Рассвет после грозы | starker

Pov. Тони.

До каких пор мне стоило молчать? Смотреть куда-то мимо, не чувствовать смятения и горечи во рту лишь от размышлений. В голосе преобладала хрипота, а в голове – туман. Вязкий, через него невозможно было увидеть ясного света. Невозможно было понять, где я и сколько часов уже сижу неподвижно. Локи я не мог доверять по всем пунктам, но только он мог сейчас помочь мне с трудностями. А до селя я бы и не подумал подобном... просить совета у гнусного колдуна, пугающего всех детей лишь своим мрачным и холодным видом. Ну, вероятно, не всех детей он повергал в страх и бегство. Питер же в нем видел некого пророка, творца. В нем не было чего-то такого, что смогло бы отличать его от других; эти черные длинные волосы, струящиеся по шее и спадая на острые плечи, его взор, подобный бездонному, заросшему озеру. Они были до беспамятства пронзительны и испускали ярко-зеленый свет, как будто вместо радужки – изумруды под лучами солнца, собранные в пучок увеличительной линзой. Не был он пророком, хоть и имел в себе дар «Зрячего Господина». Так я называл его в школьные годы. Он мог рассказать о нас всех, об учителях и священниках. Ему была подвластная связь с тем миром, в котором все знали о нас больше, чем мы сами о себе.

— Старк, мой милый друг...

— Мы никогда не были друзьями. – После сказанных Локи слов я помрачнел, выговорив грубость. — Ради Питера я бы пошел на все, но это рискованно. Он еще юн и...

— И хочет семью. – Лафейсон рассеяно ищет направление моего взора, попутно наводя на себя толику волнения. — Не кажется ли тебе это в край неправильным?

— Нет, Локи. Поверь, когда я только начал прощупывать почву, когда осознал его намерения – то был изумлен. Он пылкий, ветреный, в некоторых делах даже глупый. Но не в любви; его сердце не имеет сколов, а душа явно не была запятнана злыми помыслами.

— Но это легкомыслие, Тони. – Локи устало выдыхает, — Питер юнец, коих много. Выйди на улицу и спроси «Кто хочет стать содержанкой для Господина Старка?» и увидишь беспробудную толпу людей, увядших в собственных иллюзиях.

Я откидываюсь на спинку кресла, поправляя на себе белоснежную сорочку. На душе творилось нечто незнакомое мне: тревога, страх и незнание правильности своих решений. Питер близок мне, важен и терять я его не имею права. Он стал мне всем; любимым человеком, с недавних пор, гражданским мужем. Пусть он и не знает какие я посмел повесить на него ярлыки, но последний являлся мне лишь сладкой выдумкой.

— Быть таким холодным, как ты, пристало лишь людям минувшего века. Неужели ты не видишь нашего счастья?

И Локи двинулся ко мне, садясь ближе, на подлокотник дивана. Манер у того почти не было, но сейчас я попытался закрыть на это глаза, лишний раз кивнув в его сторону, чтобы услышать голос.

— Тони, я знаю, что говорю очень пугающие вещи, но ты будешь с ним. Будешь счастлив, твоя жизнь круто изменилась с его появлением. Причем как... ты помнишь себя? Хмурый и резкий сухарь...

— Не выражайся, Локи.

— Хорошо. Хмурый и резкий Энтони, почти не ночующий у себя дома. Ты гулял по пабам, распивал портвейн не в самых лучших питейных заведениях. А сейчас ты отдался аристократии, манерностям ради воспитания в юноше кроткого нрава.

Pov. Автор.

— Либо же ты вспоминаешь в нем себя. Ты был таким, каков сейчас он, Тони.

Мужчина опускает взгляд в пол, слыша лишь свое биение сердца. Он слышит стук, путая его со звуком настенных часов в прихожей. Его память вспыхивает прошлым; он и его близкие люди, которых сейчас нет рядом. Как скоро могут измениться обстоятельства. Ты можешь иметь все и потерять все мгновенно. Тони помнит тот ужасный вечер, помнит себя в те минуты, когда рядом с ним была его нянечка. Она не могла его утешить, не могла унять нарастающую в глубине существа Энтони боль. Нестерпимое желание задать Богу вопросы «Зачем?» «Для чего мне такие муки, Всевышний?». А время будто замерло. С тех пор в доме мерк свет раньше, а музыка и смех стали запретным баловством, которое оказалось чуждым для мальчика. В глазах его утихла пурга, заметавшая все вокруг безжизненной пеленой страдания. Руки отказывались играть на рояле, а еда стала ненужным пунктом в его дне. И как все казалось холодным. Не было для него тепла от солнечного диска, не грела нескончаемая любовь служанок и лакеев в доме. Он был один, и это окутывало его в тесный сверток из воспоминаний об отце и матери. Их не было рядом несколько лет с трагедии, а возмужавший Энтони все так и не смерился с судьбой. Злобу, ненависть породили отрада и жизнелюбие в ту пору. И каково было всем работающим в этом доме? Они боялись и голос подать в сторону молодого Господина ради уточнения позднего ужина. Он был недоволен их забывчивостью, выгонял всех из покоев ранним утром, не желая слышать о занятиях учебой. Все прошел сам, отрекся от шанса на общение с людьми и закрылся. Опали те яркие лепестки его молодости с сердцевины. Энтони Старк охладел ко всему живому и открылся миру спустя двадцать лет томительного ожидания, продолжая дело собственного отца и открывая новые дороги в мире подписей и бланков с расчетами. За ним стояло будущее, за ним – дело семьи. Так и думал брюнет десятилетия, пока не встретил юношу на пороге своего дома. Милого, застенчивого и доброго, того, кто не меньше пережил в своей жизни за, всего-то, шестнадцать лет. У того не было открытых ран, чтобы кто-то возжелал их осыпать солью. Они были внутри, на сердце, точно так же, как и у Старка. И именно это делало их ближе, вот только правду о несчастье старшего Питер, увы, не знал. Тони робел, когда думал о такой беседе, словно будет рассказывать не о себе его любви всей жизни, а о важности быть осторожным с юными леди и не поддаваться их провокациям.

Он думал, что Питер сначала должен совладать со своей горестью, чем предаться разборам чужого несчастья. И это было мудрое решение, как считал тот. Не дать юноше забыться и уйти в себя из-за подобного, не дать ему потерять тот свет, который на данное время сверкал ярче тысяч звезд на небе. Тони никогда бы не простил себе, если бы собственноручно подвел парня к истине его редких страданий. Этого не должно случиться, и он скроет от него свое прошлое, чего бы ему это ни стоило.

— Уверен, что мои родители были бы недовольны таким поветрием с моей стороны. – Брюнет встает со своего места под пристальным взором младшего. Он чуть покачивается от смены своего положения, подходя к закрытому окну и окидывая замерший, в тихом сне, сад.

— Но Питер мог стать тебе приемным ребенком, как ты и хотел.

— А уверен был ли я, когда открыто заявлял это? Я осмелился не подумать, прежде чем ощутил эту тягу к нему за мили. Локи, тебе трудно это понять, мы творим совсем не то, что нужно этому миру, но...

— Но, мой милый Тони, – Лафейсон хищно ухмыляется, входя в рамки своего коварного плана. Локи был далеко необычным человеком. Многие в школе несли вести о его нескромном даре. Он мог видеть то, чего не видели другие – будущее. Расплывчатое, местами кривое и сшитое из обрывков воспоминаний, но вскоре все его слова становились явью. Такие дары зачастую рассматриваются в определенных программах по ТВ, раскрывая и преподнося ясновидящих как колдунов и чернокнижников. На деле же все куда скуднее; Локи мог лишь направить человека, поведать о его судьбе с наставлениями, тем самым сохраняя счастье в судьбе несчастной пташки. Сейчас же длинноволосый играет не по правилам. Он наперед знал счастье Питера, чувствовал его беду, которая вскоре обратится в нечто прекрасное. Ему дано было услышать напев Лондонских птиц в главном парке и этот... смех. Детский, девичий смех. Его мир смог сделать оборот и встать точно не на ноги. Как бы мужчина не мог быть счастлив за мальчика, такую счастливую жизнь Тони получить не мог. Старк не заслуживал этого, он не сможет сделать то, что предначертано, это же так сложно для него. Это для него непосильно, считал Локи, пока подходил к нему сзади.

— Никто и никогда не посмеет мешать вам обоим в этом грехе, если же ты сам оставишь это все так, как оно есть сейчас. – Старк разворачивается к Лафейсону, с прищуром смотрит на собеседника. Его абсолютно точно тронули слово, он намерен ответить.

— Питер хочет обручиться. Я не пришел за твоим благословением, его бы смог просить у Хэппи, все же, он имеет смутное понимание о частых криках из моей спальни.

— Ох, так твоя прихвостня любит пожестче? Отыграйся на нем, когда поймешь его замысел. – Локи беспристрастно огрызнулся, — Одумайся, Тони. Он еще дитя, он жаждет веселья и простора, а что ты ему дашь в своем мрачном замке? Лишь тоску по молодости.

Между ними повисает неприятная обоим пауза. Лафейсон не так часто чувствует вину за свои слова, но сейчас его сердце билось скорее от потерянности в глазах старшего. Локи совершал злодеяние; открытое, непосредственное злодеяние в сторону Тони, чем делал больно и себе. С каких пор он потерял тот былой гнев на этого мужчину? Может, правильность и любовь ко всему живому, коя исходила от Тора, вытянула из него последние зародыши надменности и холода? А Старк ступает к коридору, невольно ведя за собой своего недруга.

— Мной руководит не чувство одиночества или стремление к комфорту.

— Я понимаю, – тихо шепчет Локи, опираясь о дверной косяк.

— Нет, ты не понимаешь. Мужчины моего возраста обручаются с целью выгоды. Хороший брак сулил бы мне помощью в финансах, но не здесь, не с Питером. Я прямо и искренне заявляю тебе, что люблю его и хотел бы провести с ним остаток жизни, надеясь сделать его счастливым. Но мне тревожно за него, я имею на себе страх, что загублю его, что скоротаю ему молодость этой неинтересной жизнью.

И Лафейсон замер. Он желал пасть на колени перед Тони и начать молить его о прощении, ведь его мысли несли в себе ужасные исходы. Ему стыдно за неприязнь к Тони, за осуждение. Мужчина говорил правду и говорил ее точно не товарищу, а лишь бывшему однокласснику, не боясь того, что где-то стоит звукозаписывающая машинка. Как же Тони доверял ему, раз осмелился сказать такое.

Но Локи только украдкой посмотрел на Энтони, покачав головой. Вдогонку Тони слышит поникший голос зеленоглазого. И именно эти слова оставляют на его душе видимый отпечаток страха и непонимания.

— Решишь порадовать его кольцом – приготовь сразу и пеленки.

---

Питер неясно помнил то, сколько времени пролежал в холодной постели. Он чувствовал эту знакомую слабость в теле, затуманенное сознание не давало Питеру выйти из собственной ловушки уже который час после того, как уехал Тони. А где Тони? Юноше уже было невозможно вспомнить любые дороги, по которым мог бы поехать его мужчина. На нем светлая пижама карамельного оттенка, а на шее привычная цепочка с православным крестиком. Он сжимает ее в руке, пока серебряный крест ощутимо давит на кожу. Это было крайне личной вещью, даже его родной отец не знал, что после помолвки жена дала ребенку православие. Глаза цвета крепкой заварки пронзают застывшую темноту, обращаясь в рассеянный взгляд вдаль. Сердце стучит намного чаще от мыслей о несчастных случаях. Тони мог попасть в беду или забыться за распитием алкоголя в пабе. Паркер стирает с щек последние горькие слезы, вставая и заправляя крестик под ночнушку. Ступни слышно прилипают к паркету, пока на этаже тикают деревянные часы с боем почти до потолка. В стекле часов отражается силуэт паренька, который бродит по коридору в поисках чего-то. Сам он не знал того, что ищет во тьме дома; спасения от горя или успокоительные таблетки. После пяти беспрерывных прогулок по этажу наступает четвертый час ночи. Часы бьют три раза, пока Питер садится на самую верхнюю ступеньку лестницы, вплетая в свои волосы пальцы. Питера терзает чувство вины, кажется, что Энтони покинул этот дом вместе со всем светом в его жизни. На глазах будто бы наворачиваются фантомные слезы, но плакать ему уже было нечем. Кажется все это пустым, не помогает эта затея.

Сейчас бы посидеть на веранде с мороженым, послушать Эда Ширана и заснуть на плече своего любимого Тони. Милый, милый Тони. Как же его любит Питер, как дорожит и славит. Сколько бы Питер хотел рассказать своим друзьям о нем, как хотел бы поведать об их близости и сладких поцелуях ранним утром, о ласках в ванной комнате и совместных ужинах и обедах каждый день. От этих мыслей хочется запрыгать на месте, Паркеру так хорошо от этих воспоминаний, хорошо от факта, что это не могло кончиться ни сегодня, ни завтра. Вечная, безмерная и сильная любовь может спасти мир, но не все сердца этой планеты. А пока заплаканные лица юношей и юных леди освещает проклятый кем-то солнечный диск, испускающий ослепительное сияние день за днем. Боли уже не было у Питера, была тяжесть, и душа просилась к душе Тони. Мальчик закрывает глаза и обнимает себя, поглаживая свои плечи так, как обычно делал Тони.

Тони, Тони, Тони.

В голове уже давно ничего нет кроме этого злосчастного имени. Для него это имя было святым, как и мысль об этом мужчине. Он сравнивал раздумья о Тони с некой молитвой. Ему было легко приходить в церкви и просить Всевышнего об их счастье, верил, что Бог поможет их любви и под венец их пустят ангелы. Но пока все словно проскальзывало между его пальцами, утекая, как вода.

Чуть кудрявые волосы небрежно лежат в этом стандартном беспорядке. Стук часов разбавляет его грусть и веет чем-то теплым, напоминая о доме, о, точно таких же, больших и громких часах. Звук шин о песчаную дорогу привлек его внимание. Питер подскакивает на месте, а пока сбегал с лестницы чуть не навернулся с седьмой ступени, вовремя удержавшись за перила. Даже не удосужившись надеть обувь, парень выходит на каменное крыльцо, спрыгивая и пробегая по холодной земле. Его совсем не волновало то, что он может заболеть, что это мог быть не Тони, но что-то подсказывало о правильности его действий. Парень видит его, видит, как тот выходит из машины и ставит сигнализацию. Их взгляды встретятся на рассвете, когда стрелки показывали пять часов утра, а свет в их глазах светил ярче, чем тысячи звезд на небосклоне. Брюнет снимает шляпу и осторожно идет вперед, пугаясь облика Питера. Только через несколько минут он осознает то, что парень ходит практически неодетый. Он ускоряет шаг, подходя к мальчику и беря его за руки, теряется в словах.

— Маленький, зачем ты вышел из дома? Питер, ты не должен был...

— Нет, Тони, я поверил, что ты покинул меня, – Питер закрывает глаза, утыкаясь носиком в грудь Энтони. Брюнет тихо выдыхает, и прижимает его к себе сильнее.

— Питер, – Тони устало гладит юношу по спине, опуская руки на талию, вновь поднимая их к лопаткам. Его начало клонить в сон, казалось, что если сейчас не ляжет в постель, то точно упадет на пятой или шестой ступени в их доме. Мужчина старается увильнуть от потребности во сне, лаская мальчика за ушком поцелуем, так нежно прикусывая кожу и оставляя на ней ощутимый мокрый след от слюны.

Его будто окатывают ледяной водой, когда Старк замечает, что ему это явно не привиделось. Юноша стоит на холодной земле босыми ногами и даже не собирается сходить с нее на ковер! Тони, даже не задумываясь, берет его на руки, прижимая к своей груди. Питеру кажется, что вот он, смысл его жизни – быть на руках любящего мужчины. Энтони ничего не остается делать, как войти в дом через веранду, все так же крепко держа его на руках. Он попутно дергает за небольшую цепочку от ночника, позволяя теплому, слегка янтарному свету пролиться на пол и стены, проявляя высокие тени людей на дверях пристройки. Он укладывает Питера на кровать, сразу же пропадая в чужой страсти, вызванной от нескончаемого страха утраты. В блеклом и неясном свете лампы черты лица мальчика чуть стираются, оставляя нетронутыми лишь глаза; он часто сравнивал их с тягучей патокой, которая привычно сковывала его движения в этом мире. Старку становится дурно от того взгляда, что получает сейчас от юноши; преданный, смеренный, покорный и любящий. Столь прекрасен в свои годы и так много понимает, знает в свои семнадцать лет то, что в двадцать с лишним мог лишь представить себе Тони. Темноволосый думает, что Паркер не подпустит его ближе, чем сейчас, но его раздумья моментально прерываются от звонкого голоса, разбивая все его надуманные стены отдаленной близости.

— Иди ко мне, – тихо просит парень, незамедлительно притягивая старшего к себе в кровать. Тот шумно садится рядом, поддаваясь первому в ласках; Питер гладит его шею, задевая кончиками пальцев, выученные им наизусть, родимые пятнышки у ключиц и подбородка. Он касается небритой части лица, поглаживая щетину и поддаваясь вперед, тепло и любяще целуя в самые губы. У Старка перехватывает дыхание, ему трудно отказываться от его любовной близости, он смутно понимает, что мальчик привык к их размытому переходу на «Ты». Питер перекидывает ноги так, чтобы колени были прижаты к бедрам мужчины. Он сидит на его коленях, покачиваясь и зацеловывая каждое нетронутое место на шее старшего. Глаза цвета темного кофе застлала пелена черноты, заполняющей весь зрачок. Тони проникает пальцами в шелковые волосы юноши, перебирая и запоминая этот светло-карамельный оттенок прядок. Он несильно сжимает их в руке, оттягивая от себя, чтобы начать доминировать в импровизированной схватке. Шатен кивает сам себе, когда слышит редкий стон, слетевший с губ Энтони. Для него это было первым светом с маяка, осведомляющего, что взрослый мужчина отдается процессу и забывается, уходя от разумности и надоедливого устава его жизни.

— Пожалуйста, не оставляй меня, умоляю, останься со мной, – Паркер скулит, находясь совсем рядом с его лицом, рассматривая все неровности и прекрасные, глубокие глаза, сдерживающие в себе темноту и любовь.

— Ты только мой, мы всегда будем вместе, что бы ни произошло. Я дам тебе все, что тебе будет нужно, маленький, – Питер отрывается от любования своим Тони, проводя ноготками по щеке, опуская кисть на плечо брюнета.

— Я желаю нашей свадьбы, Тони, я так сильно этого хочу.

Старший гладит своего мальчика по талии, аккуратно перекладывая его на матрац.

— Я скоро приду, – это было последнее, что слышал в то темное утро парень, прежде чем уснуть в одиночестве на прохладной веранде под светом ночника. Он ворочался все время до своего первого пробуждения. Стрелки на часах показывали без десяти восемь, на что последний жалобно стонет, проводя рукой по холодным, шуршащим простыням. Второй раз он просыпается оттого, что рядом с ним прогибается постель. Солнечные лучи неспешно проникают в их дом после плотного покрывала серых облаков, которое так долго сдерживало их свет на землю. Питер привычно потягивается, разводя ножки и переворачиваясь на живот, в этот момент нечаянно ударяя локтем по носу Тони. Паркер распахивает глаза от жалобного голоса с переплетением ругательств.

— Боже, прости, тебе больно? – Тони молчит, последний раз потирая переносицу.

— Нет, малыш, все в порядке. – Он заводит выбившиеся кудри за его ушко, добро улыбаясь сонному виду Питера. — Как ты себя чувствуешь, маленький?

— Прекрасно. Пока ты рядом я не могу чувствовать себя плохо! – слишком громко восклицает тот, подпирая личико руками. Таков жест с его стороны показался Энтони в конец милым и странным, слишком уж это по-детски.

— Позволь мне сделать тебе еще лучше. – На это парень дергается в сторону, оказываясь пойманным уже сейчас. Крепко держат его ноги у ступней руки мужчины, пока сам мальчик ворочается и просит остановиться.

— Нет, здесь все видно, только не здесь, это же веранда! Посмотри, посмотри туда, там же охрана стоит! – но старшему было совершенно не до них, он медленно стягивает пижамные штаны вниз, оставляя их на ногах. Его взору предоставлено кружевное белье пастельно-лимонного оттенка, которое украсило своими узорами пах и округлости. Такую красоту, по правде, было жаль снимать, но у мужчины другие планы.

— Тони! – юношу прижимают к подушкам, между тем поднимая за поясницу чуть выше, подкладывая под живот уголок одеяла. Руки нежно гладят его спину, останавливаясь у округлостей. От тела пахнет ярким звуком ванили, исходящей отовсюду. Питер прикусывает слегка алые губы, начиная дышать чаще. Его попытки избежать этих пленительных прикосновений остались позади, сейчас шатен незаметно, робко трется аккуратным органом о ткань одеяла, рассматривая на подушках рисунки мелких цветков и листьев в готическом стиле. Младший уже собирается поверить, что Тони убирает пошлые идеи с самого раннего утра, но, как только он смотрит на настенные часы, все становится ясно, как день. Почти два часа дня, и день ясен.

Горячие губы целуют бархатную, молочную кожу юноши, спускаясь влажной дорожкой до округлостей. Он осыпает его любовными поцелуями вплоть до узкой дырочки, что несколько сжимается от скорой близости. Питеру становится нехорошо от мимолетных представлений того, как это выглядит со стороны, как будет потом стыдно перед его любовью. Мальчик слабо дергается, сломлено хныкая.

— Тони, я люблю тебя...

«В наш июнь я помнил его голос у своего уха, запомнил его ровное дыхание и тон мяты с его губ. Запомнил то, как он обнимает меня, как преданно смотрит своими большими глазами и требует ласки. Его сердце билось тогда так часто, что казалось, будто бы я могу считать каждый удар не прикасаясь к его телу. Тогда я понимал, как прекрасен этот мальчик, как весел и свободен. Он любил потанцевать под джазовую музыку, погрустить под Эда Ширана и лечь спать в обнимку со мной на большой кровати, параллельно рассказывая что-то из своей жизни. О звездах, если я не ошибаюсь. В его глазах я видел свет. Тот свет, которого мне не хватало несколько десятков лет после гибели родителей. Питер Паркер изменил мою жизнь, вырвав все те беды с корнем, заполняя этот незыблемый сад сиренью и жасмином. Питер Паркер украл мое сердце в первые минуты нашего знакомства, когда я был к нему груб и резок. Сейчас я не позволю никому обходиться с ним так, словно у него нет защиты, так, будто у него нет своего мнения и он бесхарактерный паренек без намерений.

Так, как обходился с ним я...»

Мужчину пробивает ощущение того, что он делает нечто неправильное и низкое. Он трясет головой в надежде на разумный вывод после всего содеянного им. Парень под ним заметно дрожит и Тони приводит его в чувства, переворачивая и рассматривая его заплаканное лицо.

«Сколько раз я заставлял его плакать?»

Пронеслось у старшего в голове, пока его пальцы легко смахивали стекающие вниз слезы.

— Питер, тише, я не сделаю этого, не плачь. – Говорит без остановки Энтони, целуя в полюбившиеся ему губы. — Питер, мой Питер, не плачь, прошу тебя...

Юноша кивает, обнимая его и целуя куда-то в щеку, поглаживая темные волосы пальцами.

— Питер...

— Почему ты остановился? – Паркер осмелился перебить Энтони, но в этом нет чего-то неправильного. Для Тони это уже стало нормальным и допустимым. Брюнет остается в молчании некоторое время, борясь с самим собой. Его сердце впервые так сильно стучит, он чувствует себя несказанно глупо. Как же, он, взрослый мужчина, боится сказать о своих чувствах после такого разврата? Питер поспешно одевается, садясь напротив Тони, ожидая его слов.

— Питер, мне нужно поговорить с тобой. – Голос кажется напряженным.

— Ох, когда ты так говоришь – жди плохих новостей.

— Не в этот раз, мне кажется, что это должно тебя лишь порадовать, хотя я-то в себе толком не уверен, а ты...

— Тони? – Питер поправляет свои непослушные волосы, заставляя Тони выдохнуть, слегка сжимая зубы. Заметив это, юноша проводит пальцами по его скуле, останавливаясь позже у еле заметной ямки над верхней губой.

— Ты боишься? – резко выдает старший.

— Боюсь ли тебя?

— Нет, будущего. – Паркеру несколько смешно от волнения Старка, кажется, что дрожь в руках и сбитый говор был от него далек. Мужчина продолжает, — Питер, просто подумай, мне сорок три, тебе семнадцать, не кажется ли тебе это...

— Нет, нисколько. – Питер уверенно касается его руки, сжимая ее, — и никогда не казалось.

— Питер...

— Тони.

Старк вспоминает все слова Локи по этому поводу, мысленно просчитывая каждый шаг и решая для себя важную вещь – дать ему то, что тот просит, но не сейчас.

— Питер, в грядущем году тебе будет восемнадцать, в первый день будущей зимы я бы хотел доказать свою любовь к самому прекрасному человеку в своей жизни.

Питер придвигается ближе к мужчине, уже не сдерживаясь, обнимает его крепче обычного, вырывая из того шумный выдох. Он гладит его по волосам в ответ, слыша невнятный шепот.

— Я не могу поверить, что ты...

— Я люблю тебя. Люблю так, как никогда и никого не любил. Я уверен в себе, уверен, что смогу дать тебе все от этой жизни. Я просто люблю тебя, маленький. Я уже не смогу жить без тебя, не сумею забыть все то, что мы вместе пережили.

Слезы опадают на домашнюю рубашку Тони, руки крепко держат родные руки, нежилая их отпускать. Старку почти нечем дышать, когда до него доходит вся суть его клятвы. Он хочет связать их обоих узами брака к следующей зиме. А готов ли он на такое? Сколько лет он жил в полном одиночестве, сколько раз делал мальчику больно? Ему крайне трудно сейчас присвоить своим словам ярлык правды, но он постарается выполнить все то, что от него требуется, а в первую очередь это не дать Питеру уснуть в этом мрачном мире. Его голова прижата к груди брюнета, он спрятан от внешнего мира под руками его любви, и это было всем для него в то мгновение. Питер не мог передать ту свободу и ту смелость, которую испытывал прямо сейчас. Все вдруг озарилось ярким светом в его жизни, его вера в лучшее, наконец, оправдала себя.

Двери веранды не выдерживают сильного дуновения ветра, распахиваясь и впуская ледяные струи воздуха в их дом. Мальчик заметно вздрагивает, видя перед ними играющиеся снежинки, что так безустанно кружили и осыпали собой все поверхности в этой пристройке. Занавески раздувал ветер, пока на столе появились первые бугорки белого, чистого снега. Энтони видит, как несколько снежинок падают в кудри юноши, моментом растаивая и превращаясь в капли. Он притягивает его к себе за воротничок спальной кофты, призывая к сладкому поцелую. Питер закрывает глаза, отдаваясь приятному теплу, чувствуя вкус своего мужчины на языке; привкус вишневых сигарет, которые Энтони курил изредка, только в то время, когда нужно было забыться и успокоить свое нутро, тон имбирного печенья, приготовленного Паркером еще неделю назад. Он все еще не доел его...

А от Питера пахнет все тем же мылом для рук с травами, лавандой и ванилью. Питер кажется Тони верхом красоты, доброты и искренности. Питер стал для него всем, заменив холод на тепло солнца. Он – личное солнце для Тони, им и останется навсегда.

Хэппи врывается к ним через раскрытые двери светлой веранды, что-то говоря Тони, но он еле слышит его, отдаваясь только своему Питеру, желая быть с ним и забыть о том, каков его план и как гнусно он поступает с юношей.

Он не хочет делать ему больно снова.

— Сэр! Господин! – восклицает Хоган, уже привыкая к тому, что хозяин дома допускает подобные ласки у всех на виду. — Сэр, снег! Представляете? С ноябрем Вас!

Его, как бы сказал Питер, как ветром сдуло. Двери оказались закрыты, пока камердинер побежал радоваться раннему снегу, оповещая всех об этом счастливом моменте. Только на сей час Питеру приходит в голову отпрянуть от желанных губ и посмотреть в окно. Снег идет, засыпая песчаные дорожки белой крупой.

— Т-Тони, снег...

— С ноябрем? – Энтони поправляет опавшую с покатого плечика лямку маячки, улыбаясь и смотря только в глаза своему мальчику.

— С ноябрем, сэр, – смеется Питер.

С того дня прошло еще несколько, затем неделя. Все стало таким, каким было раньше: спокойным, тихим и безмятежным. Тони продолжил работать над вариантами продвижения яхт высшего класса за пределами США, пока Паркер мешался и каждую свободную минуту прибегал с расспросами об обеде, ужине, предпочтениях в запахе белья на этот раз. Ваниль или клубника? Давайте яблоко? Тони, что думаешь насчет новых штор в спальне? Не молчи, упрямиться решил? И этот звонкий смех, пробуждающий в Тони бессмертное желание притянуть его к себе и целовать, целовать глубоко и страстно, доказывая свою любовь. А пока над пригородом Куинса только взошло солнце. Тони не спал всю ночь, разговаривая с клиентами из других стран, где в три часа ночи у тех был день. Волосы были накрепко спутаны и примяты на один бок, пока руки невольно сминали уголки документов. Часы пробили шесть утра, и в коридоре уже послышался знакомый стук пят о паркет. Мужчина шумно выдыхает, чуть надувая щеки. Питер перенес простуду крепко, оставаясь при этом дома и докучая Энтони всяким неважным лепетом, сам же, увы, не замечая своей распущенности. Он постукивает пальцами по дорогому красному дереву, отряхиваясь от бумаг и немея из-за непривычной тишины.

— Пит? – с робостью зовет того нареченный, — любовь? – и такой призыв был глух и неслышен. Старк ненароком оглядывает себя в зеркале, уставая от разбитого и усталого вида. Он действительно заработался и, как бы это не звучало прискорбно, уже не может совмещать работу и своего мальчика вместе. Одна выбивает другого, а жертвовать ни ей, ни Питером он не мог. Это было бы непозволительно и бесцеремонно – выбирать между положением и человеком – положение. В планах на конец ноября у старшего было свозить мальчишку в Манхэттен и культурно обогатить его всяческими концертами, показами балета и оперы. На душе становилось спокойно от легких мыслей об их совместных вечерах, становилось радостно, что Питеру не придется готовить, так как их обед и ужин будет в ресторане, а завтрак будет принесен прямо в постель на златом подносе с небольшим букетом лаванды в хрустальной вазочке.

Однако сейчас Тони было вовсе не до размышлений об отдыхе и поездке в штат. Из небольшой комнатки с дряхлой дверью на петлях был слышен до радости на сердце знакомый голос и, переплетенный с тем, голос Хогана. Те проводили время отлично, если не сказать ярче. Привычная возня и беспрерывное восхищение Энтони Старком. Каков он добр, как щедр мужчина с Питером, как ласков. От подобных высказываний Паркера, у Тони появляется сомнительное чувство стеснения. Хэппи приходится выслушивать весь этот нескончаемый лепет мальчика до тех пор, пока с небольших динамиков не донесется тон. Женский тон. Энтони качает головой, догадываясь, чем решил завлечь ребенка камердинер. Мужчина всеми силами хотел успокоить себя, пригладить все рубцы его нарастающего гнева, ведь Хэппи помнил, о чем просил Тони однажды, но, как показала практика, забыл о наказе. Темноволосый приоткрывает дверь, вглядываясь полусонным взглядом в комнатку. Хоган, сидя на софе, изредка отвечал мальчику короткими кивками и доброй улыбкой, даже не подозревая, что за ними пристально следят из-за спины. Питер, чьи волосы вновь были непричесанны, пил чай с мятой до водных процедур, оставаясь при слуге в спальной одежде, которая, как считал сам Старк, откровенна до предела. Он чувствовал, что расхолаживать Хэппи было труднее, чем создавать из него дневную пташку и посвящать ему часы чаепития в разгар рабочего дня. Паркер охотно занял позицию светлого и миролюбивого мальчика, показывающего всем и каждому прелести обычной жизни, чтобы ночью, пока все отходят от его кротости и смирения, принять в себя своего нареченного, выпрашивая у папочки возможность излиться прямо на шелковое одеяло, вышедшее Старку, как в три или четыре машины на его стоянке.

Тони проходит в комнату, оставаясь незамеченным из-за утренней темноты.

— Тони никогда не говорил, что его родители погибли. Он боялся, что я не смогу принять столь горькую правду о его семье? – Хэппи оставляет чашку с чаем, опуская ее на деревянный столик рядом.

— Нет, малыш, были иные причины, по которым он не говорил. Это несколько связано с его бывшими конфликтами с властями.

— С властями? – Питер чувствует наполняющее его любопытство. Питер Паркер – это один сплошной поток детского интереса и резвости, что уже в который раз опрокидывается на Хэппи, окатывая его и вынуждая поддаваться чувству легкой недосказанности. Шофер озадаченно посмотрел в угол комнаты, где, как понял он позже, уже некоторое время стоял хозяин дома.

— Сэр! – запись резко прерывается с четкой картинки на помехи, чем несказанно пугает Питера, заставляя его наскоро выключить небольшую панель и задвинуть ящики с фотокарточками семьи Старка.

— По запаху было трудно уловить меня здесь? – Тони открыто не замечает Хогана, проходя вдоль стены так, чтобы уже сейчас оказаться ближе к Питеру.

— Или от меня так сильно несет перегаром, что ты и опомниться не успел? – Энтони склоняется над его любовью, всматриваясь в чистые глаза мальчика. Вся его злость и едкость вмиг растворяются в знакомой истоме сладкого отражения его смысла жизни. Питер. Питер, звучит в его мыслях и только. К чему ему статься злым и бессердечным, когда таким он никогда и не был?

— Я хотел знать... каково тебе было в переломанный момент жизни. Смени тон ко мне, Тони. – Паркер встает с софы, поправив под собой подстилку из чистого бархата. — Это даже не просьба.

— Я понимаю, прости меня. – Шатен радостно прикрывает глаза, уже желая обнять мужчину, но тот лишь делает шаг назад, сковываясь морозным желанием ответить. — Прости, что я не сделал этого раньше, малыш.

От Энтони можно было ожидать всего, его настроение всегда имело двойную грань, как на драгоценных камнях. Это не была редкость красоты или изящность, гибкость характера. Это было откровением в направлении пакости. Ему уже сорок три года, но ему это не мешало вести себя так, словно все вокруг него и вращалось. Он подзывает камердинера, ловя на себе взор мальчика.

— Хэппи, я просил не водить его сюда. – Питер вздрогнул от хладности в его голосе. Карие глаза встретились точно с таким же, но большую часть радужки занимал расширенный зрачок, что выдавало в Тони все недовольство и презрение.

— Но, сэр, Вы же просили занять его, пока ребенок на больничном, а Вы дома, я подумал...

— Мне плевать, что ты подумал. Ты ослушался меня, значит, исходя из твоей логики, твое место здесь мог бы занять кто-то другой. – Хоган недоверчиво покосился на мужчину, чей взгляд поистине наводил мысль о душевном заболевании.

— Я друг Вашей семьи, Энтони Старк, Вы не можете...

— Ты избавишься от всего, что связано с моей семьей, ты оставишь в покое Паркера и займешься своими обязанностями, ты меня хорошо понял?

— Да, сэр, разумеется.

В комнате возникла давящая на слух тишина. Думалось Питеру, что каждое такое молчание приводит к неминуемому скандалу. Юноша выдумывает себе ужасные картины ссор, разбитой посуды и криков на него, что он, как ему казалось, ужасно себя вел, он повелся на легкомыслие Хэппи и расстроил его мужчину.

— Тони, я сожалею, что испортил тебе утро этим инцидентом.

— Как вежливо. – Тихо ответит он, разглядывая фотокарточки на полу. — Я прошу, оставь мое прошлое и не лезь не в свое дело. Тебе же хуже будет потом, маленький. – И мальчик кротко кивает, но не делает шаг вперед, все еще держа вину на Тони за тон.

— А что может случиться? – Питер собирает все разбросанные по полу вещи, раскладывая их по деревянным шкатулкам. — Я лишь хотел знать о твоей семье больше, понимать, почему их нет с тобой сейчас, почему ты не позволяешь мне знать правду?

— Почему? Потому что я так сказал, и ты обязан слушаться меня! – тот, не веря всему, что ему говорят, да еще так грубо, лишь усмехается, заслышав продолжение тирады, — я, прах мой побери, не играюсь с тобой сейчас.

— Тони, уймись ты наконец.

— Не смей затыкать мне рот! Знай свое место в доме, где тебя кормят.

И Питер замер. Он выронил шкатулку из рук, впервые ощущая пронизывающий тело холод. Казалось, что он и вправду похолодел кровью.

— Ты знаешь обо мне не больше, чем о профиле на этой камее. – Мужчина потянулся к каменному профилю на серебряной булавке, отшвыривая ее на оттоманку. — Ты по сей день являешься содержанкой, твое место не здесь, а на кухне. Только уборка и готовка на тебе, остального таланта я в тебе искать не намерен.

— Как ты смеешь так говорить обо мне? Мы помолвлены, Тони, услышь свои слова со стороны!

— И не подумаю. – На мгновение Тони умолк. — Ступай вниз и начни готовить обед, со вчерашнего дня на полках холодильника шаром покати.

— Сам изволь себе обеды готовить, не перетрудишься, Ваше Высочество.

Съязвил Питер, чувствуя, как алеют щеки. Энтони не обронил ни слова, уйдя прочь из комнаты, прежде хлопнув дверью так, словно без сильного удара она бы не посмела закрыться на щелчок. Юноша опустился на свои колени, отдаваясь горькому желанию поплакать. Эхом отдавались всхлипы и невнятные слова, что Питер мог произнести в свою защиту. Рукавчики ночнушки насквозь пропитались слезами, пока редкие капельки спадали с подбородка на паркет. А внизу слуги замерли в переглядках. Камердинер отчетливо слышал весь тот ужас, что недавно пробрался в их дом, и повлиял на разобщенность близких душ. Этот невыносимый плач юного мальчика и тот разбитый выдох Энтони обозначал лишь одно – мужчина знал, что погорячился и обидел Питера. Обидел, увы, сильно, и такой выпад было отнюдь нелегко простить без должного на то подхода. Коридорный разводит руками, уходя к шоферам, пока те сплетничают и подглядывают из-под «лавок» на разбитое сердце Паркера. «Давно пора его на место поставить было» «Да, к хорошему обращению быстро привыкаешь» «Нет, каков нахал, затащил Господина в постель, так еще и замуж позвал! Негодяй неблагодарный, за деньгами гоняется» и тому подобное. Как только Хоган заслышал об этих недопустимых выражениях слуг, тот быстро разогнал их по своим местам, пригрозив, что их могу заменить люди лучшего душевного строя и что они, к счастью, не столь незаменимы, чем он.

К тому времени Питера отпустило горе и, переполняющая его до краев, ненависть. Он силится встать, но вместо этого заваливается назад, сильно ударяясь головой о шкаф. Питер получает достаточный удар по своей голове неким буклетом, как посчитал он вначале. Он открывает глаза и подползает чуть ближе, рассматривая перед собой пыльный сборник документов, перевязанный белыми веревками у корешка. Пальцы аккуратно подцепляют вещь, чтобы та перевернулась на сторону обложки. У парня словно отнимают воздух, настолько он был ошеломлен увиденным. «Организация Щ.И.Т.» гласила надпись, уже изрядно затертая и покрытая серым налетом пыли. Паркер, в меру своей любознательности, отнимает у себя память о случившемся скандале с Тони, вместо же сокрушения вчитывается в буквы, в текст, что возник перед ним на английском языке. Все догадки сыплются на него безостановочным градом, и лишь мелкие вписки от «Stark Industries» открывают ему глаза на многое. На факт молчания Тони о его прошлом, на правду о брезгливом отношении к любой атрибутике «Мстителей», включая как игрушки, так и произведения без смысловой нагрузки. Комиксы, одним словом. «Это абсурд, их же не существовало никогда» думал парень, скользя взглядом по строчкам с именами знакомых ему женщин и мужчин. И тому приходит в голову хорошая мысль – обсудить это с человеком знающим, показать весь этот хлам и расспросить так, будто бы у него оставался всего один день жизни. Ему удается оставаться незамеченным, пока архивную папку он прячет у себя в рюкзаке, попутно закусывая завтраком, а точнее слойкой со спаржей. Времени у Паркера нет и вовсе, чтобы разбираться сейчас с продуктами и готовить тот злосчастный обед. Нет, Энтони в силах пообедать в ресторане, а не ждать его с сетками из продуктового магазина, Слава Богу, мужчине было сорок три, и он мог добыть себе еду самостоятельно. И вот, запив булочку теплым молоком, он спускается вниз, одеваться на улицу. Вся шея была усыпана открытыми укусами и пятнышками от былых глубоких поцелуев, чем вызывало у Паркера нескончаемое тепло ниже живота. Он старается отступить от глупостей, заматывая себе шею легким платком темно-голубого цвета, что почти полностью напоминал ему о ночном небе Америки.

Так и не повидавшись с Мистером Старком, Питер просит шофера подвезти его до своей школы, чтобы забрать подругу, ибо та была ни чуть не лучше, чем Питер по состоянию здоровья. Пусть она и ходила на занятия с насморком и изнурительным кашлем, но Питер больше пожелал оставаться с обычной простудой дома, лишь бы не ухудшать самочувствие избыточным получением знаний. Шатенка помахала юноше рукой, садясь к нему на заднее сиденье.

— Боже правый, дорого-богато, – смеется она, вновь разразившись мягким кашлем.

— Нам нужно поговорить Мишель, это крайне важно!

— Настолько, что мне нужно было отпрашиваться с уроков?

— Да, не иначе. Это связано с «Мстителями», помнишь, ты говорила, что их существование – не ложь. – Юная леди откинулась на спинку кресла, замечая, что они едут совершенно в незнакомую ей часть города.

— Я скажу тебе больше – они существуют и сейчас, просто мир изменился. Они изменились.

---

Мишель Джонс поправляет свой небрежный хвост из волос, оттягивая скромную резиночку вниз, дабы ее пышная шевелюра расплескалась по заостренным плечам, позволяя, будто растопленному швейцарскому шоколаду стечь вниз, к лопаткам. Питер довольно улыбается, выходя из машины и держа дверь своей нынешней спутнице по направлению к ресторану. Он слышит, как шатенка восторженно ахает, замечая за столами, покрытые белоснежными скатертями одних лишь графов и их богато наряженных графинь. Да, читатель, она могла поклясться, что в жизни бы не надела те роскошные платья, которые так завораживающе сверкали под чудовищно большими, золотыми люстрами, так тяжело опустив вниз свои хрустальные, до блеска протертые бусы на прозрачной леске. Юноша проходит к столику в самом дальнем углу, замечая, что Мишель остановилась у входа, еще даже не осмелившись ступить на дорогие ковры в ресторане.

— Почему тебе так это дико? – Питер складывает руки на груди, ступая к ней быстрым шагом.

— Дико? Не то слово, Питер. Тебя приучили к этой возмутительной роскоши, пока я живу еще в настоящем времени.

— Обвиняешь Тони в подаче максимы? – та неловко засмеялась, отводя взгляд в сторону их столика.

— Боюсь, что не в максимах дело, а в том, что ты поддался его течению жизни. Мне по сей день трудно поверить, что ты связался с ним, что твоя связанность не ограничивается лишь уборкой дома.

Мишель уверенно идет вперед, явственно чувствуя, как зрелые особы обращают свой взор на ее потертые джинсы и серый джемпер в бледную клетку. На шее повязан шелковый платок, лишь украшающий, не греющий, что казалось странным даже для Питера в такую холодную пору. Для Куинса было непривычным принимать хлопья снега у себя в период проходящего ноября, но горожан, как бы было ни странно, нравилось столь скорое наступление зимнего волшебства и всего, что могло скрасить их обычную мирскую жизнь, где нет ни бесконечного счастья, ни безмятежности и спокойствия. В такие, ничем непримечательные деньки в городе, Паркеру казалось, что их поместье – это единственное спасение от мучительной тоски и той ужасной тишины на душе, когда кажется, будто кроме тебя на свете и нет никого. Наступает время необузданного желания скорой уборки в доме или грез о верховой езде вместе с его патроном. Кстати о патроне... сколько минут Питеру уже удавалось не думать о своем, если можно так выразиться, не тайном воздыхателе? Энтони теряется в догадках, забывает о срочных вылазках в центр и оседает на, проклятую им софу, попутно находя в пыльных тайниках стакан с видным сколом и бутылку хорошего портвейна. Он, почти что до краев наливает себе, позже выплескивая жгучий алкоголь в рот, еле сдерживаясь, чтобы не начать капризничать, подобно Питеру, после горькоты в полости. Одиночество стремительно превращает Тони в дряхлого и озлобленного калеку, создавая незыблемую трость и дымку слепоты, затмевая зрячесть мужчины своей неприятной неясностью. Он еле слышно выдыхает, сжимая свои волосы левой ладонью, да так, что костяшки на пальцах теряют красноту и белеют. Здоровый вид исчезает вместе с желанием жить. «Опять я все испортил», думает он, нарочно подливая в свой желудок второй стакан, «Какой же я сухарь и негодяй». Ах, слышал бы его сокрушения Питер, знал бы, как тому плохо, но, увы, счастливые юноши, подобно ему, зачастую не воспринимают чужие переживания взаправду. И даже, если бы он знал, сам бы первый на доброе слово не пошел. Почему же? Да потому, что Энтони Старк, его вечная опора, его верный патрон и любовник, коим, к сожалению, Питер умолял не называть его, напомнил в минувшие часы ему собственного отца. Холодного, безнравственного, грозящего уничтожить весь свет в душе своего сына, расколоть всю его преданность миру, лишь бы ребенок обрел это ужасно чувство – боль, ненависть и злоба, коими Питер не был наделен отродясь.

Старк на ощупь находит медный колокольчик, позвонив в него не больше минуты, на звук приходит коридорный, извиняясь и сообщая, что камердинер занят пробой вина на нижнем этаже. Энтони как-то криво кивает, слыша, что тот уходит, встает и проходит к шкафу, невольно замечая у нижних дверей лишний листок пожелтевшей прессы. «Энтони Старку грозит смертельная опасность, читайте в газетах! «Мстители» покидают свой пост! Читайте в Таймс!». От возращения в прошлое тому становится несказанно плохо. Он догадался, что повлекло скорое исчезновение его любви после колкостей. Паркер ищет себе неприятности, но самое главное, что значимая неприятность в жизни Питера Паркера – Энтони Старк, и с этим трудно было бы поспорить.

— Маленький, оставил бы ты это... – сам себе твердит Тони в который раз, лежа на жесткой оттоманке. Он подогнул ноги так, чтобы одна ступня касалась пола, а другая оставалась на ткани ложе. На хрипотцу и пустое слово прибегает Хэппи, на мгновение замирая в дверях комнаты.

— Сэр, Вам дурно? Воды? Врача? – камердинер трусил подойти ближе, оставаясь на своем месте.

— Питера. – Тони помедлил с продолжением. — Он все еще не объявился. Звонил хотя бы раз? Какой шофер был за рулем?

— Точно не Гарри, сэр. Карсон был за рулем, господин.

— Я напишу о нем хорошие рекомендации сегодня же, если он не изволит сообщить, где находится мой Питер. Тебе предельно ясно? – Хоган растерянно соглашается, обещая, что свяжется с шофером до полудня, но Тони это, конечно же, мало устраивало. Его основы любовной сети обычно зиждились на понятии доверия и полной откровенности, в правде нет ничего постыдного. Скованность в отношениях для него – сущая чепуха, где нет логики. Как же? Как же человек может зажиматься в словах правды, если ночью он позволяет творить с собой крайне непристойные вещи? Ластиться, поддается томному шепоту и просит о большем, но на утро закутывается в жаркое одеяло и прячется в ванной комнате, лишь бы одеться в надоевшие тряпки и скрыть всю красоту юного тела в ранних лучах солнца над Америкой. Грубиян тот, кто бы назвал это нормой и воспитанностью. Как раз в таковом случае блещет слабоумие и детскость. В отношениях нет места ребячеству и легкомыслию, хотя, как показала практика, Питеру в этом доме можно было все.

Все, кроме умалчивания.

Энтони Старк готов был часами носиться с одним и тем же вопросом: «Точно все хорошо?» чтобы получить «Да». Одного «Да» было до смехоты мало. Он понимал, что все не так славно, как могло бы быть, а ведь, все оказывалось куда хуже. От умалчиваний становится лишь хуже, но пока юноша этого понять не мог. И Энтони знал, что паренек будет скрывать свои новые знания от мужчины о нем же столько, сколько сможет молчать. Неделя или меньше, пока вся эта информация не начнет съедать его изнутри и не создавать на месте себя дыру, способную заставлять недалеких мальчиков надумывать всякий бред и несуразицу, лишь бы не выходить на свет и не отвечать за свои поступки. И Тони понимает его, не сердится, прощает, но не может оставить в покое эту юную душу, что бьется о стальные прутья клетки, подобно желтой канарейки, которой небо – дом родной. Питеру нужно было оставить всю эту грязь вне своего интереса, покуда сам Энтони не окажет добрую услугу и не поведает ему всю правду. Увы, мальчик был вольным и рамок жизни не знал. И пока Тони ждал Питера дома, сам же виновник болей в сердце старшего легко, без мысленной тревоги трапезничал в приличном заведении вместе со своей приятельницей.

— Расскажи мне о нем. Сколько ему точных лет, сколько жен имел до твоего появления? Он был женат и вовсе? – Питер Паркер прячет ощутимое стеснение под буклетом меню, скрываясь за ним, как за веером. Мишель безустанно задает вопросы, влюбленными глазами смотря точно не на мальчика, как-то слишком сквозь него, словно выдумывая себе образ миллиардера прямо за спиной товарища.

— Он... вежливый, умный...

— Опасный? – Джонс заливается звонким смехом вместе с другом, пока особы за ближайшим столиком не шикнут им, умоляя прекратить этот балаган. Питер качает головой, улыбаясь, ведь полностью раскрыл свои секреты девушке, чьи черты все еще напоминали ему свою маму. На момент он погрустнел, вспоминая, что храбрился ранее выделить день на поездку к родителям, но с каждым новым восходом солнца он боязливо зачеркивал день в картонном календаре, обещая себе вновь и вновь, что появится в родном доме завтра. Так прошла уже неделя. После тонкой шутки Джонс, та все же приняла спокойный вид и начала слушать недолгий рассказ Питера о Тони. Ему удалось поведать о красоте мужчины, о том, как он силился оберегать его, как любит и не терпит одиночества.

— Как давно вы разделяете ложе? – она сложила руки в замок, кивая официанту, что принес им заказанную Питером еду.

— Пару месяцев, не больше. Я сам было отказывался от этой идеи, все же считал, что наши отношения не будут столь крепкими. Оказалось, был неправ.

Спустя несколько минут юноша продолжает.

— Я скажу тебе больше, он не был женат и уделял время только своей работе и горничным. Казалось бы, почему не лакеям или коридорным? Так ведь вправду искал себе жену.

— И все были отважены?

— Отчасти, но не в целом. Он не умел обращаться с девушками должным образом. Из-за гибели родителей вовсе закрылся и создал вокруг себя непробиваемую никем кирпичную стену.

Девушка рассматривает содержание меню, вчитываясь в ровный каллиграфический шрифт на глянцевой бумаге. Питер тихо достает из рюкзака потрепанную жизнью папку с бумагами о действиях «Мстителей» и все, что имело к ним хотя бы единое отношение. Та на мгновение заинтересованно опускает взор на вещь, но тут же отводит его в сторону завидных особ по правую руку сидящие от нее.

— Это твое досье? – нетерпеливо спрашивает она, доставая кошелек из сумки. В том оказывается отнюдь не половина цены за блюдо, что она возжелала себе заказать. Паркер выхватывает из ее рук кошелек и оставляет у себя на коленях, пока юная леди раздраженно не фыркнет и тупо не стукнет по столу солонкой.

— Это ты так меня на деньги подставил? Были бы мы в другом положении, назвала я тебя бы шулером! А ну, отдай мои десять долларов. – Мишель откинулась на стульчик, чуть не упав с него на красный ковер. Питер скромно похихикал и отдал ей вещь, бесцеремонно кидая ей прямо в лицо.

— В твоем стиле, паршивец... Если бы я могла доложить на тебя Старку – сделала бы без промедлений.

— Я оплачу все, что ты закажешь, если поможешь мне разобраться в этом ужасе из заумных теремов и организации «Щ.И.Т.»

— Что ты сейчас сказал? – юноша успел подумать, что она заинтересовалась темой, представляющей сейчас для Питера весь мир, но, увы, сработала другая направленность. — Могу даже заказать это соте? Ела его лет пять назад, а то и больше... – она невольно показывает на одно из предоставленных выбору блюд с овощами.

Питер не иначе как соглашается. Позже на столе стоят две белых чаши с ароматной едой. Питер не успел позавтракать сегодня, из-за этого пришлось тратиться на завтрак в ресторане. Запах тыквенного крем-супа с печеным яблоком и сливками переплетается с тоном соте из баклажанов и слив, что заказала себе леди. Парень проходит кончиком ложки по дну чашки, зачерпывая кусочки темного яблока и медленно погружает их в рот, чуть морщась от ощущения жара в горле. Та задумчиво устремляет взор в сторону облетевших деревьев на улице, вновь слыша голос напротив.

— Так ты поможешь мне? Я наслышан от Эндрю, что ты в одно время болела этими рукописями, искала подлинные документы. – Он кладет на скатерть перевязку листов из пожелтевшей бумаги, уклончиво намекнув, что без нее он явно не сможет справиться с этим наплывом информации. Мишель Джонс, не отличаясь манерами, наскоро вытирает уголки рта салфеткой, забирая на свой край стола папку. Она удивленно посмотрела на Паркера, позже на документы. В глазах загорелся неподдельный интерес к делу и чувство возвращения в былую жизнь, в ушедшее беззаботное время, где болеть Мстителями было ровно той же болезнью по Битлз. Страница за страницей и девушка довольно улыбается, и, не удержавшись от нахлынувшего счастья, хлопнула в ладоши, к счастью не привлекая к себе должного внимания.

— Я поняла! Как просто, проще некуда, золотой мальчики. Твой папочка изрядно потрудился, чтобы замести следы прошлого, следы его отца... как это трогательно.

— Я почти ничего не понимаю. – Сказал Питер, заедая свое волнение очередной ложкой супа.

— Пусть принесут мне сухого кофе, который «пылью», если можно так выразиться.

Дело шло на редкость не непривычным ходом для юноши. Он знал Мишель, подозревал, для чего нужен сухой кофе. Та тихо проговаривая недовольство в сторону Энтони, затем же беспрерывно твердя Питеру о том, как тот оступился, что нужно было скрываться тщательнее и ловчее. Одна из приглашенных особ выходит из-за стола, забывая прихватить свое боа в уборную. Мишель настроена серьезно, она ловко пробирается к стулу дамы, отрывая с шарфа небольшой кусочек перьев. Ее руки вскоре пройдутся по, усыпанной сухим кофе, бумаге, с легкостью смахивая крошку с поверхности, вместе с поддельными чернилами. Питер наблюдает за тем, как еда остывает в его чашке, ведь зрелище впереди него гораздо увлекательнее трапезы. Имя его нареченного сменяется на другое, как только перо соскользнуло со шрифта. «Энтони» потухает вместе с бесчисленным множеством текста, перекрашиваясь в иной посыл письма. «Говард». Это имя было незнакомо юноше, но он знал, что Мишель просветит его в этом деле.

— Смотри сюда, – девушка стряхивает весь оставшийся кофе на скатерть, замечая на себе редкий взгляд мужчины в смокинге, что сидел напротив них, у стены. Парень вовлекся в дело. — Здесь, если ты прочитал хотя бы часть текста, было полное досье на всех «Мстителей», включая твоего «банкира». Но, если углубиться в правдивую историю, то можно понять одно – Тони никогда не был в рядах спасателей земных душ. Никогда не промышлял этим.

— Но, тогда кто такой Говард? – Питер берет со стола стакан кристальной воды, заполняя пересохшее горло жидкостью.

— Его покойный отец, мелкий. – Он слышно поперхнулся водой, отсавляя стакан в сторону.

— Это правда? Ты точно уверена в этом?

— Безусловно, Питер. Поздравляю, Вы прозрели, сэр. – Отшучивается она, убирая бумаги на свои колени. — Не стоит так пугаться, зато не нужно будет знакомиться с его родителями! Во всем нужно искать свои плюсы, Паркер. Питер?

Питер сидел неподвижно, проворачивая в голове все грани правды. Он точно не хотел знать причину смерти родителей его близкого человека, точно не хотел делать своим безграничным любопытством больно Энтони, но правда его сжимала все сильнее. Мужчина явно не хотел, чтобы Питер возился с его выдуманным прошлым, ведь бумаги изначально гласили о неком «Железном человеке», что некогда стоял перед юнцом без брони, а в бриджах и помятой рубашке с дорогой вышивкой бегоний у самого воротничка. Это не может быть герой всех времен, это открытая и громкая подмена, где ясным оставался лишь свет погибшего отца Тони. Все стены предрассудков были разломлены напополам, а желание скрыться где-нибудь в тихом месте и обдумать все сказанное выше нарастало с каждым новым мгновением. Мишель, поняв, что истина – столь неприятна для юноши, предлагает покинуть заведение сиюминутно, так как видела все переживания, скрывающиеся внутри души товарища. Оплатив еду платиновой картой Энтони, пара выходит за пределы заведения, где, уже на свежем воздухе, смогли перекинуться словом.

— Ты ничего ужасного про него не узнал, лишь то, что он коварный интриган.

— Интриган? Ты в своем уме, Джонс? – Питер вспыхнул, вскинув руками, — интриган... нашла ему прозвище. Он негодяй, раз осмелился запутать меня. Как думаешь, он подстроил свой же триумф?

— Полно, друг мой. Оставь ты его в покое, он не думал, что тебя это так заденет. Возможно, он подстраховался.

— Подстраховался? Что он еще сумел «подстраховать», как ты выразилась? Мне нельзя лезть в его жизнь, нельзя появляться на его работе, я только готовлю, стираю и убираю, Мишель, а вечером позволяю ему все, лишь бы он не заночевал в каком-нибудь пабе с тысячной проходимкой! Я живу как та же горничная, живу так, словно между нами уже давно ничего нет, что я ничего для него не значу!

— Питер, умоляю, только не на улице... – Мишель оперлась о мраморную колонну здания, внутренне все же заглядываясь на сцену друга.

— Нет, я скажу это здесь, чтобы ты знала, чтобы каждый знал, какой Энтони Старк старый сухарь, не удосужившийся хотя бы раз в своей жизни убрать за собой кровать! – проходящие мимо юные особы скованно посмеивались, задерживаясь около входа в ресторан. — Он грубый, жестокий, думающий только о себе, а как дело касается его животной потребности, он готов на целый вечер ухаживаний, лишь бы перед ним открылись все двери, а в нашем случае – раздвинулись ноги.

Мишель Джонс залилась смехом вместе с девушками. Питер говорил грубости, колкости, выставляя себя жертвой и осмелился выдумать пару вещей, что даже не случались с ним и со старшим за все время их совместной жизни. Но последнее его слово было главным и самым громким в тот момент, когда со стороны проезжей части послышался тихий шаркающий звук колес о каменную кладку дороги.

— Чего я хочу от него, Мишель? Семьи. Того, что я не сумел получить в ранние годы. Я хотел бы стать ему всем, смирившись с холодным тоном, с его манерностью. Я привык к нему в первые же минуты знакомства, я поверил, что он – моя судьба, что мы подходим друг другу, но сейчас я уже чувствую нашу разницу. Нет, это не беда возраста, не факт нашего разного взгляда на мир. Он не способен любить так, как я люблю его. Не способен на жертву, ему проще заполучить, а потом отбросить, как поломанную спицу. Иногда мне кажется, что когда я заикнусь ему про детей, то он просто... как обычно, хлопнет дверью и попросит собирать свои вещи. И именно поэтому я скажу это снова: он не способен любить так, как люблю его я. Всем сердцем, всей душой, когда твоя же жизнь становится второстепенной. Это бывает не с каждым, не каждому дано право на любовь, но мою он уже испил до дна, будто ему так приятно опустошать мои чувства своей открытой грубостью и наглым взглядом.

В тот момент они были одни. Мишель стояла рядом, все так же держа в руках папку с досье, пока Питер падал духом. Он устало обвел ее взглядом и опустился на покосившуюся скамью, опуская голову вниз. Мишель коснулась его плеча своей ладонью, возвышаясь над ним с горьким чувством жалости.

— А я и не знала о твоей судьбе так много, друг мой. Но ты же привязан к нему.

— Привязан. Как щенок к будке. – Мишель заслышала всхлип. Ее руки тут же обхватывают подрагивающие плечи, пока папка лежит на ее коленях.

— Тише, ну не плачь. Эта «будка» тебя кормит, служит защитой.

— Когда последний раз мы прогуливались по парку? Сколько дней должно пройти, чтобы он понял – мое любимое кафе стоит на проезде к бульвару 96-33, как долго я должен ждать, чтобы он наконец осознал, что я мерзну без его рук на своем теле ночью. Зачем вообще тогда приглашать к себе в кровать, если мое место изначально было обозначено ковриком у входной двери...

— Питер, поверь, он бы никогда не позволил тебе так плохо о нем думать, он не сухой внутри, в нем пылают чувства, которые разогревают его кровь. Он любит твое сердце, ведь кроме тебя у него никого не осталось, ты же так был очарован им, что сейчас тебя не устраивает?

Питер вытер рукавом слезы, видя, как те застывают корочкой на пальто. Снег повалил в ту минуту, когда огни вечернего Куинса начали зажигаться. Он задумался о том, насколько долго они пробыли на улице, что сейчас совсем стемнело, а холод вобрал в себя новые силы, раздувая леденящий стон по улицам и паркам.

— Я и сейчас болею им. Помилуй Господь, я все еще болею им. Я никогда не чувствовал подобного; когда кажется, что ты живешь только для него, когда верится в счастливое будущее от единого его вздоха. А какой он прекрасный без всего этого тряпья...

— Питер, не здесь... – она спустилась своими оледеневшими ладонями к его горячим кистям.

— Ему сорок три, Мишель.

— Любви все равно, друг мой.

— Я поражен его преданностью мне, его чуткостью, но иногда я понимаю, что мы скрыты от внешнего мира. Иногда мне кажется, что наш союз не поддержал бы никто. Даже сама Мадонна, если бы узнала об этом.

— Уверяю тебя, она знает о вашей любви. И она счастлива, что в мире еще осталась такая любовь, как у вас. Подумай только, – она ловко подбирает из-под шапки юноши выбившиеся прядки, заводя их за ушко и поправляя попутно его шарф, все так же скрывающий последствие сладких поцелуев Энтони.

Паркер привычно для него улыбается, не оголив зубы. Он вдыхает холодный воздух улицы, рассматривая перед собой застланное льдом озерцо и ряд облетевших каштанов. Питер успокаивается от этого безветрия, от легкого шума моторов машин и стука каблуков тех статных девиц, что залезают на колени своих кавалеров чуть ли не на сиденьях самых дорогих автомобилей последних марок. Питер живет мыслями о Тони, закрывает глаза и представляет его рядом; его дыхание совсем близко, он слышит его глоток слюны, ощущает движение бугорка кадыка на выраженной шее. Запах лаванды, меда и самого обычного мыла делают его руки незабываемо гладкими и пахнущими так нежно, так мягко и, на редкость, женственно. Ему хочется протянуть руки к его нареченному, прижаться к его губам своими губами и повалить на матрац, прижимая своим же телом к шелковому ложе.

Мишель забывает все, о чем могла думать до этого. Перед ней стоял Энтони Старк, одетый в серое пальто, гармонично сочетающееся с теплым шарфом болотного цвета. Питер невольно открывает глаза, когда замечает, что руки девушки покинули его.

— Боже мой. – Тихо говорит она, закрывая рот своей рукой. — Живой. Можно Вас коснуться? Я никогда не была так уверена, как сейчас, Питер не врал мне про Вас, сэр... – Мишель влюбленным взглядом оглядела мужчину.

— Чудесно, милая. Можем договориться?

— Безусловно, Мистер Старк. – Питер поежился от произнесенных слов, ощущая, как внутри неприятно кольнуло.

— Отдай мне этот антиквариат и получишь конфетку, хорошо? – он кивает в сторону досье. Она незамедлительно хватает его и отдает брюнету, пока тот протягивает ей чек. Мишель восторгается от выписанной им суммы для нее, но чек отдавать обратно она была не намерена. Джонс улыбается Питеру, по-дружески похлопав его по плечу.

— Твой папочка такой щедрый. Береги себя, мелкий, – она исчезла так же быстро, как и появилась в его жизни. Старк прекрасно выглядел, так, как всегда: его глаза так внушали доверие, он смотрел на Питера с необузданным желанием целовать его прямо на молчаливой улице, прижимать к каменной стене и распалять его желание поддаваться ласкам опытного мужчины за сорок лет. Паркер осторожно встает со своего места, отряхиваясь от налетевшего за шиворот снега. Энтони устало озвучивает свои мысли.

— Мне показалось, что она милая.

— Тебе это показалось. – Резко выдает Питер, смотря на мужчину с пронзительной холодностью. — Зачем ты приехал? Осмеять? Мне не семь лет, я сам могу позвонить шоферу и попросить его о помощи, я знаю о метро, о автобусах, ты просто не понимаешь, что опозорил меня...

Тони нежно притягивает его к себе в руки, соприкасаясь своими губами с его. Мягко, ласково он целует мальчика в самые губы, поглаживая ладонями его порозовевшие щеки. С настоящей любовью, с желанием он спускается к подбородку поцелуями, позже пробираясь к тонкой коже шеи, опаляя ее корячим дыханием на морозе.

— Тони, – шепчет Питер, кладя свои руки на грудь старшего, чуть заметно сжимая его воротник. — Тони, милый Тони...

— Позволь мне забрать тебя домой... хочешь выпить чего-нибудь?

Юноша находит в мужчине нечто иное. Он ненароком проводит по волосам рукой, желая пробраться за шляпу, но нечаянно смахивает ее. Обычно она удерживалась обилием волос, аккуратно убранных назад, подобно пучку. Питер замирает, рассматривая в свете уличного белого фонаря относительно короткие волосы Тони. Его пальцы собирают от силы девять сантиметров длины темных прядок, слегка оттягивая их, чтобы убедиться, что волос действительно стало меньше. Паркер позволяет себе любоваться новым образом старшего, пока тот безустанно впивался в его забытый вид взглядом, проникая глубже, будто бы внедряясь в сердце паренька.

— Тебя стригли дома? – непринужденно спрашивает Питер, гладя кончиками пальцев щетину на его лице.

— Если ты не знал, то я стригусь самостоятельно.

Тони стряхивает с себя оцепенение, моментом спасая шляпу от неминуемой порчи в снегу. Домой же они ехали в тишине. Не было за рулем шофера, в этот раз сам Энтони вел машину до самого дома, точно не зная, почему именно этот ресторан полюбился юноше больше всего. От бесконечной дороги парню становилось нехорошо, он назойливо шептал сам себе кривые спасительные слова, умолял себя же не упасть, когда будет выходить из машины. На все это мужчина смотрел взглядом неровным, скорее с толикой волнения, ведь понимал, что одно молчание в автомобиле стоит минутных перепалок пары в доме под ночь. Так и случилось. Только пройдя в их общую комнату, Питер услышал волнующий его щелчок двери. Замок провернулся за ним в три щелчка, он все еще находился в темноте, лишь редкий треск доносился из горящего камина.

— Надо поговорить. – Родной голос раздался где-то позади, пока на тумбочку ставились бокалы и разливался мятный ликер. Энтони зажег свет у постели, позволяя блеклому янтарному свету пролиться на их ложе. Юноша обессилено окунается в мягкое одеяло, с которого была скинута велюровая подстилка лазурного цвета. Питер много раз встречался с таким загадочным и непоколебимым тоном мужчины, что сейчас ему отнюдь не страшно, скорее смешно, чем пугающе. Питер забирает у того ликер, пробуя и слегка давясь им от яркого вкуса мяты во рту.

— Тебе очень идет смена образа. Это правда, Тони! – Паркер отставляет сладость в сторону, сам же заваливается на подушки, чуть сгибая ноги в коленях.

— А я-то думал, что уже слишком стар для перемен.

Питера ощутимо пронзила боль в сердце. Он виновато отвел взгляд, не решаясь вымолвить ни слова. Его подмывало встать на колени перед старшим и извиниться всеми возможными способами, но вряд ли бы так поступил человек, носящий в себе хотя бы немного манер и воспитание. Энтони осушает бокал, чуть видно проводя кончиком языка по сладким губам. Между ними находится поистине острое напряжение. Один, что чувствует вину, сжимается от хищного взгляда на себе, сводя ноги и откидываясь полностью на мягкость кровати, лишь не зная одного – как быть дальше, что делать, если его больно накажут за эту выходку? Второй же спокойно постукивает кончиками длинных пальцев по изголовью постели, выжидая нужного момента, чтобы напасть.

— Ты рассчитывал на мою снисходительность? Если я не дал тебе затрещину в машине, это совершенно не значит, что я забуду о своем желании здесь, прямо сейчас, молодой человек.

Питер пробует унять бушующий шторм на душе старшего, меняя свое положение на матраце. Он садится на свои колени, незаметно стягивая уголок бордовой кофты вниз, чтобы открыть покатое плечико. Тони смягчается не от вида распутного юнца у своих ног, а оттого, что на шее стала виднеться серебряная цепочка с православным крестиком. Карие глаза замирают на небольшой детали у ключиц, что редко показывается из-за мелкой вязки свитерка. Руки мужчины оказываются у шеи юноши, мягко проходя по выступающим косточкам, обтянутые будто бы белой кожей, вовсе неживой или здоровой. Мальчик мог бы разыграть в саду для детей сценку с Белоснежкой, только злой мачехой оказался бы сам Энтони Старк. Энтони берет на пальцы металлический крестик, проворачивая его и читая слова «Спаси и Сохрани» на задней стороне. У Питера так сильно бьется сердце, так ощутимо стучит от неистового страха, впивающегося в него и разливающегося по его венам. Тони находится с ним почти на одной линии, рассматривая невинное существо настолько пристально, что от подобного у того самого захватывает дух. Питер раскрыл сам себя явно в нужный момент, но теперь ему придется потрудиться защититься и поставить все домыслы нареченного в забытое время. Каждый вдох мальчика доказывает брюнету его подчинение, каждый взгляд, соприкоснувшись с его взглядом, живой и пылкий, горящий ярким подростковым пламенем любви и болезни. Он болеет им.

— Ты знаешь русский язык? – резко выводит Питер, рассматривая рельефы мышц под белой рубашкой в мелкую точку. Он накрывает своими ладонями чужие, поглаживая, словно успокаивая своим трепетом.

— Ты православный? Как это вышло? – тот ищет утешение в руках Тони, придвигаясь к нему ближе и целуя точно в горячие, сладкие губы мужчины. Звучание мяты у обоих наполняет поцелуй чем-то необычным, тонким. Кажется, что сердце юноши может остановиться сию минуту же, если они не прекратят так терзать друг друга. Тони поваливает его на одеяло, нависая и устраиваясь лучше между ног младшего, чтобы чувствовать каждое изменение в состоянии любви. Питер шумно дышит под ним, робко дотрагиваясь до медных пуговок на рубашке Энтони.

— Мама была православной, мы молимся Иисусу, не так часто Деве Марии.

— Сейчас тебе молитвы всяко не помогут. Почему я узнаю все в последний момент, Питер? Почему я должен узнавать то, что ты отчасти русский в тот момент, когда я хочу отругать тебя?

— У меня было странное чувство... – мальчик всхлипывает, утыкаясь затылком в изголовье кровати так, что волосы цепляются за незамысловатый готический узор на дереве. — Будто ты знаешь обо мне все это... даже то, что я не коренной американец, но, раз так вышло, да, я британец с русскими корнями, если тебе будет противно касаться меня после этого, то я пойму тебя. И, да, я никогда не поддерживал революцию, я не из розовых, если это так важно для тебя и...

— Маленький, я знал об этом еще задолго до нашей близости. И это не пугает меня ничуть. – Питер растерянно обратил на него взор, смутившись собственной тирады, что только прозвучала на всю их спальню.

— Неловко так.

— Питер, успокойся.

— Мне нравится ванильное мороженое.

— Я знаю это.

— Я обожаю Виталия Бианки, ты читал его рассказы? Хотя бы слышал?

— Питер, я же не полиглот, я знаю только базу русского и...

— Что насчет сливового варенья? Еще черничная жвачка и...

— Клубничный лимонад, Паркер, с чего тебя так понесло?

— Меня понесло? Нет, это ты мне говоришь?

Энтони пошатывается назад, вспоминая, как позволял себе называть Питера «ангелом милосердия». Сейчас же Питер ведет себя открыто дерзко, показывая зубки и увиливая от правил поведения со старшим. Каждый такой вызов откликался Тони безмерным желанием воспитать наглеца ремнем, но сдерживался он знатно. Он уже не может сделать ему больно. Он не сможет выносить его крик и мольбы о пощаде, увы, нет.

— Питер, это запредельная дерзость. – Энтони пробует усмирить молодого человека всеми способами из своей памяти, так как понимал свою вину и тщился зализать все сделанные им раны на душе мальчика. Мужчина нависает над юношеским телом, ставя руки по обе стороны от головы младшего, только бы такая тактика дала свой победный удар, только помогла запугать или сделать невольное подчинение. Питер дышит размеренно, слышно. Кажется, что такие секунды редки и их нужно запоминать от первого момента. Энтони нелюдим, закрыт и холоден практически ко всем, но не к Питеру. Все становились для него безжизненной картиной, с которой можно было в одном направлении поговорить, но не более того. Питер Паркер отдает больше, чем получает, тем самым распаляя чувство нужности Тони сильнее и сильнее.

Паркер потихоньку успокаивается, волей своей, разводя ноги и позволяя старшему уткнуться коленом точно в промежность, прильнув совсем близко, создавая несколько пугающую близость и родство. Пальцами Питер дотрагивается до воротничка домашней рубашки нареченного, рассматривая вышитые ландыши на ткани.

— Можно? – несвойственно ему, мальчик спрашивает нечто неопределенное и ненужное. Мужчина уверенно кивает, следя за тем, что собиралась делать его любовь.

Чуть длинными, белыми ноготками юнец вытягивает пуговки из прорезей, пристально следя за открывающемся ему видом прекрасного тела будущего супруга. Мальчик фокусирует зрение только на широкой груди Энтони, дрожащими кончиками пальцев касаясь горячей, гладкой кожи, что казалась ему слегка смуглой под, желточного оттенка, светом лампы. Питер расстегивает последние медные пуговицы и помогает тому снять с себя рубашку, откинув ее на край кровати. Стук сердца слышится слишком громко, на глазах проступают знакомые слезинки, пока с юноши снимают бордовый свитер. Питер шумно вдыхает запах мятного ликера повторно, потому что ему снова дают подкрепиться жидкостью с бокала Энтони. Он из принципа допивает остаток с той стороны, с которой пил мужчина, очередной раз доказывая, что брезговать здесь – сущая неуважительность и глупость. Питер нечаянно роняет бокал на свою грудь, позволив алкоголю разлиться и запачкать его молочную кожу. Липкими пальцами он все еще трогал твердость мышц любимого, поражаясь самому себе, что так развязно себя ведет после той минуты, в которую собирался влить все свое недовольство, все свои выпады и брань. Он скользит ногтями до ремешка на брюках, замечая, что последний редко дернулся под ласками, перехватывая руку и заводя ее над головой, прижав к подушкам. Губы приникли к влажной коже груди, начиная оставлять видные укусы и отметины после слизанного с нее ликера. Юноша дергается под крепким телом, силясь увильнуть, спрятаться под одеялом, но это невозможно. Каждый новый поцелуй вынуждал его поддаваться и раскрывать свои чувства с большей жаждой в ласках, с большим желанием поддаваться и излиться в последствии приторного поцелуя. Алые губы Старка обхватывают сладкую бусину, облизывая ореол и втягивая его под юркий язык, на что юноша всхлипывает и мечется на постели, взывая к себе Энтони на помощь, на спасение от воздержания своей потребности.

Мятущийся Питер Паркер скулит от нежности, столь долгого единения с мужчиной. Карие глаза стали поистине темными, как печной уголь, они давали понять, что близость неизбежна, что он возжелал быть едиными целым со старшим и хочет этого каждый божий день. Питер устал, устал бороться за свое счастье и хочет отдохнуть в руках Тони, желает его ощутить настолько близко, насколько это возможно. Они пропахли мятой, испарина смешалась с остатками ликера на груди шатена, пока хозяин дома неистово нацеловывал каждый изгиб тела молодого человека. Они не смели думать, что это запретно, здесь не было ничего предосудительного, их отношения давно стали чем-то новым, но не из ряда вон выходящем. Тони просто выбрал себе спутника, он просто запятнал Питера Паркера.

— Поцелуй меня, пожалуйста, поцелуй меня...

Питер стонет в поцелуе, наконец дожидаясь желанной секунды. Мужчина расстегивает его домашние штаны, пробуя подобраться к гладкому лобку, чуть тронутому тонкими волосками. Тот нехотя отрывается от манящих губ, последний раз ощущая язык Энтони под своим.

— Нужно в душ, пойдем со мной, – будто бы умоляющим взглядом младший пронзает любимого, сжимая в своей руке ладонь Тони. Тот, словно ответом, оставляет след от поцелуя у кадыка, заслышав знакомый скулеж и ощутимый мандраж.

Тони замирает на мгновение, когда замечает у остатков ликера в хрустале кипу бумаг о его отце и всей организации. Он задерживается взглядом на всем этом барахле, последний раз решая для себя, что будет тщательнее скрывать от ребенка прошлое его семьи.

— Иди в ванную комнату, я сейчас подойду. – Просит Тони, проводя ладонью по шелковым волосам мальчика.

— Обещай, что придешь. – Во взгляде читалась искреннее волнение и любовная примесь подчинения, он послушно встает, чувствуя, как мужчина сжимает его талию и целует тазобедренную косточку, ощутимо прикусывая ее.

— Буквально минута, маленький.

Он остается один, и пока время начало отсчет минуты, в руки Энтони берет всю ту же ненавистную ему папку, швырнув ее позже в пламя камина.