39.
Новый ноябрьский день начался у Питера раньше обычного. В темной, прогретой огнем камина комнате, потрескивали бревнышки в очаге, а возвышенный голос Энтони разносился по спальне. Питер пробует потянуться на кровати, но оставляет эту затею в тот момент, когда тело пронизывает ощутимая боль в узости. Он тихо шепчет проклятья, аккуратно переворачиваясь с левого бока на правый. Но, как только тот услышал тему разговора Тони с кем-то по телефону, то моментом распахнул глаза и затаился, стараясь сделать вид спящего.
— Мы снимем мерки через два дня, Пруденс, он пока не сможет встать. Нет, нет, он сможет спуститься в холл, но не более. Нет, мы приедем завтра, не нужно присылать все ателье сюда, милая.
Мальчик начал надумывать себе различные вариации причин звонка. Они собираются на встречу аристократов? В ресторан? Это перелет в другую страну? Питер не мог помыслить иначе, Тони бы мог преспокойно поговорить по телефону вне комнаты, где спит юноша, а это значило лишь одно – тот намеренно оставался здесь, чтобы юноша слышал все его слова.
— Боже правый, дорогая, я разберусь и в этом. – Прошла недолгая пауза, — МакКлер, ему уже есть восемнадцать, я не буду слушать твои проповеди по этому поводу, договорились? Вот и все, теперь повторюсь: темно-синий велюровый пиджак и черные зауженные брюки, приедем в четверг, хорошего тебе дня, милая.
Закончив долгий разговор, мужчина осел на оттоманку, опуская трубку на вилочковый пружинный держатель. Из коридора доносится тяжелый трехударовый бой часов, на что Паркер вздрагивает и шумит одеждой по шершавому покрывалу, привлекая к себе внимание мужчины.
— Маленький принц уже не спит, да? – Тони встает со своего места, подходя к бесформенной кучке из подушек и одеяла из утиного пуха. Питер осторожно выныривает из всего этого ужаса на кровати, разваливаясь на стороне Старка.
— Сколько ударило? – задает вопрос Питер, пуская того к себе в объятия.
— Только семь часов утра, маленький. Поспи еще, хорошо? Даже тучи на небе не расступились перед солнцем. – Он заваливается на сторону Питера, вдыхая запах его волос с поверхности перьевой подушки. Его спальная одежда помята, а вид был откровенно усталым, нежели выспавшимся. Паркер ложится рядом с ним, уже сейчас чувствуя, как его уверенно прижимают к себе и гладят по лопаткам.
— Тони? – Питер обнимает его в ответ, сжимая в кулачке ночную рубашку старшего.
— М-м? – Тони уже был готов выслушать слова мальчика, но, увы, намертво припал к макушке головы Питера носом, вдыхая его запах. — Господи, как же мне повезло с тобой. Как же я люблю тебя, ребенок. Тебе даже не представить...
— Тони, что на тебя... – он не дает ему договорить, прижав в полудреме юношу сильнее и крепче к себе, да так, что у последнего стало не хватать кислорода от хватки.
— Не позволь себе покинуть меня...
Питер остается неподвижным. Он слышит стук сердца Энтони, сходя с ума от легкого удушья. Уже через пару минут ему удастся выползти и глотнуть нужный ему воздух, чтобы потом снова лечь рядом и забыться на пару часов. Никогда прежде мальчик не чувствовал свою значимость для Тони в таком проценте. Казалось, что за портьерой надменности и скорби по родителям у Тони скрывалась настоящая, такая чистая и редкая любовь, что, как только бы народ заслышал о подобной слабости, то тут же бы ее растоптал или сжег в знак правдивого мира. Только Питер мог сохранить последние ростки любовной страсти Старка, чтобы потом дать им все, все, лишь бы те росли и восходили ближе к его рукам.
Ровно в девять часов «маленький принц» сидел на большом выступе, устланном мягким матрацом серого оттенка и множеством подушек с вышитыми цветами из сада. Он сидел на своем рукотворном ложе и смотрел в большое окно, из которого было видно все поселение и дома господ. Облетевшие клены и каштаны покачивались на холодном ветре, а по заснеженному подоконнику прыгали нахохлившиеся воробьи. Он легким стуком по стеклу нарушил их утренний покой, тем самым вынуждая птиц вспорхнуть и умчаться на ветви липы. Мальчик облокачивается на подушки, подгибая ноги. Снег падает бесшумно, неслышно скользя по видным сосулькам у самого козырька окошка. Юный, такой прекрасный Питер Паркер отдается воспоминаниям детства, где сидел на точно таком же подоконнике и смотрел на падающий снег все теми же юными и добрыми глазами, полными рвения и радости. Ночнушка на нем была из чистого льна, такая же, как и штанишки на трех пуговках, что имели на себе еле видный рисунок клеточки. Паркер видит в углу комнаты Налу и тихо подзывает ее к себе. Кошка мурлычет теплу рук шатена, оставаясь на его коленях еще очень долго.
Разносится колокольной звон снизу. Дворецкий, а по совместительству шофер, камердинер сэра Старка и близкий друг семьи Старков – Хэппи Хоган, приветствует почтальона с черного входа в дом. Уже через пару минут в комнату постучал он же.
— Мистер Паркер, Вам утренняя почта, – добро говорит Хэппи, все еще не решаясь войти. Питер оставляет любимицу на мягкой подстилке, сам же, накинув на себя вязаную кофту, выходит в коридор и начинает расспрашивать мужчину об отправителе.
— Милый, я могу быть уверен, что это от Вашей семьи. – Дворецкий преподносит юноше поднос с небольшим серебряным ножиком и само письмо. Тот наскоро прорезает конверт и оставляет поднос у Хогана, сам же прячется в покоях Энтони. Он вновь оказывается у оконца, но теперь с письмом в руках. Оно гласило:
«Дорогой Питер, я все еще не могу поверить, что ты находишься в безопасности и в твоей жизни поистине ярко заиграло солнце. Я уверена, что ты достаточно вырос, чтобы понять всю ситуацию правильно – я не смогу больше находиться здесь, с твоим ненавистным мне отцом. Прошу не держать на меня зла и не браниться, ведь ты прекрасно понимал всю неизбежность развода. Я хочу последний раз увидеть тебя до того момента, как мы развернемся по разным сторонам дороги. Мы останемся на связи, я готова поклясться тебе, но я уверена, что твоя любовь ко мне все же должна быть отдаленной, не такой, что была в детстве. Оставайся с Мистером Старком и будь прилежным мальчиком для него. Поверь, ты важен ему, я вижу все его переживания и страх за твою душу. Просто оставайся с ним как можно дольше, милый.
Искренне, с любовью, твоя мама»
Нет, юноша не поддался желанию захныкать или утереть слезы, что еще не посмели выпасть из уголков глаз. Он старался не думать о том, что встреча с матерью не будет очередной, простой. Он понимал, что это последняя встреча перед прощанием. Его окатило знакомой горстью страха за семью, ему пришло в голову то, что именно его плоть виновата в утекших чувствах его родителей. Снова Питер чувствует вину в себе, вновь обрамляет ненависть к себе желанием разбиться или исчезнуть во мраке этой комнаты. Тони просыпается от шорохов мальчика на подоконнике, от невнятного шепота и брани.
— Питер, мальчик, – Тони неаккуратно хватается за простынь, сминая ее в ладонях и тяжело мычит, словно мучаясь от непереносимой горячки. Питер прячет письмо под матрац, сам же тщится подлезть под руку темноволосого, успокаивая всеми возможными любовными словами, целует в шею, в губы. Он твердит, что рядом, что любит и что никогда не уйдет от него, но старшего это не трогает. Ему трудно очнуться от зловещих кошмаров, насыщающих его нескончаемой болью.
— Останься со мной, – почти неразличимо лепечет мужчина, впиваясь пальцами в простынь, выглядя при этом столь беззащитно и одиноко. Парень отдается любовной потерянности, впоследствии своего желания близости ему удается вдохнуть больше воздуха, чтобы пропасть под одеялом и заставить руки мужчины перестать сжиматься до побелевших костяшек. Питер открыто припадает губами к груди старшего, потираясь лбом о солнечное сплетение. Его ладони накрывают чужие, настойчиво пробираясь под сжатые кулаки пальцами, создавая их общий замок. Каждый новый рывок Паркера к своеобразному лечению кошмара заканчивался как нельзя лучше. Тони обуяло состояние покоя. Но, увы, не на долгое время. Крупное тело охватывает судорога, сковывая его тело, не давая Энтони вздохнуть или закричать. Питер вздрагивает от ощутимой боли в кисти; пальцы нареченного сжимают его с неистовой силой, будто бы призывая кости рассыпаться в крошку от напора. От каждого нападения незыблемого ужаса и морока Энтони пытался укрыться, ухватиться за что-либо и держаться до окончательного пробуждения. В свете утреннего солнца мальчик видит стрелки настенных часов на двенадцати, они уже минули отметку и идут дальше, пока тот пытался проснуться после легкой дремоты и растрясти мужчину в кровати. Это оказывается непосильно ни ему, ни яркому блику из ставней.
«Мужчина обещает сам себе, что не посмеет сделать юноше больно, что будет оберегать его и видеть пламя только в нем. Никаких измен, никаких потаенных дел, где Питер – последнее имя. Энтони Старк боится не своей смерти, не банкротства. Ему страшно за Питера на полных правах. Все его мысли заполнены им, этим ребенком без приданного. Каждый Божий день он проживает с мыслью о том, поел ли ребенок, как одет, сделал ли все уроки, заданные на сегодня. Многим бы показалось, что эта нездоровая любовь, где взрослый, статный и разумный мужчина закрывает свою жизнь полным биением сердца чужого мальчишки. Его глаза светятся от мелочей, от незначимых подарков, от нежных поцелуев в темной комнате. Питер легок и свободен, его невозможно удержать. Тони не умеет держать так, как следует. Он посмеет ослушаться самого себя, чтобы сделать лучше.
А сделает только хуже»
Мужчину обливают ледяной водой, на что последний подскакивает на постели и хватается за голову. В ушах стоит мучительный шум, гом и скрежет чего-то поистине острого и тонкого. «Упустишь» лишь это слово звенело в его мыслях, пока в замыленной съемке блекло виднелся его мальчик. Он протирает глаза от влаги, ощущая стекающие капли воды по его коротким волосам и щетине. Тони вновь относится к своему положению пренебрежительно, отбрасывая все правила поведения в сторону; ему хочется уложить мальчика рядом и дышать им, начать болеть им и отдаваться только власти этого несовершеннолетнего подростка с гормональной перестройкой. Его руки гладят плечи юнца, его талию, сжимая ее настолько сильно, что Питеру было отчетливо ясно лишь одно – после таких действий останутся следы на коже. На все протесты тот и не двигался, постоянно что-то проговаривая себе под нос и затмевая разум только именем Паркера. Последней каплей для шатена становится открытая власть и наплевательское отношение к его личному пространству. Как можно было бы назвать такой выпад из реальности? Тони имел вольность в своей жизни, мог сделать необдуманные вещи, но что бы так упасть в пустоту...
Отражение необузданного желания виднелось в высоком зеркале на шкафу. Питер Паркер остается в беспамятстве от неописуемой близости, от раскаленной плоти, что терзает его в самом низу из-за нахальства старшего.
— Тони, я люблю тебя, – Питер снимает с мятущегося мужчины ночную верхнюю одежду, откинув ее в сторону, позволяя себе касаться всех мышц. Вода стекает на горячее после сна тело мальчика, успокаивая его с первых секунд. Он настойчиво призывает старшего к себе, чувствуя, как бы ругалось его внутреннее «я», как бы насмехалось над его абсолютной незащищенностью.
— Мы уедем, Питер Паркер, сегодня, хорошо? Скажи мне, что ты поедешь со мной в Манхэттен, скажи, что у тебя нет планов на сегодня...
— Я весь твой, когда угодно, – это откровенно льстит самолюбию Тони. Энтони беспардонно стаскивает с юноши спальные штаны и белье, усаживая точно на свои колени. Его глаза наполнены не стихающей вьюгой, такой же, что и за окном. Стена из колющего щеки и лоб снега, мельчайшие крупицы холода и зимнего молчания разлетаются по протоптанным дорогам, превращая их в незаметные, невидные прорези, будто бы от саней. Питер находит во взгляде неподдельную похоть и желание, каждый новый вздох вводит юношу в забытье, каждый чувственный поцелуй сулил мальчику ярким вздохом и продолжительным, дурманящим разум, стоном, подавленным губами Старка. Кожа Питера касается горячей кожи Тони, Паркер неслышно боготворит своего наставника жизни и лезет к нему чуть выше, подсаживаясь точно на пах, замечая изменения в лице старшего; он чуть прикусывает губу, дышит только запахом юного тела и закрывает глаза, он отстраняется чуть дальше, выбирая пощаду для них обоих.
— Не сейчас, кроха, – Тони сдвигает его на колени, видя при этом открытое разочарование и недовольство.
— Не называй меня так.
— Я уже не откажусь от этого прозвища.
— Тогда я посмею заставить тебя забыть о «крохе», и мы вернемся к «маленькому»? – Питер соскочил с его ног и улегся рядом, даже не потрудившись надеть одежду на себя обратно. Все же, на сердце у Питера было неладно, он трепетно относился к любому непорядку в доме, тем более – на душе своего любимого.
— Хорошо, маленький. Ты имеешь надо мной полную власть, не пытайся забывать об этом.
Питер насупился, кладя голову на плечо старшего. Тони берет того за руку, скрепляя их пальцы в замок. Парень уже мог бы назвать это «ритуалом» перед всем, что входило в их течение жизни, но сейчас это значило нечто иное. Первый страх?
— Имея власть, я пытаюсь совладать со своей значимостью. Иногда, кажется, что я так и остался тем парнем из дома номер четырнадцать, где не было ни тебя, ни нас.
— Тебя понесло на философию после воздержания?
Паркер обиженно фыркает, норовя встать с постели, но крепкая хватка не дает ему сдвинуться с места, громко твердя лишь приказ «лежать».
— Немного. Тебе редко приходилось отказываться от близости.
— Я не хочу травмировать тебя, понимаешь? Я готов любить тебя иначе, нежнее, но сейчас нужно просто сделать паузу. – Питер смотрит на него, чуть приоткрыв рот.
— Подожди, паузу? Как это понимать, это ты мне ставишь условия? Пауза – это неделя? Месяц? Нет, ты потрудись объяснить. – Энтони выходит из себя и перекладывает ребенка к себе на тело, позволяя ему лечь так, чтобы пах касался его естества. От неприкрытой наготы Питеру резко становится неловко. Он пытается слезть и забраться обратно под пуховое одеяло, но уже оказывается слишком поздно. Ладонями Старк обводит округлости юноши, чуть сминая и разводя ощутимо сильно. Ему явственно становится неприятно, мальчик воротит головой и нетерпеливо трется пахом о твердость ниже. Моментом издевательство и терзание прекращаются лаской, его отпускают, позволяя последнему начать свободно дышать и постыдно покраснеть.
— Что ты чувствуешь сейчас, Питер?
— Неугомонный.
— Прости?
— Больно, мне больно, я понял. Мне все еще неловко сидеть у тебя здесь. – Тони привычно улыбается, не оголив зубы. Он приглаживает каштановые волосы мальчика, любуясь его нежностью и смирением.
— Ночью тебе до этого и дела нет.
— Там иначе.
— Тоже самое. – Старк закатывает глаза и слышит, как Паркер ворчит и сваливается на матрац, порываясь найти свою пижаму, что уже давно была потеряна в хаосе из простынь и одеяла. Все попытки идут крахом уже через пару минут, когда Тони предлагает ему пройти к шкафу и найти там что-нибудь приемлемое для дома.
— Совсем ничего? – не выдержав, Тони садится на край постели, снимая с вешалки над оттоманкой домашнюю рубашку бежевого оттенка, увенчанную вышивкой золотого бисера у горловины. Питер пересчитывает пальцами свои джемперы и кофты, поглаживая их по рукавам и вставным плечикам из ваты. Кажется, его не отпускали тревожные мысли. Он отвечает ему спустя несколько минут.
— Мне стоит сходить в свою комнату, может там что-нибудь найду. Большая часть одежды все же остается там. – Мужчина, попутно застегивая пуговицы, качает головой.
— Ты бы мог взять одежду из моей гардеробной, не задумывался над этим? – Питер поправляет на себе шелковый халат до колен, ступая босыми ступнями по паркету к двери в коридор.
— Не был уверен, что ты разрешишь.
— Не хотел, чтобы это вошло в привычку, Питер.
— Не убережетесь, сэр, – он скрывается в полумраке коридора, слушая смешок Тони в пустой комнате.
По пути в гардеробную тот заходит в уборную, сразу замечая изменения. Невысокая урна из толстого фарфора стояла поодаль от раковины, причем небрежно закрытая крышкой с видным сколом у круглой ручки. Юнец закрывает за собой дверь и входит в помещение дальше, заприметив на полу несколько незаметных волосинок темного цвета. Он прекрасно помнил то, что Энтони умеет стричься, не доверяя даже опытным парикмахерам свою голову. Питер зиждется на всех представших перед ним вещах и проверяет урну, нисколько не ощущая после своего действия удивления. Небольшие локоны остаются в тряпочном мешочке, который привязан голубыми атласными лентами к горлышку вазы. Паркер забирает один короткий отрезок волос мужчины со дна мешочка, пряча его в карман халата. После пройденных им водных процедур он все-таки настигает комнату с бесчисленным множеством нарядов на светские вечера, одеждой на прогулку, на выезд в город и, конечно, в список сотых вершин в гардеробе располагалась домашняя одежда. Все стоило запредельно дорого, выглядело роскошно, а главное – пахло Энтони Старком. Только им, пахло его любимыми духами, чем-то легким и сладким. Питер Паркер остается верен своей невоспитанности, любопытству и ощутимой нуждой в близости тона мужчины рядом с собой. Он тихо проходит мимо стопок свитеров разных расцветок и домашних брюк, доходя до ящиков с нижним бельем и майками. Все пахнет слишком резким звуком мыла с травами, юноша был полностью уверен, что найдет хотя бы одну пару, не побывавшую в стиральной машинке, но тщетно. От полного поражения в этой игре парень находит в шкафу со стеклянными дверцами заношенную до потертостей на локтях рубашку в мелкий рисунок небесных васильков, где сердцевина была темно-синий. Саше с лавандой проложено под каждым кардиганом, запах цветов, летнего ветра, что так трепетно и аккуратно ласкает лицо, подобно кисточке из беличьей шерсти. На ногах оказывается фактурные брюки цвета мокко, прячущие под собой острые коленки.
Наведя свой порядок в доме и отнеся домашний халат в спальню, Питер принялся за готовку завтрака, убеждаясь, что американцы едят только яичницу, запивая ее апельсиновым соком или кофе в самый ранний час. Мальчику, как полукровке с русскими корнями спокойно бы хватило геркулесовой каши с вареньем черной смородины. А пока он все так же стоит у плиты со сковородкой на конфорке. Он рассыпает по жидкому белку сухой шпинат и кладет веточку розмарина, оставляя еду под крышкой на маленьком огне.
Для мужчины он решает сделать что-то из летнего, достав с полок сушеные дольки персиков в стеклянной банке, при этом не забыв о веточках мяты. К тому времени, когда юноша кладет в фарфоровый чайник ситечко с чайными листьями и персиками приходит Энтони, чувствуя знакомый запах завтрака. Тот подходит к Питеру сзади, припадая губами к изгибам шеи в качестве безмерной любви и благодарности за заботу.
— Какой хороший мальчик, тебе так идет моя одежда, – старший слушает запах сухих персиков из их запасов, приманив юношу еще ближе к себе за концы рубашки. — Я бы никогда тебя не выпускал отсюда, Питер-р, – протянув имя любимого, мужчина впивается в его губы настолько любовно и страстно, что последний еле слышно мычит в знак протеста из-за легкой боли в нижней губе.
— Меня нельзя держать в неволе, милый, – шепчет мальчик, оторвавшись от него. Его руки вновь берут крышечку от заварочного чайника, закрывая его и накрывая белой тряпочной салфеткой носик.
— В целях моего спокойствия и твоей безопасности, ребенок. – Питер убавляет газ под чугунной решеткой, лопаткой приподнимая зажаренное яйцо.
— Мне грядущем летом восемнадцать. – Энтони силится уже ответить что-то на столь бесстрастный тон, но слышит следующее, — но, я не хочу, чтобы эта цифра в паспорте встала между нами, как знак моего полноправия в доме. Я самолично распоряжусь, чтобы мы остались теми же людьми, что и сейчас. Мне хочется остаться твоим «стажером» навечно, ты согласен?
Энтони ничего не ответил, лишь тихо подойдя к нему, он кивнул и поцеловал лоб мальчика, позже прижимая к себе и пытаясь уберечь от всего внешнего мира своей дородной фигурой. Настороженность и вкус страха за ребенка распыляется по комнате, перебивая даже запах вкусной яичницы на сковороде. А за окном уже замело. Небольшие сугробы сумели взойти к небу за короткий срок, они словно созданы для того, чтобы в них упасть или спрятаться от всех бед и невзгод. Серое небо Куинса окутало мрачностью и прискорбной отреченностью всех, кто жил под ним, но только не эту пару людей. Они настолько упиваются друг другом, так сильно поддались симбиотическому союзу, что так редко имеет живые и крепкие корни в земле. Они остаются двумя, совершенно разными, далекими друг от другу душами, но одновременно они – это одно целое, их слияние достигается не всеми, их любовь постижима лишь единицам, и это поистине золотое чудо. Как проживать жизнь в снедаемой тебя злобе и одиночестве? Как обрести покой и умиротворение ранним утром, когда на твоей груди спит твое счастье, украшенное солнечными бликами на кругловатых щечках? От этого «счастья» пахнет ромашковым чаем и карамелью, его губы пропитаны сладкой помадкой слюны, а пальцы имеют самые мягкие кончики из всех, ими так нежно он касается возлюбленного в период ласк, в момент их близости в общей кровати. Зима не знала бы их счастья, снег бы не укрыл их от горя, солнце не согрело бы в летний день, если бы они не обрели единение рядом с собой, не поверили бы в полную и дышащую неизбежность клятв перед алтарем. Ах, как прекрасна юность, как свободен этот подросток с алыми губами, что оказываются зацелованными каждый Божий день, и Бог простит им все грехи.
Энтони отдается полному забвению, смотрит на мальчика и осознает свою потерянность, ошибки молодости. Он вспоминает, как разбивал хрусталь в своей комнате, как выбрасывал цветы и позволял себе ночевать на пустой могиле его покойной семьи. Один, разбитый и опустошенный. Полный покой из-за ненависти к самому себе, к жизни, что терзает его полет и омрачает существование. Если этот мальчик исчезнет из его распорядка дня, если покинет и оставит одного вновь, как сделали его родители, что он будет делать? Его настигнет мрак, удушая и скручивая все тело, будто клубок, в одну непонятную форму человеческой скульптуры. Остынет кровь, глаза покраснеют от слез, а грудь уже будет невозможно приподнять для вдоха, ведь частое дыхание скрепит легкие фантомным льдом из дыма сигарет с той, проклятой миром, вишней. Энтони Старк несказанно слаб и побежден уже не раз. Энтони Старк хочет дать этому ребенку свет, убаюкать в метели и грозы, лишь бы он спал спокойно, питался плотно и жил, жил, как не сумел жить его будущий муж. Возраст имеет грани, разделяет людей и не дает раскрыть руки настолько широко, чтобы почувствовать полную свободу от оков. Возраст для них – всего ли цифра, ничего более, только набор цифр. Тони ощущает себя моложе сорока трех, Питер чувствует себя старше семнадцати, знает цену ответственности за свои действия, знает, что судьба не терпит счастливых людей, она всяко сможет подкинуть стекло под его ноги однажды, но не сейчас. У Тони глаза – цвета виски высшей марки, у Питера – самой темной карамели, что нескончаемым потоком тянется и сливается в глубокую западню для мужчины, он погряз в этой сладости и ведет себя именно так, как хочется мальчику, пусть и не всегда.
Они сидят за кухонным столом, у каждого на тарелке кусочек яичницы и кофейный хлеб на краю посуды. В чашках разлит персиковый чай без сахара, а в вазах на выделенных полках из красного дерева стоят белые и желтые нарциссы из самых дорогих оранжерей Нью-Йорка. На столе разлита белоснежная скатерть с вышивкой анютиных глазок по бокам и по периметру ткани. В глиняных горшках цветет герань нежно-розового оттенка, а на губах Питера застыло восхищение его мужчиной; каков он, как ласков с ним и как легок на подъем. В розеточке из стекла лежит яблочный зефир на глинтвейне, запах ревеневого пирога разносится из приоткрытого окна, оповещая пару о том, что у них все еще есть соседи рядом. Питер доедает раньше Тони, отставляя пустую тарелку и принимается за сладкое, но получает недовольный взгляд на вольность.
— Нельзя сладкое? – Питер обиженно надувает губы и склоняется над столом, лишний раз делая Тони виноватым.
— После обеда, Пит.
— После обеда? Сейчас только конец завтрака! – вскидывает тот, показывая на часы, — причем уже поздний завтрак, ты никогда так не вставал!
— Снилось невесть что, а ты бездействовал. – Спокойно отвечает мужчина, пробуя чай. Мальчик непонимающе смотрит на него.
— Прости, а что я должен был сделать? – Энтони качает головой и принимает нейтральную зону, когда понимает, что юноша поистине волнуется и насторожен дурными снами любимого.
— Просто оставайся рядом со мной до утра, хорошо? Все, о чем прошу, это твое присутствие рядом со мной. Даже, пусть и не в постели, просто все время будь рядом со мной. – Паркер понимающе кивает.
— Так я быстрее тебе надоем, не хотелось бы докучать тебе.
— Питер, – он резко убирает вилку на салфетку и пронзительно смотрит на младшего, заставляя того выпрямиться и принять взор. — Ты никогда мне не надоешь, ты все в моей жизни, единственная моя отрада – это твое присутствие в этом забытом Богом доме. Я быстрее повешусь, чем смогу ужиться в тишине без тебя. Если бы я изначально подобрал правильный подход к тебе, если бы был умнее, то никогда бы не испытывал боли, той боли, что появилась в твое отсутствие. В твоей коме виноват был я, потому что недоглядел, во всех ссорах виноват я, ведь хотел лишь пользоваться, а не содержать тебя. Теперь же с моей стороны идет только отдача, я не хочу, чтобы ты задумывался о своей незначимой роли в моей судьбе, знаешь почему? Потому что ты – это моя душа, и как бы это не звучало эгоистично, я не позволю тебе считать иначе, Питер Бенджамин Паркер.
Энтони встает из-за стола, подходя к окну, слыша неровное дыхание мальчика. Можно ли было сказать, что тот был обескуражен? Абсолютное «да», ведь такого открытого Тони Старка Питер еще не видел никогда.
— Тебе понравилась моя тирада?
— Я даже не знаю, что после этого ответить. Ты так раскрыт для меня, это доказывает твои чувства больше, чем тысячи букетов роз или пионов.
— Тебе разонравились пионы? Можем заказать лилии.
— Нет, нет, я не в этом плане, просто... То – цветы, а здесь – твое сердце говорит о твоих терзаниях. – Питер оставляет посуду в раковине, пока старший качает головой и обходит стол так, чтобы быть ближе к ребенку.
— Поехали в Манхэттен. Сейчас, мы уже поели, тебе и мне осталось только собрать вещи и забронировать номер в отеле. – Питер постыдно смеется, закрывая рот рукой. — Что не так?
— Нет, просто ты обычно не мелочишься, обычная комната в отеле? Почему сразу не дом?
— Из дома будет хуже вид на город. К тому же, тебе понравится общаться со светским обществом. Я хочу познакомить тебя с некоторыми, кто поселится там... недалеко от нас. 48th Street, Мидтаун-Ист, тебе что-то говорит этот адрес.
— Если я правильно помню, то там стоит Barclay Hotel, но он очень дорогой, он же из лучших в городе!
— Нам нужно только лучшее, маленький. Просто возьми с собой вещи в рюкзаке, и мы идем на самолет. – Тот уже силился уйти на второй этаж, но мальчик остановил его своим появлением прямо перед его носом.
— Но, ты никогда не водил меня на такие «важные» встречи, даже Карлайл был не из золотого общества. Что они могут подумать? – Тони притягивает его к себе и целует в макушку головы, чуть сжимая в руках.
— Им не будет дела до тебя. Мы поужинаем в прекрасной компании, попробуем потанцевать под случайный вальс и отправимся на следующий день в оперу. Ты когда-нибудь слушал богему? Был на драме?
Питер устало вздыхает и кладет свою ладонь на губы мужчины в проходе, чуть улыбаясь долгожданному молчанию.
— Тони, просто веди меня туда, где тебе хорошо. Я буду согласен на любые поездки, лишь бы ты получал от них должное удовольствие.
— А я стараюсь только для тебя, милый Питер. – Тони крепко сжимает его в своих объятиях и отпускает, исчезая на деревянной лестнице. Питер слышит привычный скрип седьмой ступеньки, потом хлопок двери, вероятно, в их спальню. Нет, Энтони не зол или несерьезен, он счастлив. Такого Тони мальчик ждет и любит до полной потери рассудка.
Уже к трем часам дня они сидели в личном самолете Энтони Старка, изредка имея желание перекинуться словом и выпить белого ликера из лесных ягод. На юноше черные брюки и серый свитер с бледными полосами от горловины до талии, после отметки линии постепенно увядали в цвете, становясь еле видными. Волосы все так же пребывали в беспорядке и пушились после ношения вязаной шапки. Напротив сидел его близкий человек, бегло проходя своим взором по строкам любимого романа. Камердинер сидел рядом с пилотом, разговаривая о неинтересных передачах, что шли обычно по вечерам по ТВ, о политике и жизни, жизни Энтони Старка и Питера Паркера в их, уже с недавних пор, общем доме. Молодой человек, стало быть, начал чувствовать себя в своей тарелке, понимал всю серьезность его положения, знал, что от его тона и поведения зависит и настроение господина. Тони казался Хэппи ветреным в такие моменты. Взрослый мужчина влюбился в юнца без кроны в кармане. Ах, как это старо. Это не ново, нет в этом ничего предосудительного. Каждый мой оказаться на месте мужчины, почувствовать себя слабым и побежденным собственной судьбой после пробуждения чувств, что давно, казалось бы, были погребены в самые недоступные никому тайники и ямы. Мужчина смотрит на своего мальчика, тянется к его руке и берет ее в свою, находя в подобном жесте самую настоящую преданность и любовь. Цвет бархатного каштана и ночной мглы. Их глаза устремлены друг на друга, рассматривая каждый миллиметр кожи на лице. Дыхание у обоих не ровное, прерывистое. На столике стоит нетронутый никем ликер, рассыпаны ягоды ежевики, посыпанные сахарной пудрой.
— Я безмерно благодарен тебе за это. – Начал Тони.
— О чем ты?
— Я говорю о наших отношениях. С каждым днем я нахожу все прелести мирской жизни, понимаю, сколько упустил и потерял. Слава Богам, что я сумел не ранить тебя раньше, смог оставить тебя нетронутым моей хладностью. Питер, спасибо тебе, никто бы не осмелился так ворваться в мою отреченную жизнь и навести в ней порядок.
Паркер учтиво кивает, внимая каждое слово старшего, чтобы потом проговаривать эту похвалу днями и ночами. Разнеженный мальчик сводит колени вместе и отпивает из стакана мужчины немного ликера, закусывая его кусочком зеленого яблока.
— Я всегда хотел делать кого-то счастливым. А ты просто попался под руку, – они оба улыбнулись, оголив зубы.
— Питер. – Зовет его мужчина, дожидаясь должного внимания уже совсем скоро. — Ты очень красивый. Нет, не подумай, что я имею на тебя какие-то планы и нахожу уместным засыпать комплиментами сейчас, нежели потом, нет. Ты действительно очень красив для меня, ты прекрасен. Твоя манера говорить, твой смех, твоя улыбка и полная свободная душу. Питер, ты никогда слышал от меня подобного, и сейчас самое время это обсудить. Ты воплощение моих грез; каждый прожитый день значился мне светом солнца, каждый твой смешок давал мне понять, что я на правильном пути.
— Иногда ты перегибал...
— Да, признаю. И не раз. Но сейчас все совершенно иначе. Я хочу, чтобы ты чувствовал себя хорошо рядом со мной. Я – твоя защита и опора, и как бы это ни звучало нарочито эгоистично, только я имею уверенность в том, что ты будешь счастлив.
— Неужели? Точно уверен, что я смогу ужиться с собственником и несколько зазнавшимся миллиардером? – смеется Питер, откинувшись на белое кресло.
— Я – тот обретший счастье, после стольких лет мучительного проклятья мира. Иногда нам кажется, что это неизбежно – жить под гнетом собственной ругани и ненависти к себе, жить так, словно нелюбовь к себе – это все, что у нас осталось. На самом деле мы только пытаемся утешить себя этим гадким успокоительным. Если бы я не поборол в себе желание любить, снова дышать, если бы ты не ступил на порог моего дома... Питер, нас бы обоих ждала услада дьявола. Мы бы были обречены на вечные муки лишь по собственной глупости. Питер, останься со мной, оставайся только со мной и живи под крышей моего дома. Прошу, милый Питер, я прошу тебя только об одном – жить со мной.
Тот смотрит на него каким-то определенным взглядом, скованно улыбается и робко кивает, притягивая свои чувства вины ближе, позволяя им расплыться по всему телу и зажечься у сердца. Парень поддается просьбе Тони, усаживаясь к нему. Мальчик устроился у него на коленях, наперед зная, что уже совсем скоро их ждет долгожданный поцелуй. Сколько радости и покорности было в глазах милого Питера, как тот был рад и смиренен перед любовью, что гладила его по спине, еле доходя до поясницы. Он невольно поправляет волосы Тони у висков, улыбаясь и слушая запах мужчины, удивляясь, что на том все еще не было одеколона. Питер берет с тарелки темную ягодку, прокусывая ее и собирая весь сок, чтобы позже передать вкус терпкой ежевики в рот нареченного, так сладко-сладко отдаваясь близости. Их губы редко обновят поцелуй, углубят его они позже, когда юноша будет готов. Руки Питера покоятся на груди старшего, аккуратно сминая кончиками пальцев отглаженную ткань.
— Разве я могу оставить тебя с этим губительным влиянием Хэппи на все живое? Его монотонное высказывание о том, что юноши должны быть тише в своих мольбах... Тони, куда я смогу пойти, если не буду иметь на руках шипящую газовую лампу? Тони...
Мальчик заводит свои руки за шею старшего, утыкаясь носом в изящные ключицы. За ширмой из вьющихся волос видны порозовевшие щечки. «Будто алеющие цикламены в светло-карамельном мху» – думал Старк, расчесывая пряди пальцами так, лишь бы не задеть и не больно потянуть за них из-за редкого узелка. Питер придвинул ноги ближе к внешней стороне бедра Тони, залезая на него полностью. Ступни упираются в мягкий подлокотник из белой кожи, а Энтони все не может привыкнуть, что позволяет юнцу восседать на его ногах так открыто и полноценно. Хэппи тихо проходит между кресел, замечая донельзя редкую и нежную картину: ребенок почти что лежит на коленях мужчины, закрепив руки за шеей Тони. Камердинер застывает на месте, смотря на равноценное дополнение друг друга; дородный, статный мужчина допускает близость Питера в положении своего любимого. Не было важно – кем они приходились сейчас – любовниками, мужьями или людьми, связанными одной кровью. Сейчас их мир оставался совсем крошечным, обыкновенным самолетом с рейсом Куинс-Манхэттен. Хоган натыкается на раскрытый, оливкового цвета, рюкзак мальчика. Он достает из большого кармана фотоаппарат, прячась за последним сиденьем. Пара движений и в его руках оказывается белая карточка, что запечатлела настолько непохожую на правду картину. Взмахнув несколько раз пленкой, та проявляет фотографию. Свою тайную добродетель тот прячет вместе с вещицей обратно в сумку, позже исчезая из личного пространства пары.
— Нежатся? – нескромно задает вопрос пилот самолета, слыша сзади себя ходьбу камердинера.
— Если бы. Спят, дружище. – Хэппи насыпает себе в стакан сахар, заливая его заваркой и кипятком. Энтони почти с ранних лет учил его делать все наоборот, но это, как видно, невозможно.
— Господин стал рядом с ним мягкотелым.
— Вздор, Мэтью. Он всегда был таким, а вот черствым Энтони стал только после ухода его семьи из живых.
— Выходит... Питер его лечит? – русоволосый капитан воздушного корабля на мгновение разворачивается к Хогану, кивнув в знак вопроса.
— Безусловно. И он сможет вылечить его, если только Тони не оступится.
После же пошла пауза. Ни один из служащих их господину не мог и вымолвить хотя бы несколько слов, ведь понимали, что одно неверное движение Энтони Старка в сторону Питера впоследствии станет для обоих роковым. Хэппи всегда считал, что этот мальчик семнадцати лет – полная реальность всех небесных ангелов. Пусть, ангелы на земле уже априори являются падшими, но Питер был иным. Его светлость духа, нежность в чувствах и незыблемая воздушность в словах – это и только это отличало его от всех тех, кто прибывал однажды в этом доме. Питер был открыт и искренен, не имел привычки скрывать свои эмоции и взгляды, даже когда об этом просили обстоятельства. Не иметь границ своей души – поистине важная деталь нашей жизни. Ты можешь безудержно радоваться дождю, вдыхать свежий запах полевых цветов, пока ветер гуляет и играется с ветвями тиса, срывая с тех закатные ягоды. Ох, Боже, почему так трудна для нас жизнь, почему нам кажется она дикой и неизведанной? Для Энтони не было ничего невозможного: сегодня работа, завтра скорая ночь с проходимкой, да такой, чтобы так же, как и он, забыла о минувшей мгле. Ничего любовного.
Тони не спит, он держит ребенка у себя на груди, прижимая ближе. Ему явственно страшно, сколько раз он терял и как редко находил это счастье. Год за годом пройдет, а осадок останется, шрамы потеряют назойливый зуд, но смогут запечатлеть себя на коже, как мы с вами на фотокарточке в ателье. И карточка будет утеряна. Тони страшно за сохранность их общего счастья, за душу юного ангела, что отдает больше, чем получает. Питер любит его, но не может получить того, чего так просит – голоса души Энтони. Он боится также, что Тони не умеет любить, не может дать ему крышу над головой на всю жизнь. Что с ним будет, если вдруг Тони покинет его? Тони, Тони, Тони... Как много в этом имени скрыто, как мало изначально было заложено. Мужчина сдерживает слезы, умоляя себя самого не плакать, не падать так перед парнем в такой хороший день. Но, увы, это выходит гадко. Он знает себя, осознает, что любит только после его утраты, жаждет любви после разлуки, но не до нее. Да, Тони любит его. Он погрузился в эту любовь с головой и силится сохранить ее, спрятать от мира сего и запереть в чулане, лишь бы никто не смог увидеть расцветшие бутоны нарциссов. Да, Тони, может, любит его, но не так, как любил бы Питер. Питер живет им, пока Тони...
Умирает в этой любви и не чувствует ног.
— Питер, мне так жаль.
Голос непривычно дрогнул. Мальчик же спал и не чувствовал этой боли на сердце мужчины. Казалось, что у этого человека нет сердца. Оно было вырвано у него еще задолго до встречи с юношей, но нет. Он дышит и тянется к свету, любит и ждет счастливого момента, когда тучи расступятся над городом и по мрачным и серым улочкам разольется солнечный блик. Люди снова получат дар мечтать, они снова поверят в чудо, а пока мы видим за иллюминатором снег. Белый, холодный снег, который растает ближе к концу января. «Почему мы так долго ищем счастье и находим его так поздно? Когда мы уже намерены на погибель, не видим перед собой желания жить и просто падаем на постель после трудового дня? Почему мир дарит нам то, что уже кажется бесполезным?» – Тони не мог перестать думать об этом даже в дороге. «Я люблю его, желаю ему счастья, но будет ли он поистине счастлив со мной? Ему только семнадцать лет, а уже приходится уживаться с взрослым человеком и всеми его проблемами, будто бы они и вправду шли, подобно приданному?»
«Я люблю Питера Паркера, но скучаю по нему только после его ухода. Люблю его постоянно, но не замечаю никаких его трепетных чувств. Нетерпение сердца сделалось мне привычкой, я стал жить только им, видеть свет в нем, но Питер же не персональное солнце Энтони Старка. Сколько, Боже, сколько мне нужно времени, чтобы уяснить все твои правки, когда я смогу быть уверенным в своих действиях? Жизнь так непредсказуема, отнюдь, и кажется иногда, что если сейчас не ступить, то дорога точно осыпается, как склон после затяжных дождей. А была ли это дорога вообще в моей жизни?»
Мужчина метался между вопросами, кои поступали один за другим в его несчастную голову. Поверить в любовь и пойти наперекор судьбе? Тони не сможет... Он всю свою прежнюю жизнь отсидел за закрытыми дверями спальни, читал книги и ни один раз притрагивался к беллетристике. Вдруг, он упустил что-то важное в книгах? Горячка его не потревожила, а значит, он еще разумен и жив. Питер чуть потягивается на кресле, продолжая дремоту на коленях Старка, пока тот убивался и страдал. Его терзали сомнения, но как он мог согласиться оставить мальчика одного? В таком страшном и опасном мире, где каждый аптекарь или камеристка намерены прижать его у стены и попросить счет за счастье. Питер должен быть счастливым человеком с обеспеченным будущем. Тони уже позаботился о втором, но, как же воссоздать первое? Он гладит его по плечу, поправляет кружевную маячку и целует в лоб, поспешно шепча слова любовные.
— Самый прекрасный, только мой, самый искренний... – и слова слышит Питер. Ему приходится хорошо потрудиться, чтобы подавить в себе желание ответить тем же в ответ. Дорога не кончается никогда, только иди, не сдавайся и иди вперед, как бы сильно не дул ветер, как бы сильно она не была размыта. Пока ты идешь – ты уже значишься сильным, сильнее тех, кто уже успел отстать и покинуть шоссе, прибывая на обочине. Питер Паркер не смеет поступить так необдуманно, юноша кивает сам себе, будто соглашаясь с воспоминаниями. Они так высоко, под ними небо, тысячи километров строго вниз, но между Тони и Питером намного больше.
Питер окончательно просыпается и старается приголубить суженного, ласково проводя пальцами по выраженной скуле. Гладкая кожа без отросшей щетины, чистые волосы и глубокие глаза, которые так пронзительно смотрели на первого. Это его Тони, спутать невозможно. Он поддается вперед, все так же неумело целуя того в губы, лишь бы доказать свою любовь и преданность. Правдивость чувств, читатель. Он слышит ответ со стороны старшего, пропускает непонятную ему тревогу и отдается слабости своей. Прядки Питера опали Старку на лицо, чуть щекоча у бровей. Тони проводит кистью по ощутимому позвоночнику мальчика, отступив от губ и принимаясь за бледную кожу у кадыка. Ровные, правильные поцелуи оставляют после себя влажную отметину, еще напоминающую обоим о сладком моменте. В глазах читалась одновременная усталость и рвение, у обоих было что-то недосказанное и важное, но каждый молчал, словно не имея голоса.
По прибытию в штат, те, без происшествий на дороге, добрались до главного отеля. Номер с двуспальной кроватью и высокими потолками. Окна плотно зашторены бордовыми портьерами, пока на улице начинало постепенно темнеть. Кресла окинуты шелковой обивкой, что сочеталась своим светло-золотистым оттенком с живыми цветами. Пионы стояли в высокой хрустальной вазе с видным узором на гранях. Между розоватыми бутонами нежных цветов виднелись белые вставки гипсофила, что придавал тому букету изящность и женственность. Ох, нет, не муж с женой поселились на пару дней в этом номере. Хотя их жизнь уже давно стала исключительно семейной и любящей.
Питер заваливается на большую кровать и смеется, когда находит на ней коробку со сладостями. Относительно скоро Рождество и Новый Год.
— Тони, кровать такая мягкая! – он набрасывает на себя одеяло и слышит, как щелкает кнопка на зажигалке. Запах дыма виргинский вишневой сигары раздается в их номере настолько громко, что мальчик моментом выпутывается из одеяла, вознамерившись отругать Тони за вольность своих действий.
— Ты обещал не курить!
— Я всего-то половину.
— Потуши ее немедленно, это не просьба! – Паркер переворачивается на спину, смотря на мужчину несколько с иного ракурса. Тот недовольно закатывает глаза и тушит тлеющий конец сигары о пепельницу, сложив руки на груди сразу же после проделанной махинации.
— Доволен? – тот кивает, доставая из коробки клубничные конфеты и мятные леденцы.
— Это мне? – Питер по-детски строит глазки, кладя себе в рот клубнику, политую шоколадной глазурью. Тони улыбается ему, забирая одну себе.
— Я уточнил, что мой спутник на несколько дней здесь очень любит сладкое. У них хороший вкус на конфетки, правда?
— Безусловно. – Отвечает ему Питер, все еще говоря с набитым ртом. — Куда мы пойдем сегодня? Еще не конец дня. И, что ты сказал в моей школе? Обычно ты получаешь письменные вопросы о моих пропусках.
— Больше я их получать не буду, милый. Больше они не нуждаются в моих письменных подтверждениях твоего пребывания дома, – Энтони расстроено взирает на остывшую сигару, поднося ее к носу, лишь бы только вдохнуть оставшийся дымок, но не зажигает. Питер заметно насторожился, проглатывая конфету.
— Что ты сделал? – он на полном серьезе снимает с себя счастливую маску, поправив свитер.
— Ничего такого, что могло бы тебе не понравиться. – Тони привычно окидывает стол взглядом, ища на нем графин с алкоголем, и находит его уже совсем скоро. В руки попадает хрустальный стакан с вьющимся орнаментом, что, казалось бы, не имел конца своей неповторимости. Темно-янтарный напиток разливается по стеклу, нечаянно выпадая парой капель на чайный столик из белого мрамора. Питер заворожено, будто не имея возможности отвести взгляд, откровенно впился в мужчину взором, необдуманно облизывая сухие губы, как только Тони пробует дорогой алкоголь и блаженно потягивается на кресле.
— Нет... – Питер воротит головой.
— Да, солнце, у тебя есть потенциал, я читал те белые стишки, которые ты начеркал на уроке алгебры. Меня хотели огорчить твоим поведением и абсолютным наплевательским отношением к точным наукам, но у них не вышло. Это забавляет, не так ли? Они вознамерились заставить меня отругать тебя, Питер, а ты же знаешь, я терпеть не могу, когда меня вынуждают делать то, чего я вовсе не хочу.
— И ты решил, что вариант с домашним обучением лучше ежедневной ходьбы в школу, в которую ты перевел меня изначально? Тони, нет, я не соглашался на это!
— Уже все равно поздно, Питер, погуляешь со своей подружкой в другой раз, договорились? А теперь тебе стоит успокоиться и забыться.
— Нет.
Столь короткое «нет» возбудило мужчину. Он наскоро допивает виски и в один шаг подходит к кровати, садясь на колени перед матрацом. Питер Паркер робко дергается в противоположную сторону, но не успевает сделать все движения слаженно и правильно; один неверный рывок и его руку уже обхватывает, подобно чугуну, крепкие пальцы брюнета, притягивая только ближе к его лицу.
— Маленький, ради твоей же безопасности.
— Нет, только ради себя ты это делаешь. – Паркер без устали пытался вывернуть руку, попытаться расцепить на себе неподъемный груз, но тщетно. Энтони качает головой в знак недовольства, слышно цокнув языком.
— Усмири себя, мы не дома. – Голос был до зябкости колким и обжигающим одновременно.
— Дома бы ты распустил руки, верно? Тони, верно?
Он вторил вопрос, пока Старк поспешно не отпустил его кисть, отступив назад, как от огня. Боялся ли он сейчас? Да, определенно. Он снова делает все не так, неопытные поступки жаркого ловеласа не делают ни тепла, ни холода, они бесчувственны и мрачны. Питер рассматривает отметины на коже от хватки, бросает тому обиженный взгляд и покидает номер, позволив самому себе обдумать произошедшее. Весь путь от комнаты до лифта тот думал только о мужчине, размышлял о содеянном и том, как принимать этот ужаснейший, до отторжения организмом и душой, характер Энтони Старка.
— Грубый, невыносимый, своевольный негодяй... – ругался он на мужчину, расхаживая от одной стены к другой, пока ждал лифтовую кабину. — Алтарь тоже без моего участия выберет? И цветы, да? Вместо белых лилий алые розы закажет. Или нет, сразу желтые, чтобы...
— Я бы не посмел распоряжаться этим без тебя, ребенок, – юноша в секунду разворачивается, волей своей, прикрыв рот ладонью. Мужчина стоял сзади него все с тем же невозмутимым взглядом, рассматривая мальчика перед собой.
— Мне так жаль, извини меня, – Питер знакомо опускает голову, надумывая оправдания, — я ничего не имел дурного, оно само, поверь мне.
— Я разве должен тебя за что-либо ругать? Негодяй – это еще слабо сказано. Вот на старика обижаюсь. – Он уверенно делает шаг навстречу к младшему, чуть нагнувшись к его ушку, — пойдем со мной, милый, если ты уже простил меня.
Все казалось несдержанным, броским. Упрямыми вестниками беды были сейчас только глаза напротив, темно-каштанового цвета, взирающие свысока, снова не от мира сего. Питер оглядывается назад, смотрит по сторонам и замечает на лице брюнета неподдельный интерес. В ту же секунду Питер, со свойственной ему неудачей по жизни, целует того криво и смазано, только позже выравнивая точность своих чувств. Он мягко сминает горячие губы своими, допуская касаться Энтони пальцами там, где обычно на людях не позволял бы себе никто, даже самый распутный и независимый от общества человек. Легкая прерывистость в ласке, неугомонное счастье от тепла, от любимого вкуса твоего суженного. Тони слышит чьи-то громкие шаги, отбивающие стук такой, словно и вправду те находились на настоящем параде военных. Он вынужденно отрывается от желанных уст, напоследок ощутимо прикусив нижнюю губу, выражая все желание этого юнца, всю нужду прямо сейчас. Смуглый мужчина из вестибюля играл роль коридорного, пройдя мимо пары настолько близко, словно напоминая, что в этом отеле негоже выставляться напоказ таким недалеким и редким товарищам, как те. Старк всем своим видом питал ненависть к обществу, в очередной раз мысленно проклиная снобизм господ и слуг, всю неправильность увядшего поколения.
— Простил. – Вдруг ответил Питер.
Пара решает отправиться на смотровую площадку, что значилась шестнадцатым этажом. Опороченный инцидентом в номере отеля, Питер замер у стеклянных ограждений от края крыши здания, смотря куда-то ввысь. Снег не ложился на шумный город, уже успевший стать ярким от бликов света различных фонарей и экранов с рекламой. Непрерывное жужжание городской суеты и безустанное житие в графиках, налогах и работе. Пара была лишена этого, была поистине правдиво укрыта от этих проблем в уютном домике в Куинсе. Но сейчас юноша вздыхает от тягости, гнетущей его сильнее обычного: а если бы все стало вдруг иначе? Питер бы в майский вечер остался дома, не побежал бы через стены дождя и холода на главные улицы, чтобы впоследствии встретить там шофера Тони, что, если бы сам Энтони оказался заядлым любимцем женщин? Это все не могла отпустить юное создание, так надоедливо шумя у того в голове и пугая. На плечи того накидывают тяжелый пиджак. Питер вздрагивает и отходит от стеклянного заборчика, слыша запах нареченного.
— Нет, забери, холодно же, – Тони не хочет даже его слушать, лишь подтягивая вставки-плечики на покатые плечи юнца. Сейчас мужчина стоял в минусовую температуру в одной лишь рубашке, облокотившись о холодные перила.
— Тебе нужнее, – Паркер встает рядом, решив обсудить вещи совершенно легкого характера.
— Куда пойдем сегодня? Еще не ночь, можем успеть на какую-нибудь выставку. – Мужчина смотрит на наручные часы, выжидая паузы. Питер поправляет на плечах своих тяжелый пиджак и обращается глазами на мужчину, стоящий от него подле. Девичьими пальцами юноша скользит по стальной трубке ограждения, медленно доходя до грубых рук Энтони, что сжимали оградку сильнее и сильнее с каждым новым мимолетным ходом минутной стрелки. Паркер дотрагивается лишь кончиками ногтей выступающих вен на кистях старшего, чувствуя всю перемену дыхания. Энтони берет его крошечные ручки в свои, незаметно припадая губами к шелковой коже молочного цвета.
— Тони, я боюсь, что не отвечу тебе нужным словом.
— Вздор! – выкидывает он, но рук не отпуская, продолжает, — вздор, милый Питер, чего пожелаешь. Куда ты хочешь пойти? У нас и вправду есть за спинами багаж времени, так давай справим время чудным образом.
Питер смущенно отводит глаза и смотрит на высокие стеклянные здания, все же понимая наперед – это не его стихия.
— Может, найдем место тише центра Манхэттена? Здесь есть твое любимое место? Бью об заклад, Тони, помимо Португалии в твоей памяти еще пылает очерк любимого паба.
Тот знакомо улыбается и кивает, так влюблено смотря на него и утопая в собственной болезни сердца; сколько дней, сколько лет он искал такого человека? Как бы оказался груб и глуп, если бы отпустил, позволил себе лично распорядиться дверцей золотой клетки для лимонной канарейки! Ох, нет, читатель, он не мог допустить этого никогда, но так опасно, как опасно ходить так близко к краю неизбежного конца их истории.
— Пойдем, я покажу тебе одно секретное место. Пусть, скажешь ты, веду я себя не по возрасту своему, пусть, Питер, но тебе обязательно понравится.
— Мне еще незнакома твоя бездумность, Энтони, – он смеется на редкость звонко, ступая через столики на смотровой площадке прямо к лифту, зная, что Питер не позволит сам себе отпустить его руку. Питеру дороже пяти иль семи карат бриллианта их близость, их общие воспоминания. Все же, его мама однажды говорила «Нет, Питер, с нами на этой земле останутся только воспоминания. Увы, только они и подарят нам последнее дыхание перед предсмертными часами». И она была действительно права в своем суждении.
Тони был бы рад заказать раритетный дилижанс, что смог отвезти их куда-то в тихий квартал Манхэттена, далеко, к Бруклинскому мосту, лишь бы спрятаться от всех, отпустить все тревоги и жалости миров. Сердобольный и воздушный юноша верит шоферу за рулем, все так же держа возлюбленного за руку крепче обычного. В мыслях перманентно звучит голос назойливых фрау, коих тон разбавляет противную тишину и шум некого безграничного моря, разбивающегося о скалы неприступной души. Это сходит на фильм, на чьи-то мечты, но точно не на настоящую картину, не на подлинный портрет милого Питера. Путь не так быстр, а поздний вечер уже опускается на город с оттяжкой. Тони гладит по волосам юное создание и желает поцеловать сахарные губы его, но робеет, как в своей же молодости. Тони понял, что стоит сделать это только сейчас, уже не будет пути назад никогда. Хоган, шофер пары, чувствует своим же нутром, что Энтони готовится к новой перемене в их жизни.
Уже через некоторое время те доезжают до назначенного места. Юноша просыпается от еле уловимой музыки из, повидавшего многое, старого паба у полупустых дорог. Мужчина помогает тому выйти из автомобиля и просит Хэппи пойти с ними в здание, дабы хорошо провести время, убеждая, что обратный путь им обеспечит уже другой шофер из парка. Тот, удрученный монотонным басом его собственной жизни, будто бы повинно, кивает на предложение, осыпая господина тысячной благодарностью. Только войдя в паб, мальчик, от восторга своего, чуть не падает на деревянный, досочный пол, осматривая чудную атмосферу шестидесятых. Люди танцуют, распивают лучшее вино Шато Шасс Сплин и шутят частушки про Молли Малоун. Энтони облокачивается о резной столб и ждет хотя бы единого слова от юнца, а тот и вымолвить его уже не сможет. Все кажется таким теплым и душевным, так хорошо, будто бы это место – обитель любви и радости, в отличие от всех-всех кафе и баров в центре шумного города. Музыка звонких скрипок, банджо и большого органа из красного дерева, что звучал так игриво и запоминающееся. Питер не может совладать с собой, и задет тому только таков вопрос:
— Откуда ты знаешь это место? – Тони пожимает плечами и забирает у метрдотеля бокал игривого и распускает надоевший ему галстук, подзывая Паркера к себе, пока Хэппи общается с миловидными танцовщицами из ансамбля. Первичное закрепощение улетучивается быстрее, чем запах дорогих сигар, и мальчик отпивает из бокала старшего почти половину напитка, рассмеявшись на недовольное лицо первого.
— Я так плясать всегда любил, но нынче вам признаюсь, сегодня ноги я помыл, вот с ритма и сбиваюсь! – зал озаряется смехом, когда один из усатых офицеров отшучивается и ведет в ирландском танце юную красавицу в пышном наряде из нескольких складок алой ткани, что формировала собой юбку и верхний корсет, весь изрезанный дорогим кружевом с сапфирами. Играют барабанщики, отзвуки флейты и тонкий перезвон медных колокольчиков.
За круглыми столами сидели то и дело игроки в карты. Шулеров было видно сразу, но не всех, кто помоложе – выдавал себя редкой оглядкой каждого, кто восседал на табуретах. Мужчины постукивают концом тлеющей сигары о пепельницы, снова выпуская изо рта свой родной дым, словно бросая вызов паровозам на угле. Девушки хохочут и сидят у тех на коленях, приманивая острый взгляд на свои прелести, пока сами умудрялись выхватить из карманов господ пару долларов, перекладывая их позже себе в личный предмет. Молодой человек кружится в танце и молит о нужной ему остановке. Оставшись у стойки с ликерами разных цветов, тот все неотрывно смотрит на веселящегося мужчину в рубашке, расстегнутой на первые три пуговицы. Он имеет наглость танцевать с распутными барышнями, но, не более того. До одури начинает давить на уши музыка, безустанно гремя и играя в пабе. Три, четыре, пять! Опять эти частушки и хохот. От этого гома и грохота у юноши разболелась голова уже сейчас. Рухнув на первую же оттоманку, тот вытирает со лба бисеринки испарины и просто пытается понять для себя важную истину: Тони был таким в молодости? Это ли его строгий папочка в отутюженном костюме? Если бы кто-либо из присутствующих в этом месте поставил ассигнацию на то, что Энтони Говард Старк любил танцевать под импровизированную музыку и слушать эти бездумные частушки, так еще и запивать все бесплатным вином, то тот бы просто рассмеялся и свалился бы со стула, или с дивана, к примеру, кто знает, на чем бы он тогда сидел. Но, нет. Все не так, вы посмотрите, господа и дамы, этот неугомонный ловелас смеется и пускается в пляс, подзывая к себе Паркера, на что тот только качает головой и начинает дышать через рот, подобно запыхавшемуся гончему псу. Отпив еще стакан воды от официанта, Питер уже не может сдвинуться с места, пока к нему не возвращается, с распахнутый душой, Старк. Питер кладет свою голову тому на плечо, бормоча невнятный слова о том, что его тело устало и хочет спать. Сколько же они здесь уже находятся?
— Тони, я уже засыпаю. – Говорит Питер открыто и без запинок.
— Малыш, я пригласил тебя сюда не просто так. Тебя привлечет то, ради чего мы здесь.
— А это тогда что было!? – Паркер вопросительно смотрит на мужчину, что заливисто смеется и показывает на очередной бокал красного вина.
— Вступление, солнце. О, смотри, это же Джозеф Грэгсон! Дорогой, мы здесь! – выкрикивает он, подзывая к себе одного из мужчин во фраках. Долговязый человек с вьющимися седыми волосами и блеклыми, изумрудными глазами подходит к ним совсем просто, не забыв забрать у приятелей свою трость из слоновой кости.
— Добрый вечер, молодые люди, – ухмыляется Джо, складывая руки на груди, пока имел права на бесстыдное лицезрение совсем юного и нежного мальчика рядом со своим другом. — Ох, – начал тот, — ты, если я не имею ошибки, Питер Паркер.
— Просто Питер, сэр.
— Хорошо, Питер. Мое имя Джозеф Грэгсон, бургомистр данного района и просто старый друг твоего персонального Всевышнего. Не стоит притворства, я знаю о ваших... прошу простить, отношениях.
Шатен закрывает лицо ладонями и тихо шепчет.
— Трепло.
— Ну не газетчику же я рассказывал о нас.
— Это хуже газетчика! – Питер хмыкает, тут же обращая взор на высокого мужчину.
— Тони еще не рассказал преимущество сегодняшнего вечера? М? – Энтони только качает головой и целует Паркера в макушку головы, вынуждая последнего видно покраснеть и отвернуться.
Все началось неспешно и плавно. Музыка из скорой и неумолкаемой стала опускаться на пониженную, что вскоре и увяла насовсем. Вдруг, чтобы каждый смог вспомнить, входят одинокие товарищи в зал. По лицам юноше стало все ясно теперь: лица русских людей, с надеждою рожденные здесь, в Америке. Заиграла знакомая мелодия, на небольшой сцене стоит простушка в сером сарафане. Порой, кажется, что все здесь и было таким пустым и холодным. Тони приводит себя в порядок и встает перед мальчиком, протягивая руку, призывая к танцу. Медленно тот ведет его в осторожном вальсе, покачивая из одной стороны в другую по полакированному полу забытого русского дома. Паркер не верит, что слышит знакомые русские слова, знает каждую ноту и открыто подпевает голосу мелодичному.
— Каждый поздний вечер вторника здесь поют песни Пахмутовой и Добронравова. Я вспомнил об этом месте только после твоего русского говора.
— Надежда – мой компас земной, а удача – награда за смелость... – отвечает ему на русском языке мальчик, заворожено вцепившись в родное лицо возлюбленного.
— Снова между нами города, жизнь нас разлучает, как и прежде...
— В небе незнакомая звезда, светит, словно памятник надежде. – И впрямь допевает Тони юноше, закрыв глаза, чтоб только запомнить те испуганные глаза Питера Паркера на себе. Милые, усталые глаза, что смотрят на него снова и снова, проклиная все и вся, они танцуют так, словно завтра не будет и их жизнь заканчивается уже сейчас.
Но и счастливого конца их пагубного для обоих романса никто не ожидал. Все происходит словно в старом кино: сначала Господину Энтони Старку подают подозрительный бокал белого вина, увенчанный веточками красной смородины на краях хрусталя, а затем происходит поистине зрелищное событие. Питер старается не думать о дурном исходе, силится окаймить все свои доводы правдивой цепочкой очевидных фактов, ведь у Тони нет здесь недоброжелателей, причиняющих неудобства зрелой стати. Новый поворот, грация вмиг стали тяжелеть и становиться шумной импровизацией. Русская музыка сменилась громом старого рояля, пока руки мужчины не оказались на талии юнца, постепенно, так безнравственно, спускающиеся вниз, к сокровенному. Питер желает выскользнуть из цепких рук любимого, но, только дотронувшись до них понял, что у того жар. Глаза потемнели, налились твердой чагой, застилающей всю жизнь и душу сэра Старка.
— Немедленно отпусти меня, – Питер часто дышит и дергается в кривом танце, вздохнув от нежеланного поцелуя-укуса прямо в его запястье. Он словно не слышал его, либо не желала понимать английскую речь.
— Какая недоступная барышня, Петра. Ну же, я заплачу больше всех за тебя в этом трактире, договорились? – юноша лепечет тысячу «нет», до ужаса решая заткнуть уши и не слышать этот кошмар, текший из уст близкого человека. Они вправе заигрываться в интимные игры, но не сейчас, не здесь, у всех на виду. Мальчик осознанно кричит, зовя кого угодно на помощь, но те усатые патроны своих фрау лишь кивают головой своим товарищам и нескромно хохочут, удивляясь, что такой нежный и нетронутый цветок делает в лапах пьяного садовника с секатором.
Возглас негодования с присущей ему задушенной и явным испугом. В этом рассказе нет никого, кто смог бы помочь бедному дитя обрести то редкое спокойствие. Каждый раз, как только руки сжимали его бока, вынуждая его покачиваться и хныкать, каждый раз, когда ребенок умолял о жалости злых и порочных лжецов и мерзавцев. Голос, слышится всем, окончательно надломился и выправлялся лишь только от выдуманной к нему любви Тони. Старк смотрит на него оголодавшим взглядом, впивается губами в нежную кожу и терзает его столь сильно и страстно, показывая свои умения каким-то проходимцам. Но ведь Тони Старк не был проходимцев в жизни его мальчика, что уже весь извелся и устал бороться с позором. Все вдруг затихает и юноша вскрикивает от крепкой руки у него на ягодицах, на что последний не выдерживает и дает тому сильную затрещину, конечно, по меркам самого Старка, это лишь легкий, вовсе не отрезвляющий, удар по лицу то ли женщиной, то ли ребенком. Старший, в меру своего опьянения не только из-за алкоголя, а еще и от проклятого бокала тотчас не вина, постыдно качается вправо, хватаясь за непокрытый стол руками. Память и всю череду оплошностей ему, увы, не восполнить, но, все же, он посмел приосаниться и встать в полный рост, отряхнув с себя пепел от сигар. Будто прозрев, Тони лицезреть имеет волю юношу без дара речи, который так отчаянно пытался решить все это мирным и здравым методом – словом, но без рукоприкладства снова не обошлось. Питер утирает еле проступившие на глаза слезы и качает головой в знак того, что это уже зашло за рамки. Он выходит на улицу без сопровождения, вызвав такси из парка только к полуночи, все время до приезда в отель он провел на заснеженной аллеи без единого листка на дереве. Можно было отдаться раздумьям и поверить, что Тони действительно подсыпали отраву, выделяющую нечто схожее с возбудителем, но это так надумано, так неправдоподобно. Кто? Ну, кто, скажите на милость, будет портить им вечер вот так? Уже в номере Питер забыл все, ему нужно было лишь прополоскать рот с мылом, чтобы избавиться от горького привкуса алкоголя на губах и языке, чтобы тихо расстелить кровать и укрыться в ней, закинув край себе на голову. Усталость перемешалась со старым добрым смятением. Питер не желал быть обиженным или ветреным после всего, что уже произошло там, в трактире, но любая музыка, любые воспоминания о близости у всех на глазах выбивали его из колеи.
— Я даже не куртизанка! – резко выпалил он, переворачиваясь на спину под духотой пера.
— Ты никогда не был для меня ею, – Паркер напугано вскочил с постели и прижал к себе одеяло, как только заприметил в кресле номера Тони.
— Я же запер дверь... – Тони разводит руками и мягко улыбается, давая Питеру успокоительное только своим тоном в мягкой оболочке темноты.
— Два ключа, милый.
— Убирайся. – Со злобой ответил он, поправляя ночнушку на себе уже чуть с нервозностью. — Чуть не случилось непоправимого, ты мог...
— Прижать тебя.
— Изуродовать мою душу!
— Ох, да, еще мог бы наглухо заткнуть тебе рот и нагнуть в одной из комнат сверху, да так, – Тони быстро обходит ножки кровати и настигает парня, прижимаясь к нему сзади, — что стоять бы не мог дня четыре.
— Тони, у тебя не все дома.
— Нет, как раз все, сейчас я тебе это отчетливо готов доказать. – Мужчина припадает губами к оголенному плечу шатена, всасывая кожу, порываясь оставить метку.
— Ты словно на грани...
— Экстаза.
— Психоза. Тони, выпей воды или успокоительного, Тони, хватит! Тони, Тони, – Питер затаивает дыхание и ждет очередного рассвета их блеклой жизни. Или не такой уж и блеклой? Бесцветие было раньше, поодиночке, но не сейчас, когда они стали жить вместе. Здесь, издалека не видна их прелестная строка ожидания. Нет на вокзале для обоих рейсов поездов, нет путей не вдоволь заметенных снеговыми бурьянами. Может, Питер хочет в Петербург? Белые ночи увидеть вновь и вновь двадцать три раза подряд? Руки теплые, что держат его, голос родной, не внушающий страх. Тони шутит и будет смеяться над ним, кажется, вечность.
— Я всегда думал, что брак – это конец. После него ни возрождения, ни жизни не бывает. Знаешь, появление детей, пяти лабрадоров, которые лают на чужие дилижансы день ото дня. Умереть в одиночестве мне казалось чем-то правильным, мне предназначенным, но ты! Ты, Питер, показал мне иную сторону жития. Мне словно прилетело в голову увесистой глыбой льда, да так, что все мои заблуждения стали пеплом от сигары. А как долго я внушал себе, что любовь – бред умалишенного? Питер, я с ума схожу, только коснувшись тебя.
— Я это чувствую, – шепчет младший, стараясь несильно прижиматься к очертаниям мужского достоинства.
— Я не трону тебя. Чем бы только меня не поили, я не сделаю тебе больно, – Тони ласково гладит его по плечам и отходит к креслу, доказывая, что не намерен сегодня справляться с деликатной проблемой с помощью Питера.
— На тебе нет вины, я не смею велеть тебе спать в ванной. – Паркер садится на кровать и опускает голову, слушая пресловутый запах мужского одеколона. — Но у тебя есть дела на стороне, о которых ты не говоришь. Никогда не говоришь.
— Детям во взрослых дилеммах нет места. Слыхал, что пальцы в розетку совать не ах как безопасно.
— А твоя жизнь бьет током!? – взвинчивается он, встав с матраца. — Что ты скрываешь, почему ты так спокойно перенес этот инцидент, а если бы ты не протрезвел в нужное время? Доза оказалась малая для тебя, но если бы ее было больше, что бы ты...
— «Если» – это только твои предположения. Все же оказалось на деле легче и со счастливым концом. – Парировал Тони, наливая себе Бренди.
— Хватит пить, я запрещаю тебе сегодня заливать в себя эту гадость. – Мальчик отбирает у него горячительную жидкость, вставая перед ним, еле различая в темноте черты родного лица. — Я влюблен в тебя. Сильно, я отдаю тебе всего себя, а ты боишься правды своей жизни. Я бы принял все, что бы это ни было. Ты – все для меня, я не могу поверить, что ты сторонишься.
Энтони притягивает мальчика к себе, проводя ладонями по спине.
— Ради твоей же безопасности, Питер. А пока спи. Спи, а как проснешься – я буду рядом.
— Обещай мне. – Питер смотрит сквозь пелену мглы на близкого человека, на своего патрона души и слышит, как все вокруг замирает. Питер любил называть Тони камертоном его жизни, ведь именно Энтони настраивал все звучания музыки, улаживал все скосы и никогда, уж поверьте, никогда не мог ошибиться в такте. Юноша спокоен с ним и, последний раз его оглядев, отходит в темноту, оставляя мужчину без нужного тому поцелуя. Уже совсем скоро Паркер слышит захлопнувшуюся дверь за старшим, что вмиг, пустив в номер струйку света, закрыла и его своим весом. Ему оставалось только невольно захныкать и уткнуться в подушку носом, собирая крупицы правды. Словоохотливость кончилась, как сахар в сахарнице, и Паркер заливается слезами, по-детски, даже нет, совсем по-ребячески ударив кулаком по простыне. Мальчику хочется в теплые объятия, он желает близости, ночных поцелуев, но остался один, пока Старк развлекается с молодыми барышнями, дабы снять все то напряжение. Ему совсем не хочется верить в это, думать, что каждая пройденная минута стрелкой значилась для Тони минутой блаженства и распутности. Он впервые так ревнует, так остервенело хочет прийти и дать по лицу той драной кошке, что кинула взгляд на его мужчину. А ведь, к печали, Питер только плачет, считая, что его тело уже не так манит старшего, не так родно. Ах, какие глупости может думать в порыве забвения человек? А по правде Тони из номера так и не вышел.
Он так и стоит в углу комнаты, зажав рот ладонью. В мыслях гремят французские матерные слова, вместе с обузданным желанием повалиться к тому в руки и целовать, целовать и целовать так долго, насколько это только возможно. Питер всхлипывает и прижимает ноги к груди от снедающей его душевной боли. Тони бы никогда ему не изменил, никогда бы не покинул. Он и сейчас рядом, но юноша об этом совершенно не знает.
— Я люблю тебя, больше, чем ты думаешь. – Плачет Питер, прикусив губу, дабы не взвыть от боли.
— Я знаю, малыш. Я рядом. – Но Питеру кажется, что он бредит, и этот голос – всего лишь разыгравшееся воображение. — Я всегда рядом. Я всегда буду с тобой.