть городок и побывать на той «важной» встрече товарищей и компаньонов Тони.
— Хочешь позавтракать? – так, невзначай спрашивает парень, целуя того в шею, так и оставляя голову, чтобы дольше поиграть с ключицами старшего.
— Питер, уверяю, я сам в силах пожарить себе яичницу.
— Сколько можно есть на завтрак яйца? Ты не умеешь варить овсянку, так и скажи.
— Больно надо мне уметь ее варить, солнце, почти все года моей юности сопровождались громом тарелок на кухне, и готовили для этих тарелок не мои родители, не я, а кухарки. За счетами следили экономки. – Тони на мгновение умолк, — но, у меня такое чувство, что тебе это чуждо и противно.
— Противно? Нет, но ты прав, я просто не переношу, когда на нашей кухне орудуют люди с улицы.
Энтони понимающе кивнул и обратил свое внимание на одежду мальчика. Он наигранно прикусывает губу, вынужденно поправляя выбившиеся из-под голубого ободка для волос завившиеся прядки. На юнце было надето белое кружевное платье из льна, талию опоясывал поясок из алого атласа. Такого же цвета была и легкая накидка, увенчанная по краюшку златой нитью. Отголосками правды доносилась до Тони вся суть наряда юноши; он действительно надел на себя платье, пусть и столь скромное, но платьем оно быть из-за простоты не перестало. Мужчина забывается сию секунду, кладя на осиную талию мальчика свои руки, мягко сжимая. Нелепо бы это выглядело на всех молодых метрдотелях города, смешно бы выглядели юные леди в подобном, однако Питер же оказался очаровательной, нежной куколкой в трогательном наряде. Не хватало только туфель-лодочек любых пастельных цветов и корзинки с ягодами и яблоками. В первые минуты таких нескромных фантазий Тони отчетливо стало виднеться желание откинуть все препятствия в виде соседей за стенкой и просто насладиться юношеским телом прямо в постели отеля. Он желал его видеть в таком образе чаще, восхищаться своим мальчиком столько, сколько потребуется для единения.
Pov. Питер.
Пролежав так несколько часов подряд, мы все же решились подняться и обсудить дальнейшие для нас дела. День был не слишком солнечным и теплым, скорее в точности да наоборот: холодным, темным и ветреным. Позавтракав в столовой отеля, я возымел возможность находиться рядом с Тони даже во время его рабочих дел с лицами компаний. И пусть мне не столь и хотелось слушать про далекие мне порядки таблиц и тысячи и тысячи наказов Энтони о том, что не стоит заигрываться с отсроченными обещаниями, я все же терпел каждый его выпад из спокойного состояния. Редко, но так оглушительно громко мужчины выясняли отношения на повышенных тонах, и, увы, оппонент Старка априори совершал шаг назад, так постыдно кивая и слушая, словно от этого единого течения мышления зависит не просто стабильность работы компании, а вся жизнь работников. И назвать меня докучливым ребенком было поистине сложно. Сидеть в узком и жутко приторно пахнущем костюме в синих тонах сталось мне невыносимым. Гнетущая обстановка кабинета на пятнадцатом этаже многоэтажного дома развеивала все мои скорые сомнения насчет похожих сборов стати и господ: мужчины не столь собраны и вежливы, некоторые откровенно и похабно расточают на меня свой взор и плотоядно осматривают ноги, руки и плечи, забывая о моей целомудренности. Безгрешным меня было назвать отнюдь легко только по виду – зауженные черные брюки, закрывающие даже выступающие косточки у стопы, неприглядный черный свитер, на который накинут дорогостоящий велюровый пиджак от самых искусных мастеров Италии. Одновременно, и на редкость для прихвостни богатого директора легко и дешево, с другой же стороны я и сам не мог помыслить о цене всей той одежды, что сейчас была на мне надета. А к чему бы задумываться об этом? Что бы он ни дарил мне, сколько бы это все ни стоило, я все равно не стал бы воспринимать его дары как нечто правильное или малостоящее. Любая его забота и была тем недосягаемым благом, что давалась мне день ото дня.
Но мне почему-то холодно. Я молча накинул его куртку, что больше моего размера раза в три, и вышел под холодный ветер Америки, мечтая покинуть эту страну так неистово и жадно, что одна только мысль о переезде делала меня счастливее. И мне было трудно слушать самого себя о чем-то запретном, старым. Дышать прошлыми летами и думать, что однажды я смогу построить с ним нечто прекрасное и неповторимое. Однако, на нынешний ум мне это стало родным. Я верю, что мы сойдемся в интересах и взглядах, что просьба о переезде в близкий мне Лондон не станет для него возмутительной или роковой для бизнеса. Все же, кому какая разница, где мы будем пачкать простыни соком. Я бродил по летнему кафе, что оказалось полузакрытое на время вьюг и снегопадов. Ах, да, снегопады. Скоро наступит декабрь, а это значило мне точкой отсчета. Первого декабря грядущего года мы обвенчаемся. До чего это заоблачно и неразумно звучит из моих уст, что и самому отчасти кажется смешным лишь факт помолвки. Восемнадцать и сорок четыре. Видела ли такой разницы в возрасте та церковь, в которой будет дан священный обет перед Господом? Он согласился на принятие православия, и это больше всего меня удивило, если не сказать краше. Ветер задувал под мужскую куртку все сильнее, из-за расстегнутых пуговиц снег имел возможность залетать точно под ворот свитера, леденя мое тело, в тот момент я точно не мог сказать о своем состоянии. Это на улице так холодно и, до невозможности, хлещет по щекам студеный ветер? Или это душа моя озябла и покрылась коркой полупрозрачного льда? Нет, мне было неясно это. Я опустился на каменное крыльцо у парадной двери в здание из стеклянных стен и зарылся пальцами в свои волосы, отдаваясь какой-то лишней печали и ненависти к самому себе. А не мешаю ли я ему? А не надоели ли ему эти переодевания и игры в «нормальных» людей? Была бы моя воля, я бы изменил себя ради него, только бы он не прятал меня, как нечто запретное и личное. Тони, мне страшно жить вот так, вдали ото всех, лишь быть твоим человеком в запертом доме под Нью-Йорком. Мне нужна свобода, мне нужен воздух, но ты мне этого не даешь. Ты никогда мне не давал жить, а сейчас еще открыто показываешь своим работникам меня, как зверька, как редкую птицу в клетке, накрывая тут же белым платком, чтобы, не дай Бог, не запела о своей боли и тоске по дому.
В кармане оставались пять долларов и несколько центов. Откуда-то затерялись евро. Вероятно, они оставались в этой куртке еще с поездки в Португалию. Мне была нелюбима зима, даже одно упоминание о холодах заставляло меня погрустнеть и опускать голову от надвигающихся морозов в городе. Ожидание весны не так уж легко дается людям, особенно, если они не видят ничего хорошего и в вешнем ветре, если для них он идентичен осеннему порыву. Извиниться бы перед приятелями Энтони за столь громкий и видный уход, да уже поздно что ли. Хотелось упасть в снег и уснуть там же, не показывая Тони все мои переживания и тревогу. Он никогда не умел читать все то, что сокрыто в моих глазах, ведь, чего доброго, в моей жизни нет причин для горя. Несущественные, бессмысленные проблемы, что доводят до слез. Я будто сам себя вталкиваю в этот угол, пока живу с ним, ведь не хочу обидеть, не желаю зла и лишь, может раз, позволю себе огрызнуться на правила. На его устав.
— Питер? – я слышу свое имя и сжимаю зубы, чтобы не дать себе заплакать от жжения внутри. Я не хочу его слышать сейчас, только не сейчас.
— Питер, не сбегай от меня, Хэппи сказал, что ты... – Энтони обошел меня и наклонился так, чтобы его голова была в нескольких сантиметрах от моей, он навис сверху и слышал все всхлипы, которые, увы, имели возможность прорваться сквозь закрытый рот и ладонь. — Питер, нет, иди ко мне, давай, тише...
Он притягивает меня к себе, ставит на ноги и прячет в объятиях, в своих руках, что, казалось, могли уберечь меня от целого морока и беды. Его тело оказалось горячим и сухим, таким привычным. Он дышал прерывисто и тяжело, будто боясь спугнуть меня своей вздымающейся грудью. От рубашки пахнет лавандой, духами его матери. Тони целует меня в макушку и безустанно читает мое имя под шум автомобилей на дороге. Я не должен был так исчезать, не должен был оставлять его, но, Боже, мне так трудно всегда быть тем, каким я был раньше, семь месяцев назад. Кто-то зазывает нас или мне кажется. Он отпускает меня или я брежу. Мне довелось видеть печаль в его глазах, уйму недосказанности и сожаления, но он скрывается за дверями и оставляет меня одного. Продрогшего, от отчаяния скулящего посреди незнакомой мне улице.
Остановившись в кафе у мостовой и заказав там два горячих чая с брусникой, я принялся за чтение той книги, что я перелистывал, кажется, тысячу раз. «Незнакомка из Уайлдфелл-Холла» был моим самым первым, и самым запоминающимся романом из всех, верьте на слово, прочитал я нимало. Но даже скольжение взора по строкам не могло отвлечь меня от желания корить себя и винить в том, что убежав от Тони, я лишь распалил его недовольство своим поведением, в худшем случае, мне позже хорошо перепадет ругани с ним в номере, если мы обойдемся без рукоприкладства по мягкому месту. И сейчас все казалось куда мрачнее, чем раньше.
Так и не оставив все тревоги в милом заведении с ароматными булочками и кофе, я отправился блуждать по улицам в поиске чего-то нового для меня. И это случилось. Уже вскоре я наткнулся на мирно стоящую в конце тротуара лавку со старинными вещами и старыми одеждами в стиле бохо. Войдя через скрипучую дверь, что казалось чудом держится на своих петлях, я повстречался взглядом с миловидной продавщицей средних лет. Та приветливо улыбнулась и поднялась со своего места, чтобы поприветствовать меня, но я настоятельно попросил ее не делать этого и просто не обращать на меня должного внимания. Все это так приятно пахло и, словно цвело неким легким, свежим запахом роз. К слову, лавка так и называлась «Розовый коттедж». Позже я узнал, что женщину зовут Сьюзан Левинсон, и что прежде она была знакома с родителями Энтони Старка не понаслышке. Голубоглазая мадам с темными волосами позволила мне остаться у нее на время пурги и предложила чай с лимонным печеньем, и, увы, но я не мог отказать ей в столь простом деле, так как видел в ее глазах яркую мольбу. Сколько же она лет так одиноко живет? Может, и вправду могу ей скрасить день своим присутствием?
— Тони был милым ребенком, Питер, само очарование. Ах, каким он был жизнерадостным, нежели сейчас. Топить тоску в вине его научила горничная. Мерзкая была девчонка. – Она брезгливо поморщилась и заела горькие слова сладким печеньем.
— Мисс Левинсон, а откуда Вы знакомы с его семьей? – решительно спросил я.
— Я крестная его покойной матери. Прискорбно, что он так ничего тебе и не рассказал о всех родственниках и приятелях семьи Старков. Казалось бы, чего таить уже всем известное?
— Он не таит, поверьте, просто, вероятно, пока не готов говорить о такой острой для него теме.
— Да, на него похоже... А ты, Питер, что тебе интересно узнать о его семье от меня?
Я поглядел на свое отражение в настенном зеркале и тяжело вздохнул.
— Мне всегда было интересно узнать, как же погибли его родители. Боюсь, я слишком настырный, простите, но это так важно мне. Он ведь никогда мне не поведает правды, Сьюзан.
— Твоя воля, Питер. – Без лишних слов она начала рассказ, — Тони тогда было от силы года четыре или пять. Родители его – Говард Старк и милая Мэри, к печали, не могли насладиться его детством так, как должны были бы. Она всегда была загружена светскими встречами и поездками в разные страны, дабы показываться от лица Говарда как представителем компании. Он же не замечал ее сокрушения, не мог понять, как тяжело живется женщине с ребенком, что не может насладиться столь важным и единым моментом материнства. Господин Старк завещал дело его жизни сыну, помогая всей компании по продаже судов самых разных служб расцветать и набираться сил перед тем, как главный ее руководитель сведет счеты с жизнью в один из грозовых дней в собственном самолете. Мэри в тот день была с ним, с ним и ушла в мир иной из-за многократного попадания молний в крылья самолета. Известия о гибели родителей Энтони в ночь июльскую дошли до горожан быстрее, чем до ребенка, оставленного одного в пустом, таком огромном доме. Долго от него утаивали правду их смерти, и, как только он познал всю беду, закрылся, стал морознее январской ночи в Рождество Христово. Не было и шанса вернуть того светлого и резвого мальчика, каким он был ранее. А сейчас он познал любовь. Вдумайся, Питер, как долго его душа страдала от нескончаемого яда.
Я поджал губы и стерпел всю ту настигающую меня скорбь и жалостность. Смахнув с колен крошки от выпечки, я взглянул на нее тяжелыми глазами и понимающе кивнул.
— Не могу поверить, что он все же взялся за дело отца после стольких бед в его жизни.
Она усмехнулась.
— Если бы не упадок его ассигнации, то вряд ли бы ему в принципе захотелось выходить из комнаты в свои двадцать лет. Благодаря тебе, мне кажется, его душа снова начала насыщать его чем-то живительным. Не находишь?
— Нахожу, Вы правы. С молитвою живу ради него. – Она обратила на меня свой взор и встала с прохудившегося кресла, что давно уже нужно было залатать. Ее рука коснулась моей, короткие непокрытые лаком ногти еле ощутимо царапнули меня по костяшкам. Я принял это как призыв идти за ней. В середине зала стоял большой стол с безделушками и накиданной сверху одеждой.
— Уповай на Бога, Питер. Выбери все, что тебе приглянется и забери с собой. Я безмерно благодарна тебе за твое появление у себя, ведь, жила бы в неведенье, что да как у сына Мэри. Теперь-то я знаю, что он в надежных руках, невзирая на твой возраст. Береги себя, белая шкурка.
Я замер. Я не мог поддаться дыханию и начать дышать ровно и правильно. «Белая шкурка» – вторил я у себя в мыслях. Так прозвали меня в своем дворе местные ребята за то, что я безвылазно носил один и тот же тулупчик белого цвета. Мне вдруг захотелось расспросить ее об этом, но та только своим станом внушала спокойствие и миролюбие. Она не могла являться ясновидящей, но тогда откуда же имеет память о моем детстве? Я постарался побыстрее отогнать дурные догадки и предаться разглядыванию винтажной красоты. Из всей беседы с хозяйкой лавки я вынес лишь одно: порицать или бранить Тони за его излишнюю манерность или за извечный устав дома – наиглупейшая идея душевнобольного. Судя по тому, как жил он в свои юношеские лета, как пытался принять ужасные вести о гибели самых близких... Опрометчиво бы было просто отмахнуться от истины и наезжать на него за некоторые душевные неровности. Его нельзя судить ни мне, ни вам, но одно лишь нам дозволено делать – не давать ему упасть снова. Если это и есть правда, если я и впрямь дал ему надежду на лучшее, то вернее будет мне открыто заявить всем: я не позволю каким-то проходимцам терзать его душу только потому, что он кому-то не смог угодить. Все шаги Тони делал как нельзя лучше и слаженнее, всегда так, словно второго шанса у него нет, и мне нравится его позиция, его взгляды, его любовь ко мне. Усомнившись сегодня днем в его чувствах, я лишний раз дал себе оплеуху и возразил на нетерпение сердца. Вздор, каков вздор, если я продолжу мутить у себя в голове нечто схожее с водой. Энтони изнурен от всей этой жизни, и на четвертом десятке он только находит смысл всей жизни – меня, как бы это ни звучало самовлюбленно. Боже, нет, все же так приторно, друзья. Нет у меня сил терпеть эти нахальные взгляды его коллег, что только порывались меня раздеть догола, ах, как глупо. Насколько мне должно быть трудно вам объяснить мое чувство отвращения, брезгливости к тем мужчинам во фраках. Верный человек никогда не посмотрит налево, никогда не допустит каких-то смутных вариаций вечера только ради веселья. Мне доводилось принимать Тони не столько пьяным, сколько находящимся в прострации, забытым Богом, может? И это гораздо лучше, чем быть прижатым кем-то в узком переулке у пыльной дороги. Даже, если будет больно, даже если невыносимо тяжело я бы все равно его простил. Потому что люблю больше жизни своей.
Иногда я принимал искажения в своей жизни как должное, что любое появление чего-то нового значилось в нее входящем мазком кисти, но не волей Господня. Это было моей главной ошибкой.
Я брожу по лавке и натыкаюсь на книги с русскими буквами. «Анна Каренина», «Преступление и наказание», «Вишневый сад», «А зори здесь тихие»... Словно снятся мне строки этих произведений. Я порываюсь взять одну из тех книг, чтобы убедиться, что не сошел с ума, ведь я даже не в столь русском районе Манхэттена. Действительно, право, русский, родной слог.
— Картинки смотришь? – невзначай спросила Сьюзан.
— Нет, – легко, на русском языке ответил я и вздрогнул. Она насупилась и подошла ближе, держа в руках винтажный, совсем небольшой рюкзак из ткани, имевший на себе вышивку полевых цветов.
— Русский. Он знает, что ты оттуда?
— Я родился в Англии, моя же мать была русской. Если Вы имеете что-то против моего происхождения или веры, то мне очень жаль Вас.
Она только ухмыльнулась, всучив мне рюкзак.
— Возьми все, что понравится, – вдруг, что было мне совсем дурачеством, я вскрикнул от ее русской речи. Госпожа оставила меня одного с дюжиной книг и дюжиной вопросов. Я обязан был обсудить эту женщину с Тони, как бы она не оказалась ведьмой. Зиждиться на всем данном мне от нее – мало, нужно больше разведать правды о ней. Кружевные платья, книги русских авторов, украшения и антикварные пластинки, все это помогало мне развеять грусть по ветру и крутиться вокруг стеллажей со стеклянными дверцами на замочках. Музыка из поломанного радиоприемника отвлекала меня от мрачного мира и шума, создавала аранжировку к единой песни.
— Уверена, что твоя бездумная любовь и благоговейный взгляд тешит его самолюбие. Часто он... тебя голубит? – Левинсон расхаживала по залу, пристально следя за мной.
— О чем Вы...
— Уже спите вместе, да? – я выронил футляр от старых очков на пол, оглянувшись на самодовольную даму. Помолчав пару минут, мне пришлось кое-как разделаться с неприятной обоим нам паузой.
— Это... по обоюдному согласию, Сьюзан.
— Иначе и быть не могло. Удивлена, что его устраивает... вот это, – она обвела меня оценивающим взглядом и продолжила, — твоя натура, вместо Лорен. Он посмел рассказывать тебе о бывшей жене?
Я покачал головой, отчетливо вспоминая образ той напыщенной девицы из Лагоса. Никоим образом я не мог подумать, что за время всего траура он будет отказываться от утех с девушками, но, что бы жениться на той невозможной, величавой хищнице...
— Они прожили три года.
Я выдохнул, оставляя позади все неприятные рассуждения.
— Она думала, что Энтони один из тех мужчин, что сможет уже после пятнадцати лет одиночества восстать из пепла и завести детей, но нет. Как видишь, он так и не смог найти себе либо время для семьи, либо же достойную патронессу, которой посильно его поставить на ноги. А вот ты... – я обернулся на нее, не выпуская из рук кружевную юбку. — Ты кажешься мне его спутником. Столь важный, но легкий в общении, такой радушный. Я бы хотела, чтобы у него все получилось с тобой.
— Он назначил помолвку на декабрь следующего года.
Она ахнула.
— Как нескоро. Чертово время, давай подберем тебе что-нибудь под пиджак, на тебе и нынешний сидит идеально, а как будет выглядеть свадебный! Бог помилуй, я позвоню его троюродному брату, четвероюродной сестре, они будут в восторге! – все не унималась она, пока я упрашивал ее никому не звонить и не кричать на каждом углу о нашем союзе.
— Нет, пока нельзя, хотя бы лета, дождемся лета? Все может произойти, понимаете?
— Если он покинет тебя, я лично навещу его и устрою такой переполох. Питер, ты бы знал, как для него это важно, как он счастлив с тобой сейчас, если уже задумывается о помолвке. Прошу, что бы он тебе ни говорил, как бы ни ругал, ты только слушайся его, не перечь.
— Я на сумасшедшего похож? Если ему даже сказать «нет», то жди беды. Бью об заклад, что и в детстве он был недоволен любым отказом. – Сьюзан расхохоталась и кинула мне непонятную кружевную кофту, что почти просвечивала под светом янтарных ламп.
— В детстве ему никто не отказывал, милый. Заручись терпением.
Позже она отвела меня в примерочную, заставив надеть одно из самых, по ее меркам, новых и редких одеяний, что можно было у нее найти. Я, уж было подумал, что все ткани и наряды в этом месте сродни хламу на помойке, но ошибся в очередной раз. Уверяю, я ошибаюсь по жизни гораздо больше, чем кто-либо другой. На пожелтевший от возраста бирочке у воротничка была вышита видная надпись «Coco Chanel, 1930» Светло-коричневый топ с короткими рукавами с кружевной отделкой из гипюра. В нем все движения казались слишком изящными и нежными, ткань слегка холодила горячее тело, а кружева у ворота создавали заметный акцент, будто указывая на мои выступающие ключицы и ямку под шеей. Женщина улыбнулась моему виду и погладила по плечам, прося дать ей минуту на поиск украшений. Я уже порывался ее отговорить от излишней щедрости, но уже совсем скоро на моей шее тускло поблескивали розоватые опалы, скрепленные серебряной цепочкой. «Как красиво» – восхищалась она, все не отрываясь глазами от моего отражения. Часы пробили три удара, и я взглянул на циферблат, под которым из стороны в сторону покачивался медный маятник. Семь часов вечера. Я ужаснулся и отступил назад, смотря на наполненный вещами небольшой рюкзачок.
— Прошу, я не уверен, что там то, что мне явно нужно, может Вам бы это продать...
— Нет, поверь мне, ничего лишнего там нет. Забери, и покажись ему в этой кофте. Он, я думаю, оценит и не станет ворчать на тебя по пустяку. – Она обняла меня и шепнула на ушко, — в бумаге кокосовое и каштановое суфле, в бутылечке масло перечной мяты.
Мне было так неловко перед ней, но ее совершенно это не волновало. Отдав мне все ею собранное, она дала мне ее же телефонный номер, наказав, что в случае беды – звонить только ей. Мы попрощались и я покинул «Розовый коттедж», перед этим развернув небольшой бумажный сверток, где было подписано несколько добрых слов и очень странное напутствие: «Береги себя и его, помни, что в их семье всегда любили эксцентричные выходки. Матерь Энтони была русской, так что твое происхождение, я уверена, только радует Марию. Не забывай говорить ему о самом главном – о любви». И только я вышел на, еще белый, только что выпавший снег, как меня схватили за руку и потащили в сторону знакомой мне машины. Мне удалось вывернуть руку и взглянуть на усталого мужчину в новом, карамельном пальто, застегнутом на первые три пуговицы.
— Я обыскался тебя. Твой телефон оказался выключенным, даже Хоган не был в курсе твоего местонахождения, ты в своем уме, ребенок?
— Меня не было рядом всего лишь...
— И слушать тебя не желаю, ты считаешь это воспитанно? Каким, черт побери, образом я должен искать тебя по всему городу, когда даже маячок в твоей куртке остался у меня в офисе?
— Ты настолько мне не доверяешь, что заказал маячок и для куртки? – мне казалось это вопиющим.
— Паркер, я весь извелся, ты понимаешь меня? Я не откажусь от инициативы знать все твои шаги, потому что я сам наложу на себя руки, если с тобой что-то произойдет. Питер, я говорю с тобой, как со взрослым. – Я вижу, как на его рукава пальто падает снег, слышу голоса прохожих и стук собственного сердца, что бьется гораздо сильнее и громче, чем обычно. Он отворачивается от меня к машине, и я поспешно обнимаю его спереди, хватаясь пальцами за твердую ткань верхней одежды. Энтони сперва с непониманием смотрит на меня, но позже поддается и целует так привычно, в макушку головы, вдыхая запах клубничного шампуня. И мне кажется, что так и должно быть. Что я имею права на то, чтобы растапливать весь тот лед, что обволакивает его сердце уже так давно. Руки приятно гладят меня по спине, Тони дает себе вольность и спускается поцелуями к ушку, затем ниже, прикусив скулу лишь для разбавки серости. Я дергаюсь в его руках и утыкаюсь лбом в грудь, не собираясь убирать с лица видную улыбку. Солнце проникло блеклым светом сквозь сетчатые облака. Лучи разливаются по дороге, застигнув некоторых прохожих врасплох. Свет сменил тьму, и дети радостно побежали по дорожкам к разным кафе и магазинам со сладостями. Холода я совсем не чувствовал ни от погоды, ни от любимого человека. Горше всего мне хотелось прильнуть к его губам своими и попросить прощения, но я так этого и не сделал, дождавшись, когда он позовет меня в машину. Меня удивило то, что шофера на месте не было.
— Нам нужно отужинать в хорошем месте, как считаешь, солнце? – он положил свою ладонь на мое колено, мягко проводя по ней пальцами, допуская сейчас всю свою ласку и любовь только мне. Старк останавливает свой взор на моей кружевной кофте и отгибает свою куртку на моих плечах, дабы рассмотреть все тщательнее. Его глаза озаряются светом, ему удается коснуться всех складок ткани и разгладить их, наслаждаясь своими дымчатыми воспоминаниями. Свет скоро обращается в слезы, настоящие слезы.
— Тони? – я оказываюсь прижатым к его телу, заключенным в самые крепкие объятия. Он сглатывает неприятный ком в горле и дышит мною, чтобы, наконец, успокоиться и заговорить.
— Такое чувство, будто я заболел.
— У тебя температура? – необдуманно спросил я, чуть смутившись от своего напора.
— Отнюдь, просто эта кофта. Пит, она... она принадлежала моей матери. Вот же галлюцинации, скажи, что ты ее купил на днях, а не выпросил у той чокнутой Мисс Сью.
— Мисс Сью? Так ты ее помнишь? Она говорила, что ты забыл о ней.
— И вспоминать не пробовал. Паркер, лучше бы ты по магазинам гулял, чем по барахолкам.
— В них чаще всего что-то приемлемое можно найти!
— Нет, мусора в доме достаточно. Я выкину все, что ты взял у нее. А эту кофту сдам в пункт приема вещей для малоимущих.
Pov. Автор.
Питер недовольно покачал головой и стал протестовать, рассматривая невозмутимое лицо Энтони.
— Нет, она тебе напоминает одежку матери, уж тем более я не сниму ее. – Паркер сложил руки на груди и уперся носочками кожаных туфель в машинный коврик. — Она такая славная, такая добрая женщина, и ты посмел ее оставить после всего? Сьюзан была бы безмерно рада тебя видеть рядом. Ты же взрослый человек, а ведешь себя хуже меня!
Энтони Старк не был ретроградных взглядов, он всегда мог принять что-то новое и современное, но согласиться на такой вид Питера, на такую женственную и трогательную красоту – увы, для него это было сложнее всего на свете. Как бы не сломать, как бы не разрушить эту изящность и нежность его стана. Свет с окна автомобиля ласкает опалы и делает их цветом раннего рассвета над городом; таким же девственно чистым и нетронутым никем. Тони мирится со своими же протестами и вынужденно отводит глаза в сторону главного бульвара. В его голове как-то тихо вспомнились слова одной из кухарок в их доме. Он вспоминает тот теплый майский вечер, вспоминает, как тихо пели песни ночные птицы, как вскоре уже зазвучал стрекот цикад в высокой траве у веранды, что была всегда настежь открыта для всех в этом поместье. В любимом ему Лондоне, где-то не так далеко от реки. Слова были такие «Милая Марджи, запомни, неспособность к сочувствию столь же вульгарна, как и излишняя слезливость. Ох, юный господин Старк желает чаю? Пойдем, пойдем со мной...». Для Энтони было непозволительно давать Питеру права на самомнение и волю, но сейчас ему вдруг стало несколько стыдно за грубость. Возможно, Питеру так нравилась эта одежда лишь потому, что подобную носила Мэри? Или, ему по сердцу быть хранителем домашнего очага именно в таком виде? Тони не мог быть уверен во всех своих догадках, но одно он познал рядом с мальчиком – он понял, что не у него одного были проблемы с семьей. Может, у Питера Паркера семья была полная и живая, в отличие от семьи Старка, но она была разрушена изнутри, еле доживала свои лета из-за раздора. И где вариант легче и проще, увы, не нам решать, и даже не Тони. Он берет все в свои руки и силится быть храбрее, ведь он в их отношениях ведущий, и как бы ему ни хотелось отдаваться полностью эмоциям и апатии, он обязан держаться за Питера, как бы тяжело не сталось им.
Энтони застегивает верхнюю пуговку на кофте юноши, незаметно наклонившись, ему удастся поцеловать его кожу, позже настигнуть шелковой кожи предплечий, чтобы только попробовать ее губами, насладиться этим родным запахом сладкого меда, что источала кожа мальчика. Мужчине хочется целовать юнца так долго и любовно, лишь бы тот был доволен, только бы последний жил для него и вел себя подобающе воспитанным кавалерам. Питер же, напротив, желает расправить крылья и не засиживаться в прутьях медной проволоки. Ему, быть может, так же хотелось бы жить вдали ото всех рядом с его патроном, но как же он сможет отказаться от приятелей, от былой жизни и переехать куда-то далеко, в другую страну, хоть и не столь чуждую.
Питер отрывается от мимолетных мыслей, застыв перед Тони, как образ на картине, и не мог даже пошевелиться, ведь сейчас ему казалось, что весь вид этого галантного мужчины завораживает куда лучше, чем яркие вывески магазинов и кафетерий конца 70–х годов. Питер кладет свою ладонь на щеку Старка, рассматривая его глаза, скулы, губы так близко, так непозволительно близко, и после целует. Страстно, маняще, он дозволяет себе делать это с небольшим напором, чувствуя вкус близких душе сигарет и бурбона. Но, ах, всему приходит конец. Мальчик вынужденно отрывается от поцелуя и сразу же тонет в новых, чутких и мелких поцелуях; его касаются губами так легко и потешно, коротко припадая, тотчас отступая. Юноша пропускает темные волосы любимого через пальцы, после же готовый поклясться, что слышал, как Энтони тихо постанывает от ласк.
— Людям свойственно быть чьими-то. Люди априори принадлежат кому-то, будь то Бог, мама или работодатель. Т-Тони, я люблю тебя. И мне всегда хотелось быть с тем, кто давал бы мне заботу и... нечто похожее на оберегание. Словно я не простой человек из Куинса, а кто-то больше, важнее обычного ребенка.
— Ты стал моей душой. – На выдохе сказал Энтони, припадая к порозовевшим губам юнца. Последний, то ли жалобно, то ли от внезапности заскулил и вплел свои пальцы в волосы старшего, позже сильно сжимая их от пошлого желания.
— Никогда бы не поверил, что можно так сильно любить человека. Так, что его проблемы становятся твоими, так, что если тому виден свет во мраке, ты тоже его видишь. Это похоже на болезнь, на лихорадку, но я благодарю Бога за то, что заразился и живу с этим.
— Не говори так, ты же понимаешь, что это не болезнь. До сих пор смешно, что ты чувствуешь подобное только ко мне. – Питер ощущает прилив жара, казалось бы, что на улице разгар лета, нежели зима.
— Я причиняю тебе слишком много боли, но я все еще желаю быть тем, кто дает тебе крышу над головой.
— И только? Ты хочешь быть одним из тех мерзавцев, что только содержат, а не любят? Либо любят, но не имеют права сказать, ведь это испортит им репутацию? Ты же не такой, ты свободный человек, у тебя есть чувства ко мне, они гораздо важнее всего остального. Скажи, это так?
Энтони вернулся на свое место, проводя пальцами по рулю, вовсе не собираясь говорить об этом так открыто.
— Тони? – послышался голос юноши. — Я же нравлюсь тебе. – Это был даже не вопрос. Убедительная интонация тронула Старка слишком глубоко.
— Безусловно, Питер. Ты, безусловно, принадлежишь мне, и об этом будет знать каждый.
Но не этого ждал мальчик. Он растаял от ласки и заботы мужчины, так жаждал этой особенной минуты, когда Тони откроется миру, когда перестанет опасаться всего этого общества, но нет. Он неизменен, все такой же запертый внутри на ключ, сидящий в клетке, в той злосчастной коробке, в которую его никто не сажал, ему она была дана с ранних лет и до сегодняшнего момента. А выйти из нее, чего доброго, было невозможно в одиночку. Мнимый себя бесстрашным и непобедимым властителем мира, сам же Старк давно уже успел озябнуть и свалиться на свои колени. И только Паркеру было до этого дело, только ему было важно ментальное здоровье суженного, его здоровье души и тела.
Питер Паркер изредка окидывал Тони любящем взглядом, пока они ехали до ресторана, где можно было бы отужинать и забыть обо всем, что произошло час назад. Юноша поднял свои глаза и тихим голосом спросил мужчину.
— У тебя есть любимые фильмы? И каких годов? – Тони притормозил у светофора.
— Они старые, тебе такие вряд ли интересны.
— Нет, очень интересны, расскажи мне. – Все не унимался он.
— Их несколько. «Завтрак у Тиффани», нечто для женщин, мелодрама, да еще какая. «Бриолин», но это только под шампанское, и «В джазе только девушки», думаю, ты слышал о таком фильме.
— Только чудак не слышал об этой классике, за кого ты меня принимаешь. Хочешь, мы пересмотрим их? Сегодня, как придем из ресторана.
— Ты шутишь? – вдруг спрашивает Тони, трогаясь с места.
— Нет, о чем ты. Найдем записи показа в Интернете, может, купим что-нибудь выпить и проведем вечер вместе. Ты бы хотел это сделать? – Энтони, может, и всем бы сердцем желал так провести мрачный вечер, но боялся. Страшился он самого себя и не мог дозволить своему же существу проявить великодушие, вместо трепета выставляя напоказ лишь сумрак, тенистые чувства, покрытые этой неприглядной позолотой.
По прибытию в небольшой ресторан, от силы рассчитанный на десять столов, пара выбрала самый дальний столик и молча заказала еду к позднему ужину. Питер понимал, что ему совершенно нечем искусить своего милого друга, чтобы тот подал голос и заговорил с ним горше прежнего, с тем же блеском в глазах и простотой. Он берет его руку в свою ладонь, присуще ему, опустив глаза на ворсистый ковер под каблуками.
— Ты чудесно выглядишь, позволь мне искупить вину перед тобой. Знаю, что не пристало так вести себя юным особам в роли меня, но этого больше не повторится, буду честен. Тони?
Он все молчал, не давая ему утешения.
— Сэр Старк? Что Вам угодно? – мужчина поднял на него свой взор и его сердце затрепетало. Такое волнение постигло его душу, на что сам Мистер Старк не отозваться не имел и права. Он подносит чуть холодную руку мальчика к своим губам и неощутимо целует слегка выступающие косточки, так очевидно вводя в краску своего спутника. Тому ужасно стыдно, он думал, как непристойно это было делать на людях, хоть и даже доли пошлости в столь чувственной ласке не было. Форма «Вы» приводила Тони в чувства, она служила ему спасением, какое еще нужно было подыскать для такого человеческого склада. Глаза его оживились, а лицо вновь стало здоровым и радостным. Как же было это несерьезно, каким же Энтони был еще простаком.
— Питер, я хотел бы обсудить с тобой детали переезда. Ты бы хотел оказаться в Англии? Осесть там и, наконец, воссоздать нашу любовную обитель?
Кареглазый юноша тяжело вздохнул и, выждав такой нужной для них паузы, промолвил.
— Это было бы чудесно. Я уже почти закончил обучение, а раз уж Вы осмелились перенаправить меня на домашнее обучение, то нам не составит труда совмещать мою учебу и прелесть переезда. Мои друзья поймут меня, и я постараюсь их навещать как можно чаще, Вы позволите, Мистер Старк?
— Так и будет, Питер. Поешь, ты, верно, голоден, — Энтони поспешно добавил, — ты заметно исхудал, это нисколько тебя не портит, но ты обязан следить за своим питанием. Либо же я приставлю тебе камеристку, женщины обычно точно знают, когда пора отобедать или отужинать.
— Справляюсь и без надзора, господин, — улыбчиво отвечает юноша и отпивает из бокала белое вино, уже не пытаясь перебить горечь во рту ломтиком хлеба или ветчиной.
Уличные балюстрады покрыты свежим снегом, в ресторане же о снеге ни шло и речи. Так тепло и умеренно шумно, как в Критерионе, в Лондоне. Девушки с упоением щебетали своими сладкими голосами о погоде, о ранней зиме в этом году, пока дородные мужчины ласками их нежной заботой и добротой. Этого и только этого не хватало Питеру Паркеру. Он, допивая свой кофе со сливками, часто задумывался о том, что плоть и кровь его принадлежит мужскому полу, никак не женскому. Ему все же желалось быть девушкой, быть той приличной особой, с которой не постыдится галантный кавалер потанцевать на приеме у высшего света. Как же было бы замечательно, если бы он, юный сорванец, вдруг, на мгновение оказался юной леди. Замечательной юной леди Энтони Говарда Старка. Но жизнь будто пустила ему в лицо насмешку, отняв такую возможность у молодого человека. И вот, уже в преддверии начала вечерних танцев, Питер покидает заведение, заверив, что с ним все абсолютно нормально, что он отойдет в уборную и ничего более. Все же на самом деле оказалось куда плачевнее: мальчик скрылся за дверью дамской комнаты, лишь бы дать волю своим эмоциям, перевести дух и вернуться в зал, где счастливые пары уже вальсировали по натертому полу. Одна из дам света вошла к зеркалам и заметила юнца на полу, всего в слезах и с таким надрывным словом «Не гоните», ведь ему было комфортнее оставаться здесь, быть той самой женщиной в элегантных нарядах и шелке. Та поспешно забралась пальцами в свой узкий клатч и достала сиреневый носовой платок, что подходил по тону к ее вельветовому платью с сиреневыми вставками у плеч.
— Милый друг, не надрывайся, я не позволю никому тебя прогнать, если ты объяснишь, чем тебя так обидел тот мужчина. – Поставив свои условия, она добро улыбнулась и отдала платок парню, лишь бы успокоить и привести его в чувства. Питер же покачал головой и посилился ответить.
— Нет, подождите, он ничего плохого не совершил, лишь я... я так ужасен.
— Вздор! Такой ребенок – само очарование. Я бы глаз не сводила с тебя, утри свои слезы, не наводи на себя эту мрачную тучу, за которой не видна твоя грация и красота.
— Меня не должно здесь быть, простите меня, прошу, не говорите, что видели меня в таком виде. – Она сжала свои аккуратные губы и погладила юношу по голове, прежде чем поцеловать в лоб.
— Я забуду о тебе, как и ты обо мне, но запомни, что не все так добры к тебе будут, как я. Тебя ждут, он ждет.
На этих словах она покинула Паркера, пока тот и не думал о том, что снаружи все еще идет время. То ли дама была не в своем уме, раз так заботилась о человеке, полного горя и разочарования, то ли она все же была не понаслышке знакома с подобным заболеванием. Она прекрасно понимала причину появления мальчика в дамской комнате, но открыто говорить об этом не имела права. Меж пальцев кареглазого смятый платок, вышитый по краям незамысловатым узором золотой нитью. Дыхание выровнялось минутой позднее, когда мысли и шум в голове осели без единой надежды на горящую искру возобновления. При первом же появлении за столом Тони моментом выпивает остаток вина в бокале и, казалось, становится прецизионным прибором, насчитывающим все грехи и ошибки юного дарования прямо за этим небольшим стулом.
— К чему слезы, если я накормил тебя и собираюсь отвезти домой, после же всего уложив в нашу общую постель. Тебя смущает красота этого места? Может, тебе не нравится ресторан?
— Нет, не о чем беспокоиться, просто всплеск своих же эмоций, это присуще нам, подросткам.
Энтони понимающе кивнул и положил свою ладонь поверх ладони Питера, успокаивающе поглаживая и проводя по ней большим пальцем, дабы насладиться чистотой и светлостью нежного тела мальчика. Его мальчика. Они покинут это место уже через несколько минут, чтобы провести время в отеле, и чтобы позже начать новую, совершенную жизнь вне пресловутого гома Америки.
Дома, в просторном номере отеля оба занялись своими вечерними обязанностями. Питер все же умудрился переломить этот несгибаемый характер и уговорить мужчину посмотреть с ним фильм, сейчас же старший пролистывал программу кино 60-70–х годов, останавливаясь все же на тех кинокартинах, где присутствовала неподражаемая Одри Хепберн, сама душа того времени. Паркер вальяжно расположился в ванной комнате, отдыхая в теплой воде, украшенной поблескивающей на свету пеной. Запах летней розы излучала та самая крымская соль для ванны, что была куплена Тони в подарок одной из представительниц компании в злосчастном офисе, но та, чего доброго, не только отказалась брать вещицу из-за факта, что она из России, так еще и швырнула на пол тряпочный узелок, посчитав такой дар безделицей. Питеру же было все равно на такие мелочи, он не позволил такому узелку пропасть где-то в мусорной корзине. Вода приобрела молочный цвет, пока соль растворялась и все меньше царапала ступни молодого человека. Он прикрыл глаза и подвигал ногами в воде, представляя, что запах роз был подлинный, что в их номере действительно стояли белые и розовые розы из Бордигеры. Вода касается вьющихся волос Питера, глаза все еще были прикрыты, но от постороннего шума с той стороны двери ему потихоньку становилось не по себе. Дверь в ванну распахивается и теплый воздух сменяет морозный ветер с бульвара.
— Нам принесли чай с ромашкой и сушеным яблоком. – Беспристрастно промолвил мужчина, подходя ближе к ванне, садясь напротив рук мальчика на корточки.
— Звучит по-летнему. – Старк берет влажную руку мальчика и целует маленькие пальцы, собирая капельки солоноватой воды. Питер взглянул на него, но моментом позже закрывает глаза и опускается в воду чуть глубже из-за прохлады. Мужчина не терпит между ними тишины, он пробует поцеловать мальчика чуть тревожнее, понуждая второго отвечать и соглашаться на близость. Тони притягивает его к себе, не заботясь о том, что тело было мокрым и дурманило своим запахом цветов и меда. Он испытывал неизъяснимое блаженство от касания их губ, молодому человеку удалось вцепиться в ворот рубашки старшего, смять его настолько сильно, что заломы уже было бы невозможно отутюжить. Тепло. Тепло его сердце источало, оно укутывало душу Энтони до тех пор, пока мальчик не остановил их единение.
— Принеси мне пижаму, хорошо? – Тони отрицательно покачал головой и наклонил голову вправо, пристраиваясь под ушком Паркера, начиная насыщать нетронутую ни кем кожу пятнышками.
— Я восхищаюсь тобой. – Тихо проговаривает брюнет, — не могу совладать с собой, ты мне так близок. Мне трудно поверить, что я вправе наслаждаться тобой сколько мне заблагорассудится.
Паркер отворачивается, увиливает от Старка, лишь бы прекратить подобные насмешки. Отрешенным взглядом он смотрит куда-то мимо стана Тони, подавляя в себе желание расплакаться и закричать от спазма в груди. Он так обречен, так разрушительно повержен в схватке с самим собой. И радостно ему, что его ждут и любят, но в то же время горестно от подозрений, от вопроса «А надолго ли это?». Питер не может ужиться с мыслями своими, он все же упирает на то, что выхода как такового нет и не будет. Покинуть Тони было бы скверно, а остаться с таким грузом, со страхом за будущее – бессердечно к собственной душе и сердцу. А ведь, иногда разбитое сердце может оказаться куда хуже сломанной кости. Он намного старше, но тревогой потчевать умеет лучше любой злопамятной продавщицы в цветочном магазине. Она точно будет помнить то, как вы сломали ее хризантемы, пока же Тони не вспомнит о поломанном цветке, ему будет приятнее осмотреть ваше израненное им самим сердце. Холодное, бесчувственное и каменное сердце, которое однажды было живым и молодым. Сейчас же его превращают в Алатырь, не заботясь о том, что такая поделка принесет больше беды, чем радости. А Паркеру тревожно, он строит себе стены безразличия и снова ломает их по кирпичам, силясь не зардеться, пока на него взирает возлюбленный. И к чему страдать? Зачем Питеру так заливаться слезами? Всепоглощающее желание исчезнуть, проститься с печалью и стать кем-то важным, стоящим человеком в обществе, а не просто обыкновенным юнцом, бегающим за зрелым миллионером в штатах Америки.
А время шло. Питер завернулся в банный халат, не пользуясь пояском лишь потому, что завязывать бантики он, к своему стыду, не умел, а узелки распутывать было бы слишком муторно для Энтони в случае, если его поведет на близость выше поцелуев. Тони пришлось изрядно потрудиться, чтобы поискать тот фильм, который мальчишке будет интересен, ведь, за столько времени проживания вместе они никак не смогли уделить простому времяпрепровождению на диване за просмотром кино хотя бы час. Питер знал русский, Тони знал базу русского языка, знал пару писателей и несколько певцов, композиторов, но не знал сути культуры, не мог увидеть всего шарма советской жизни в их картинах. Выход был один – посмотреть что-то старое, но не столь заурядное или мрачное. «По семейным обстоятельствам». Так назывался фильм, который по описанию вроде как подходил для легкого отхода от реальности в современной жизни среднестатистического американца, ведь никто из стран зарубежья не знал проблем квартир, где кухня два метра, где из ценного в буфете был только китайский сервиз, где жизнь молодоженов была напряженнее не из-за габаритов комнат, а из-за жильцов за стенкой. Почти каждое слово было не совсем понятно Тони, в отличие от мальчика, что, как оказалось, понимал все, до единого слова. Каштановое суфле и чай с ромашкой, портвейн и карамельная помадка на пшеничной выпечке. Они почти не обращают внимания на происходящее на экране уже через час показа, ведь фильм предусмотрен на более длительный просмотр. Глаза в глаза, запах дорогого одеколона сливается со вкусом мятного пудинга. Паркер с жадностью нацеловывает скулы мужчины, прикусывая кожу, редко выдыхая и скованно улыбаясь, ощущая любовь в касаниях старшего.
Губы сладкие, глаза наполнены верой и преданностью. Юноша треплет подстриженные волосы Тони, сжимая их в руке, позже проводя ноготками по коже головы. Каждый день он готов ласкать его и поддаваться самостоятельно, даже если на душе зародилось сомнение в верности Энтони к нему. Он противоречит сам себе, когда утверждает, что Старк играет, тешится с ним. Нет, этого не может быть, ему ведь так сладко с мальчиком, так приторно сладко и хорошо, до одури вкусно питаться только телом и душой кареглазого чуда. Непорочный Питер в руках любящего его Мистера Старка. Им обоим никогда это не опостылеет, шатену приятно знать, что в нем есть то, чего нет в других: неистового рвения к близости душ, к единению и гармонии. Каждое его любящее слово, каждый поцелуй гласит о том, что он любит, любит только Тони и не посмеет полюбить никого больше, ведь уже словно подписал уговор с Всевышним. Мужчина проводит рукой по его спине, прижимает к своей груди и не порывается к греху, ему отрадно, когда мальчику хорошо с ним даже без ласк, но сегодня был иной случай. Тот пахнет таким родным, от него веет домом и слабостью, теплом и апрельской свежестью. Тони расстегивает ему пуговицы на ночнушке, наслаждаясь таким нескромным видом нагого тела. Острые колени, бледные растяжки на внутренней стороне бедер и россыпь дорогих мужчине родинок, которые манят его, будто прося поцеловать их, каждую, что он и делает. Руки согревают Паркера, они медленно скользят по его груди до впадинки на животе, замирая в районе паха, лишний раз задавая вопрос «Можно?».
— Можно. – Утвердительно говорит Питер и вздыхает, когда кисть ложится на чувствительный орган. Ему так хорошо, так спокойно с любимым человеком, что не посмеет нарушить их счастливое время. Поцелуи покрывают все тело, они остаются на ногах, животе и руках, у самих губ и ключиц, это так сводило с ума их обоих.
От первого слова, до первой любви. Питер любит его, желает и верит. Он поистине счастлив, что вся его жизнь так переменилась, что с появлением в ней Энтони все словно озарилось светом. Теплым янтарным светом.
— Как же ты вкусно пахнешь, Питер, – тот вздрогнул и заулыбался, когда кончик языка дотронулся до его пальцев на ногах. Мальчику вздумалось подразнить старшего, ему удалось залезть под одеяло и закрыться перьевой подушкой, пока Старк, с долей усталости, пытался распутать этот колтун из спального белья.
— Нет, не сочти за дерзость, но ты невозможен сейчас. – Шатен затаился у деревянного изголовья кровати, и как только время пришло, он запрыгнул на мужчину так остервенело, так играючи. Его ничуть не смущала некоторая проблема, упирающаяся точно между ног, он аккуратно, с присущим тому трепетом потерся о Тони, без устали пытаясь все загладить вьющиеся локоны его каштановых волос.
— Сочту. Неужто так соскучился? – Питер донельзя гладкий, чуть ли не бархатный. Губы цвета самого нежного и спелого персика, выращенного где-то в Италии, в конце лета.
— Я могу погладить тебя еще? – Старк одобряюще кивает, наклоняясь за нужным тому поцелуем, но его обделяют. Ладонь юнца вырисовывает на родном теле старшего тысячи невидимых линий и изгибов, его взгляд коснется взгляда Тони, и они замрут на несколько минут, пока каждый будет пытаться найти что-то подходящее, важное к этому времени.
Это было завораживающее зрелище, можно было бы бесконечно наблюдать за тем, как влюбленные предаются забывчивости, им казалось, что времени уже не оставалось в песочных часах. Не было времени и вовсе. Так привольно, Питер был свободен, так светло улыбаясь именно Старку, именно в то мгновение.
— Если тебе хватает только осмотра моего торса, то я огорчу тебя сейчас же – я все равно прижму тебя к матрацу. – Паркер отступает назад, открывая у прикроватной тумбочки дверцу, выуживая оттуда красную помаду. Старк выполняет свое обещание: тело юноши покоится на помятых, чистых простынях. Каждая клеточка его кожи впитала запах Тони, они поглотили все существо темноволосого, пока губы окрашиваются в алый цвет. Эти поцелуи теперь видны, белая рубашка, ночная кофта и сама шея мужчины теперь носит на себе отпечатки напористых поцелуев. Стон спадает с распахнутых уст, краска смывается и оставляет разводы у подбородка.
Тысячи лепестков, бесчисленное множество бутонов вьюнков, маков и ирисов, все распускается в душе юного создания. Будто побеги мышиного горошка, чувство достатка и счастья переплетаются где-то под сердцем Питера Паркера, связываясь и прорастая внутрь, эти побеги наполняют пустоту своей жизнью.
Юноша ловит его губы, он не может насладиться этой вольностью, этим покоем и сумбуром в одном фужере. Белая гортензия цветет в начале лета, а их сад расцвел уже сейчас, в первые заморозки в городе. Этого стоило ожидать. Питер будет ждать наутро букеты полевых цветов, бокалы с лимонной водой и ягодами голубики, пока Тони незаметно проверяет у себя в наволочке подушки бархатную коробочку с кольцом. С самым прекрасным, маминым кольцом для той самой. Ох уж эти Американско-Английские манеры, все бы им подарить раньше срока.
В глазах молодого человека сокрыта красота всего мира, эта благородность, сила характера и душа, та душа, которая потерялась во многих из нас. Он – воплощение Ангелов Господня, им и останется. Им и останется, пока его не сломили и не окунули в пыль и грязь. Шипы еще не проросли, роза все еще беззащитна.
— Я с тобой, ты понимаешь меня? – пробует выговорить на русском языке старший, гладя напряженные мышцы живота мальчика, пока тот отзывается слышным «Да» и робко разводит ноги, пропуская того ближе к себе. Он нависает и успокаивает, делает своим и словно убаюкивает этой поломанной русской речью, только бы его мальчик доверял ему.
— Я понимаю тебя, Тони. Sono sposata.¹
— E solo io sono il tuo coniuge.²
–––––––––––––
1. – Я замужем. (ит)
2. – И только я твой супруг. (ит)