37!
У Питера не было сомнений по поводу того, что его вспышка в разгар близости с Тони являлась ничем иным как будущее. Смутное, неточное, но будущее. Все следующее утро тот не мог прийти в себя и успокоить разыгравшееся воображение. Локи бы точно смог помочь и объяснить все эти перемены в его голове, но Энтони... Нет, он ему просто не даст увидеться с тем на этой неделе. Впереди пару ждали выходные и долгожданное приближение прохладного ноября. Совсем скоро должен был наступить Новый год, а самое главное – Рождество. Питеру было так сладко от представлений готовки вкусных блюд, теплых пледов и горячего шоколада. Он был не из современного мира, вернее – не был современным совсем. Ему больше было по душе пересмотреть старые фильмы конца семидесятых годов, чем идти на новые работы почти неизвестных ему режиссеров.
После неспокойной ночи, совсем ранним и холодным утром Питер проснулся первым в доме. Ни Хэпии, ни камердинер Энтони Старка не имел понятия об этом. Он лишь приоткрыл свои глаза в полутемной комнате, в которую из-за штор так и норовили выплеснуться первые лучи осеннего солнца. Всю ночь шел беспрерывный дождь, неугомонно будя всех и каждого в ближайших домах своим шумом. Оттого сейчас воздух в пригороде был тяжелым и прохладным, а ежели выйти на улицу без перчаток – будет неизбежное обморожение. Питер был полностью солидарен с Тони по поводу теплой одежды, хоть и раньше всегда срывал со своей головы теплые шапки и выкидывал в комод шерстяные варежки, с грохотом выбегая на улицу и начиная играться в снежки с ребятами. Сейчас же парень усмирился, прочувствовав пользу от теплых пальто и меховых перчаток с узорчатой вышивкой. Как ему хотелось выйти на крыльцо их дома и вдохнуть морозный воздух, так хотелось долгожданного снега на жухлой траве и песчаных дорожках.
От прохлады с окна Паркер чуть поежился, чувствуя легкое смущение от касаний руки Тони его нагого тела. Нежная, словно бархатная кожа воспринимала любые ласки очень тонко, сразу же покрываясь ощутимой рябью то ли от холода, то ли от приятности. Мальчик переворачивается на спину, потягиваясь. Его счастье скоротечно. Он резко хватается за голову, сжимая волосы у затылка. Его сердце забилось в грудной клетке сильнее, создавая трудности в обычном дыхании. И это было невозможно предотвратить или же помешать такой реакции на перемены. Ему срочно нужно уйти к Лафейсону за помощью, но если Тони узнает... Каков будет масштаб его гнева, сколько колких слов он наговорит парню, а на утро даже не вспомнит о них. Нет, Питер способен терпеть многое, в ближайшее время нужно уладить проблемы с их провалом конспирации, нужно любыми способами придумать четкий ответ на каждый новый вопрос в его сторону. И он встает. Да, чуть покачиваясь, все же силясь сделать все крайне тихо, дабы не разбудить старшего. Питер берется за ручку ящика, в котором отчасти была его одежда. В комнате Энтони нет его вещей, но есть некоторое исключение в виде белья и халатиков. Как же давно он не надевал на себя кружевное чудо с непередаваемой прохладой из-за шелковых вставок. На нем сейчас был нежно-кремового цвета халатик из чистого шелка, имеющий на себе чудные завитки, что больше походили на вьюнки, росшие на каменных колоннах их дома в летнюю пору. Рукава еле доходили до локтей, заканчивались они белоснежной кружевной каймой. Завязанный на пояске кокетливый бантик делал весь вид слишком умилительным, даже проскальзывала мысль о детскости всего этого образа, но нет. Питер был уверен, что выглядит очень хорошо, хорошо настолько, что Мистеру Старку непременно понравится.
Кружевное белье нежно-персикового оттенка было чуть видно сквозь тонкую ткань халата, пока складки шелка струились вокруг тела юноши. Он ищет на полках с выпечкой вчерашний белый хлеб, желая сделать тосты и растопить на горячем хлебе кусочки сливочного масла. Питер подкручивает на радиоприемнике небольшое колесико, перемещая красную стрелку на станцию с классической музыкой, после же полностью отдаваясь процессу готовки завтрака. Американцы привыкли пить с утра апельсиновый сок, вприкуску кладя себе в рот тосты с сыром или ветчиной. А Питер же был точным англичанином, предпочитая сокам и хлебу вареные яйца и теплый, свежезаваренный чай.
На кухне была прекрасная теплая атмосфера, пока за окном посвистывал северный ветер. Питер помнит, как когда-то, в один из дней Энтони предложил ему украсить дом так, как тот этого захочет. Теперь же их дом невозможно было отличить от любого дома в Англии в двадцатом веке. Ажурные скатерти на столах, почти каждый уголок их дома занимали живые цветы, переплетенные вместе с сухими, полевыми колосками пшеницы. Кафель они сменили на паркет, заменили холодные и мертвенно белые лампы у потолков на теплые торшеры в готическом стиле; каждый торшер выглядел превосходно, изумляя своей неповторимостью и красотой. Словом, их особняк ожил и был точно не таким, как всех. И люди в этом доме были другими, не такими, как все.
Юноша ставит на стол две тарелки с тостами, подкладывая под каждую салфетки, затем тряпочные салфетки на колени. Поставлены подставки для яиц и столовые приборы. Послышался громкий хлопок двери, и кажется, что это Тони. Питер радостно подпрыгивает на месте, вслух нечаянно хихикнув от предстоящей встречи с его любимым человеком. Он уже хочет выйти из кухни в коридор, но его ноги сами останавливаются при виде Хэппи. Мужчина оценивающим взглядом оглядывает Паркера, задерживаясь на стройных ножках. Тот замечает этот хищный взгляд, поспешно беря со стола полотенце для рук, так безуспешно пытаясь прикрыться. В этот же момент на кухню приходит Энтони, не понимая точно, что же происходит в его доме столь ранним утром. Он устремляет свой злобный взгляд на мужчину напротив него, мысленно умоляя его покинуть коридор и не вмешиваться в их будущую дискуссию. Пока что все шло неестественно гладко; тихое утро и милый наряд Питера должен был точно порадовать Энтони, но как все быстро потеряло тот настрой, превращаясь в нечто абсурдное и неприличное.
— Завтрак на двоих, я правильно понимаю? Еще в таком виде, Питер. – Тони находит на юношу, с каждым новым шагом вынуждая последнего пятиться к кухонному гарнитуру. Паркер встает на свою защиту, отбрасывая полотенце на стол.
— Я лишь хотел сделать Вам приятно, а Ваши домыслы мне вовсе не нужны.
— Похвально, что научился мне ответы выдавать, – беспристрастно говорит мужчина, все так же сдерживая внутреннюю злость в себе. — Я лишь хочу удостовериться, что ты не каждому второму показываешь себя так... – Энтони несильно прижимает младшего к столешнице, ставя свое колено между ног мальчика. — Так открыто.
Голос Тони некогда отдался глухим эхом в голове Питера, будто говоря ему о том, что зря он в принципе затеял эту сцену. Голос перерос из грубого и едкого в нежный и, до крайности любящий. Обуздать его в залитом гневе невозможно, себе дороже, да и дело это вряд ли принесло бы долгожданного реванша или белого флага. Тони всегда оказывается прав в споре, ведет себя морозно, готовый лишь фразой уничтожить своего врага, а Питер... разве он готов идти на очередной бой с ним? Он первым сдастся, лишь бы сохранить и свои нервы, и нервы Мистера Старка.
Кисть брюнета осознанно накрывает шелковую ткань в районе паха юноши, так ощутимо надавливая на очертания мужского естества. Шатен испуганно оглядывает коридор, не видя в нем шафера. Старший нетерпеливо прижимает его, легко толкнув того своим органом под тканью брюк. Крупное естество соприкасается с органом мальчика, вырывая тем самым из него сломленный стон, на что Старк лишь хищно улыбнулся, припадая к коже у ключиц.
— Нельзя, здесь нельзя, – словно в бреду лепечет Питер, — я лишь ждал Вас, хотел порадовать, а Вы так грубо... Тони, нет, – он заметно краснеет, почувствовав, как его бантик развязали и спустили на пол вместе с халатом.
— Назови меня подонком, Питер. Я совсем из ума выжил, если сумел подумать о тебе такое, – в этих словах не было правды. Паркер слишком долго прожил с этим мужчиной, и чтоб не видеть очевидного – нет, он не из тех, кто слепо любит и слеп в самом браке. Пусть, их союз не являлся браком, но чувства были точно такими же, как и у обрученных. А может, даже крепче и сильнее. Он вздрагивает от плотного кольца из пальцев на своем естестве, на что реагирует быстро, цепляясь за руку мужчины и не давая ему начать движения.
— Тебе было мало вчерашнего, я прав? – голос слышно подрагивает, Питер не может позволить ему так просто воспользоваться им, так тем более еще и в такое раннее время. Тот же Хэппи мог прийти с вопросом к Тони, но он непоколебим. Он подсаживает его на столешницу, начиная делать донельзя плавные и осторожные движения. Юноша прикусывает язык, старательно подавляя развратные картинки в своей же голове. Вид твердого органа совсем рядом с его губами, этот пресноватый вкус и желание получить больше. Он сдерживается слишком хорошо, пока Энтони замечает за ним несвойственную тому молчаливость. Ему наскучивает играть одному, позже его терпению приходит конец. Мужчина подсаживает мальчика к себе так, чтобы он обхватил его ногами сзади.
— Тони, нет, я прошу тебя, – кареглазого опрокидывают на серый диван в холле, позже с мебели скидывают ненужные в данный час декоративные подушки с вышивкой цветов. Мальчик сразу же пытается выползти из-под тяжелого тела, что навалилось сверху, не давая ему шанса на побег, но он пытается. Нет, у Паркера нет неприязни к Тони, нет чувств тех, что несут в себе нелюбовь. Он безмерно и крепко любит его. Настолько сильно и крепко, настолько беспрестанно юноша твердит ему о своих любовных увлечениях, что Старку достаточно лишь уловить в глазах того желание поцеловать – он сразу же берет над ним контроль. Пока малец так унизительно сводит ноги, пока его насильно заставляют расслабляться и поверить, что можно, что сейчас им можно это. Тони плевать, плевать было на все и на всех. Если он хочет его сейчас, в пустом доме без единой души, значит так надо, а кто вошел – его точно сюда не приглашали.
— Тише, я же с тобой, что нам еще нужно? – Питер совсем рядом с его лицом, он не отвечает, утопая в темноте глаз напротив. Его привлекало все в этом человеке; его твердость характера, он респектабельный, чудесный мужчина с самым любящим и открытым сердцем. Но, увы, это сердце открыто только для Питера, для остальных оно прочно заперто и заморожено. Без шанса, любые статные особы могли побороться за состояние Энтони, за его место рядом, но... Как бы не пытались, сколько бы лет не теряли – все тщетно. В глазах таилось необузданное желание овладеть юношей вновь и вновь, заставить его верить тому с каждым разом все сильнее и наконец доказать, что любое решение или поступок Тони – отнюдь не вздор и не глупости. Брюнет наслаждается изменениями в поведении младшего, ведет себя тише, если последний начинает подчиняться и укладываться под него самостоятельно. Тони знает наперед, что шатену нужно чуть больше двух минут, чтобы привыкнуть к месту их близости. Каждый такой спонтанный рывок хозяина дома сковывал Питера до ненужной зажатости и потери любого желания. Слишком рискованно было таким образом играться с мальчиком, но сейчас ему было необходимо повторить прошедшие часы ночи.
Паркер помогает мужчине снять с себя рубашку, отбрасывая ее на небольшой коврик. Он ненароком заглядывается на черную бирку у воротничка одежды. На черной полоске белыми буквами было вышито «Enrico Mandelli», что лишь рассмешило мальчика. Даже домашняя одежда была от дорогого производителя. Тони пользуется моментом, сразу припадая горячими губами к губам юноши, целуя так нежно и настойчиво. Так привык, так хочет спрятать Питера ото всех, видеть его только рядом с собой.
— Помогите мне. – Парень чуть приподнимается, позволяя чужим рукам снять с него кружевное белье и отшвырнуть его куда подальше. Уже с первых секунд свободы для Старка тот не может сдержать себя, притянув тело ближе к изнывающему и просящему внимания органу. Кареглазый выдыхает, вплетая свои пальцы в волосы старшего, чуть больно их оттягивая и наслаждаясь слышным ему шипением со стороны темноволосого. Он делает все как нельзя осторожно, подготавливает его совсем недолго, зная, что излишние действия после бурной ночи будут бессмысленными. Он доводит его до исступления, вынуждая забыться и отбросить все ненужные тому мысли. Он падет, смея безотрывно восхищаться видом своего мужчины, любовно целовать его в уголки губ, прикусывая нижнюю ради разбавления серости.
— Я прошу тебя, – Тони входит без каких-либо предупреждений, выбивая из Паркера оглушительный вскрик. Тело слишком чувствительно, Питер слишком чувствителен именно сейчас. Он ровно двигается в узости, сдерживая стоны от непередаваемого удовольствия все хуже. Изредка тот мог себе позволить приглушенно застонать, но не как юноша, ему не дали бы права на распущенность свои собственные принципы.
— Питер, переходи на «Ты», – Паркер неосознанно царапает отросшими ноготками широкую спину старшего, догадываясь, что за подобные выходки ему потом придется получить сполна. Ему хочется кивнуть, но глубокие толчки не дают вздохнуть, и только через мгновение мальчик стонет, умудряясь ненароком сжать плечо Тони пальцами настолько сильно, что Старк просто будет вынужден потом отругать его за развязное поведение. Каждый новый толчок приходится точно по комочку нервов, доставляя юноше настолько горячее удовольствие. Оно растекается по телу, завязывается чуть ниже живота и пульсирует, требуя мышцы прохода сильно сжиматься даже после приказов Тони этого не делать. Брюнет дотрагивается до парня внизу, с небольшим усилием надавливая и проводя по аккуратному органу, слыша положительный лепет и бессвязные слова. Тони кажется, что вводить младшего в такое состояние – сродни насилию. Юнец чертыхается, пока его руки были заняты сжиманием чего угодно, лишь бы не тела Энтони, иначе за выступившие синяки ему будет настолько стыдно, что вряд ли тот осилит выйти после содеянного из комнаты. А пока он в прострации; ничего не видит перед собой, лишь чувствует родную близость, приятное, обжигающее дыхание на его ключицах, легкие укусы. Он хотел бы отблагодарить Энтони за новые метки на его шее, но сейчас он всяко говорит «спасибо» своим телом.
— Я люблю тебя, – шепчет Паркер, вновь зарываясь пальцами в отросшие, темные волосы Энтони, пока тот теряет над собой последние признаки контроля, прикусывая покрытые нежной корочкой вчерашние ранки, пробуя горячую кровь, слизывая и засасывая то место, откуда выступали капли. Шатен всхлипывает, позволяя ему все, разрешая любую глупость, лишь бы он успокоился и дал ему излиться. Кареглазый не ищет спасения в руках этого человека, он только сжимает зубы сильнее, стараясь не выдавать новые острые уколы в кожу. Это не его слезы, он должен терпеть. Пальцы плотно стиснуты на стволе, мешая ему наконец отпустить все напряжение. Глаза мужчины слишком непроглядные, темные и бездонные. Без того темную радужку заполнил мрак зрачка, после чего Питеру уже было неясно – кто перед ним, чего хочет и когда это божество остановится и соблаговолит, освободив юнца от ожидания. Словно тот прочитал его мысли, пальцы размыкаются на естестве, разрешая белесой жидкости выплеснуться и испачкать дорогое покрывало, стекая с живота мальчика. Уже сейчас Тони отпускает приступ зверства, он перестает терзать и без того изувеченную кожу своего любимого, чувствуя, как свое семя растекается внутри подростка, делая последнему яркое напоминания о том, чей он, кому принадлежит и от кого уже уйти будет невозможно.
После этого сумбура Энтони сваливается рядом, замечая, как младший осторожно придвигает ноги к себе, все еще оставаясь с чуть разведенными коленями. Брюнет окончательно приходит в себя после осознания того, что же он все-таки натворил. Его окончательно сорвало после месячного перерыва с Питером, но чтобы так. Он привстает на локтях, рассматривая весь тот ужас, что сотворил самостоятельно; вся шея юноши была изуродована. Кончиками пальцев Тони дотрагивается до истерзанной кожи, до воспаленных ранок, что уже не кажутся затянувшимися. Ему не передать той боли и сожаления, что он чувствовал, не рассказать словами то, как теперь он виноват, как сожалеет о содеянном им ужасе. Старку тяжело смотреть на разбитую любовь, как его счастье сейчас робко сдвигает ноги вместе, пробуя перевернуть на живот.
— Питер... – мужчина поспешно одевается, позже помогая парню лечь так, чтобы все напряжение в теле стало минимальным. — Питер, я не могу поверить, что сделал с тобой это...
— В-Все хорошо, М-Мистер... Старк, – он смотрит на старшего любовным взглядом, кротко кивнув самому себе из-за ошибки в обращении, — Тони, все хорошо.
— Твоя шея, она вся в кровоподтеках, Питер! Питер, ты обязан был меня остановить, почему же ты...
— Мне нравится это. Не то, что я теперь похож на того, кто упал в кусты шиповника, а то, что ты насытился мной.
— Питер, я не из клана вампиров, я не питаюсь кровью, мне нужно было врезать за распущенность! – Старк качает головой, замечая легкие судороги у Паркера.
— Я бы был не против иметь в мужьях вампира, – Питер по-детски смеется, утыкаясь носом в подушки. Тони уже хотел огрызнуться, но не сумел. Его кардинально заставили забыть обо всех иных проблемах, даже о своей буйности с мальчиком после такой шутки. Его молчание вынудило Питера поднять глаза на мужчину и, с робостью задать вопрос.
— Все хорошо?
Брюнет не ответил на вопрос, лишь только качнул головой на голос Паркера, растворяясь в видимой только ему дымке. Тони не может спокойно воспринимать подобные игры за правду, но что нужно говорить после таких фраз? Питер подает все признаки того, что он взрослеет, что в его голове все меньше ветра, все больше вразумительных действий и нужных слов. Энтони еще не привык к быстрому течению времени, что так неумолимо стремилось куда-то вдаль, даже не рассчитывая останавливаться по просьбе людей. Сейчас же все становится ясным и понятным, Питер не играет. Он бы никогда не играл с Тони в подобное.
— Питер, я принесу тебе одежду. – Старк отвечает морозным тоном, вставая с дивана. — И, да, мне нужно уехать сегодня на пару часов. Я куплю что-нибудь заживляющее, тебе нужно восстановиться.
А Питер не знал ответов на все слова мужчины. Ему оставалось только смирно сидеть в холле и рассматривать настенные картины, обдумывая свои слова ранее. Чем он задел его, и как теперь смотреть друг другу в глаза, если все стало таким напряженным после глупых шуток? Может, да, он не шутил на все проценты, вероятно, ему самому уже хотелось почувствовать себя не «бумажным мальчиком», а тем, кто будет иметь двойную фамилию. Тем, кто станет пить чай в тенистом углу их сада так, будто это было ему обещано Мадонной. Смотреть на жизнь так, словно ему обещали это кольцо на пальце.
---
На Питере светло-серый джемпер, идеально сочетающийся с зауженными брюками бежевого оттенка. Он доедает оставшийся завтрак, редко встречаясь с мрачным взглядом напротив себя. Энтони допил свой чай и выходит из-за стола, но оказывается остановленным голосом Паркера.
— Тони, мне жаль, если на тебя так скоро обрушилась вся правда обо мне.
— Правда? – не выдерживает тот, оставляя фарфоровые чашки в раковине. — Я надеялся, что это поветрие пройдет быстрее. – Шатен относит свою тарелку ко всей грязной посуде, рассматривая маску Энтони. Он не верит ему, знает, что мужчина не может быть таким хладным рядом с ним.
— Я лишь хочу для нас счастья.
Тони ломает свою неприступность от формы «нас», позволив себе прикоснуться к повреждениям на шее. Пальцами он гладит разорванную кожу, молясь всем святым о скорейшем заживлении его бездумности. Ему приходится сберечь свой голос, чувствуя себя как никогда непривычно.
— Питер, люди не воспримут нас как адекватных. Они надумают обо мне черти что, а о тебе и подавно.
— Умоляю тебя, – на Старка такие слова действуют неоднозначно; он сразу идет на грубость, внутренне понимая, что ведет себя по-свински.
— Вставать на колени здесь бессмысленно. Брак замарает мое привилегированное положение.
Юноша обомлел, силясь не вспыхнуть от сказанного.
— Ты предпочитаешь свое место на работе мне? Сколько ты выпил? Сколько же Вы выпили, сэр.
— Питер, я просил на «Ты».
— Мне сейчас настолько наплевать на Ваши просьбы, Энтони. Какой же Вы сноб. – Юнец хочет упасть на колени и дать волю своим эмоциям, но молчит. Молчит, мужественно подняв голову и не выдавая своего слабого состояния.
— Я реалист, милый. А молодым этого качества зачастую не хватает.
Питер уходит без колкого ответа на заумные выводы Тони. Он отправляется в кабинет старшего, где берет платиновую карточку его близкого человека. Уже в прихожей он надевает на ноги кожаные броги, завершая образ повязанным на шее кашемировым шарфом в крупную клетку. Когда на черном пальто-дафлкоте остаются две последние петлицы без застежки, его настигает взор с явным укором из-за угла. Брюнет подходит к мальчику, желая помочь, но тот отводит от себя руку помощи, лишь фыркнув в знак того, что он сам может справиться с одеждой и камердинер ему совсем ни к чему.
— Куда ты, скажи на милость? – Энтони возжелал поцеловать его в щеку, но и этого тот ему не дает сделать, увернувшись и беря с деревянного столика у двери ключи от дома и мужскую сумку через плечо.
— Питер, возьми перчатки, прошу тебя. – Юноша замирает ради своего же блага, улыбаясь и беря из родных рук точно не свои перчатки, — они теплее твоих, прошу, на улице не так тепло. – Опережает с ответом на не озвученный вопрос Энтони.
— Не расстилайся передо мной.
— С каких пор ты стал таким развязным?
— У меня тоже есть чувства, я не хочу до конца своих дней приходиться тебе сыном. – Питер с необъятной печалью говорит эти слова Тони, последний раз оглядывая того в неярком свете торшера у двери.
— Я заеду в магазин за шляпой, помнится, ты хотел, чтобы я носил их. Потом за вином. Я взял твою карту, чтобы на кассе они точно пробили мне алкоголь. А ты иди по своим делам, купи мне мазь, ведь для тебя не сдержать слово – табу.
Старк мог поклясться, что сходит с ума от взросления Питера. В его доме никто и никогда не командовал им, тем более так ловко и чудесно. Перед ним закрывается дверь, но за несколько секунд он замечает на лице мальчишки яркую улыбку. Она греет его самыми холодными вечерами осени, и будет греть еще очень долго. До мраморной плиты, вероятно. Как же иначе? Тони следит за ним из панорамного окна на втором этаже в его кабинете, наблюдая за тем, в какую машину садится его мальчик. Паркер встречается с рассеянным взглядом мужчины, тотчас помахав ему у автомобиля. Без шуток или заигрываний, он прощается с ним ненадолго. Машина съезжает с парковки, проезжая под аркой с открытыми решетчатыми воротами. Младший знает, что Старк обыденно сказал сейчас ему «береги себя», он мог бы поставить на свою правоту несколько долларов. Он знает, что Тони желает ему только счастья, как и он ему. Так что же останавливает его в таком непростом решении?
Парень здоровается с шофером, спросив имя темноволосого молодого человека за рулем.
— Я Гарри, меня взяли на эту должность месяц назад. Пока все устраивает, Мистер Паркер.
— Гарри, можешь звать меня по имени, я не настолько придерживаюсь правил, нежели мой опекун.
— Так он не Ваш муж? – юноша давится воздухом, наскоро пристегиваясь на заднем сиденье.
— Ах, если бы был мужем. Ты словно мои мысли читаешь, Гарри.
— Постараюсь следить за языком.
Шатен видит главную дорогу пока ищет в своей сумке белые провода. «Чудно», подумал он, осознав, что забыл наушники дома. Он чуть наклоняется к водителю, чем несильно напугал его.
— Ох, Гарри, могли бы мы договориться на станцию радио? Если это возможно, хорошо? – шафер старается не отвлекаться от дороги, но все же обращая внимание на красоту и открытость Питера.
— Как Вам угодно, Мистер Паркер, Ваши предпочтения? – Питер чуть ломается, улыбаясь самому себе.
— Голос Ирландии, если ты меня понял.
— Так бы и сказали, что хотите Найла Хорана послушать, – смеется водитель, замечая усмешку со стороны пассажирских кресел. Кажется, у Питера пополняется список друзей.
А дорога оказывается спокойной. На телефон юноше приходит три сообщения от Тони, на что он лишь медленно открывает каждое, вчитываясь в буквы на экране.
«Питер, купи сахарной пудры, пожалуйста»
«Пит, прошу, напиши мне, как поедешь обратно»
«Забудь, я заберу тебя из магазина в три часа дня»
На последние слова кареглазый только может улыбнуться, отправив короткое «не спеши, я могу задержаться, пап».
По случаю знакомства с его новым шафером, он решает сводить его с собой, дабы тот смог помочь ему с выбором шляпы. Вокруг Питера витали тысячи вопросов от этого юноши, сотни фраз и бесчисленное множество восхищенных вздохов. Самый дорогой магазин, самые дорогие костюмы, брюки, часы и, конечно же, головные уборы для мужчин. Паркер был рожден совсем в небогатой семье, его воспоминания ограничивались лишь парой помещений с подержанной одеждой. Ему никогда не казалось, что носить не новую одежду – постыдно. Ее можно было постирать и выгладить так, что никто бы не догадался откуда она и сколько ей лет. Сейчас же все остается неизменным. Только для справки он сейчас ищет взглядом на полках хорошую мужскую шляпу по достойной цене. Руки проходятся по лакированному дереву, беря с полки кепку-коппола, сразу надевая ее на голову, демонстрируя свой вид шаферу. Тот лишь кивает, стараясь не смотреть на глянцевые ценники под каждой моделью. Питеру отрадно, что он не один и может поговорить о любой глупости с этим парнем. Но, каждый новый час в магазинах сулил ему выступающей на лбу испариной. Стоило бы снять надоевший теплый шарф, но таким образом он молча закричит всем прохожим о том, что его сегодня истерзали в прямом смысле; вся шея была покрыта затянувшимися ранками и корочками на старых красных линиях у косточек ключиц, что у большинства вызовет беспокойство и страх за мальчика.
А пока тому приходится выживать в персональной парилке, каждые пять минут вытирая рукавом пот с лица. Внизу, в отделах с продуктами ему пришлось остаться одному, освободив шофера и дав ему отгул из-за скорого прибытия Тони. Увы, некоторые вещи должны оказаться за кадром, даже Гарри лучше не знать о том месте, куда его сейчас понесут ноги. Черные бархатные шторы висят по бокам дорогого магазина женского кружевного белья. Питер осторожно входит в небольшое помещение, замечая на себе жгучие взгляды консультанток. Одна из них еле слышно говорит что-то напыщенной блондинке, и та, уже собрав весь свой словарный запас, пошла к мальчику, даже не удивившись столь юному созданию именно в этом месте. Чаще всего юноша покупал все на Интернет-сайтах, но сейчас ему нужно было сделать все без лишних глаз.
— Вам помочь определиться с выбором? Я Кора, – Паркер почти не вслушивается в ее сладкий голосок, лишь кивает, проходя по рядам, спиной ощущая преследование взором. Он отходит от девушек чуть дальше, туда, где нет даже покупателей, и остается в укромном уголке, рассматривая аккуратное ажурное белье с незамысловатыми узорами. Его глаза останавливаются на манекене с белоснежным халатом-кимоно свободного силуэта из плотного кружева. Паркер проверяет, что он здесь один, и дотрагивается до атласного пояска, развязывая его на талии и смотря под кружевными потоками мягкий корсет нежно-лимонного оттенка, больше сравнимый с пастельными мелками. По бокам стремятся к ажурной оборочке линии белого кружева, распускаясь и обрамляя место талии так, словно формируя пояс. От корсета идут подвязки к чулкам.
Нет, он мог бы назвать себя извращенным для полноты картины, но сейчас это было бы неуместным, ведь только такой «невестой» Питер мог себя показать Старку. Добиваться своего он умел еще с детства, он знал, где найти самые уязвимые места, как стоит улыбнуться и что сказать. Здесь же все было гораздо легче; все сводилось к проявлению любви и того факта, что он не шутит, что слова правдивы и его чувства к мужчине за сорок будут крепкими до последнего вздоха. Питер задумался, а что если Тони лишь играет с ним? Не он сам пешка в руках назойливого шахматиста, а все совсем наоборот? Трудно было точно сказать их правила игры, но сейчас юнец точно выступает за акцию протеста, он готов пойти на «домашние беспорядки» если для их счастья будет нужна эта тряска. Пока что ему достаточно лишь быть уверенным, что этот наряд понравится брюнету не меньше, чем остальные развратные планы Паркера. В них входило все крайне стандартное: ласка, хищные мотивы и полное подчинение старшему. Что бы он не захотел, как бы не устанавливал правила. Шатен кладет на правую щеку ладонь, чувствуя тепло. И снова стыдно за подобное. Пора бы уже привыкнуть к тому, что его тело изучили настолько сильно и глубоко, что теперь скрывать было совершенно нечего. И это, думал он, наверное, к лучшему.
Уже в продуктовом магазине его одежда сильно впитывала влагу, благо стойкий тон дорогих духов Старка заглушал дух пота. Шарф все так же прилегла к шее, создавая там поистине невыносимую духоту. А парень терпит, знает, что осталось совсем недолго, что уже в машине Старка расстегнет свое пальто и выкинет этот, пропитанный влагой, шарф. И время смеется над ним, замедляя свой ход. По лбу скатывается очередная капелька, снова утопая в теплом кашемире. И его терпение дает трещину; он развязывает ткань и снимает ее с тела, запихивая в сумку. Чувствовал ли он облегчение? Нет. От слова «совсем». Теперь юнец ощущал себя нагим перед стаей коршунов, его кожа наверняка еще не была столь восстановленной, чтобы открывать ее всем и каждому.
По списку ему было нужно купить не только сахарную пудру, но и еще несколько продуктов к обеду и ужину. И, парень был смущен просьбой Тони. К чему этот сладкий порошок, если в доме его всегда было предостаточно? Может, Тони действительно хотел помочь юнцу не забыть о готовке чего-то к чаю, либо же это был простой шкурный интерес. Мужчина был заинтересован лишь в услуге для себя, а вернее – чтобы именно Паркер услужил ему и помог с подковерными играми. Ах, как же часто шатен втайне называл Энтони генералом его чувств, даже нет. Не генерал, генералиссимус. Видеть бы хотел он то изумленное лицо мужчины, когда тот узнает о его мелких шалостях. Питер улыбнулся мысли о том, как будет на него ругаться брюнет, как сложит руки на груди и поправит на себе заношенный свитерок, чуть опустив голову. Питер знал его, любил обычным, таким славным и спокойным. Он хочет разделять с ним постель, хочет каждый день заботиться о взрослом человеке... Недурно? Нет, если Тони был не против. А он всяко не сумеет отказаться от своего персонального поклонника. Этого радушного и светлого паренька с широкой улыбкой и блестящими от счастья глазами. Как давно тот не познавал горя, как отвык он от горечи и колких спазмов в груди. Лишь бы не чувствовать их снова, только бы навсегда их можно было бы забыть и не вспоминать, словно теперь его накрыли хрустальным куполом победы, где нет страха и потерь. Где нет кивка на смерть и нет болезней, от которых нет лекарств.
Он вздрогнул, отгоняя от себя ветреные размышления о нажитом. Питер кладет в корзину бумажный пакет с сахарной пудрой, проходя по остальным рядам с едой.
Когда в корзинке уже было достаточно продуктов на обед, тот остановился у отдела со сладким, заприметив там леденцы. «Нет, лишь зубы портить», подумал мальчик, но уже через пару секунд кладет на коробку с молоком клубничный леденец в виде той самой ягодки.
— Один раз можно, – Питер хихикнул слишком по-детски, лишний раз напоминая себе, что он еще совсем юн, да и любовь к сладкому у него точно отбить не выйдет. В отделе с вином он взял белое сухое, перед этим все же проверяя по списку то, что такой вариант больше подходит под их сегодняшний обед.
Дальше все проходит как нельзя лучше, на кассе не возникает проблем с пробиванием алкоголя несовершеннолетнему, ведь строчка выгравированного имени-фамилии заставляет их лишь улыбнуться и забыть обо всех правилах продажи. На улице Питера встречает огорчившая его погода: небо было плотно затянуто серым дымом облаков, пока градус на улице не смел подниматься выше минус четырех. Паркер оседает на лавочку, надевая на себя перчатки мужчины, только сейчас понимая, что они ему слишком велики. Либо Энтони так знатно подшутил над ним, либо же здесь сработала отцовская забота и любовь.
А может и все сразу.
Время на наручных часах мальчика показывало без пяти три, и каково же было его удивление, когда тот увидел знакомый автомобиль на автопарковке у центра.
— Я соскучился, – Питер не успевает возразить, сразу оказавшись пойманным в объятия Тони, почувствовав его губы на своих. Юноша тихо постанывает, успокаиваясь в родных руках. Тони уже не пах сводящими с ума духами, от него пахло настоящим дымом и кофе. Видимо, он разжигал камин к их приезду. Карие глаза непроизвольно начали разглядывать темные глаза своего мужчины, пока ладони в больших ему перчатках дотрагивались до крупной спины. Статная фигура Энтони Старка привлечет немало взглядов из-под скамеек, на что старший лишь устало выдохнет, отрываясь от долгого поцелуя с мальчиком.
— Идем, я не хочу разделять с ними мою радость, – без достойных его просьб брюнет отнесет все пакеты с вещами и едой к машине, позже придерживая дверь юноше в салон.
— Как погулял? – брюнет проворачивает ключ, позже опуская свободную руку на колено рядом сидящего парня. — Отпустил Гарри без моего ведома.
— Я посчитал, что ему следует отдохнуть от меня.
— Мне ты никогда не даешь таких «отгулов»...
— А тебе так они нужны? – юноша откидывается на кожаное сиденье, поправляя на голове купленную им сегодня кепку, что откровенно шла ему по стилю. Тони ухмыляется, расслабляясь с этим человеком. А младший делает рывок, притянув мужчину к себе за подбородок. Он не успевает опомниться, как его настойчиво целуют в губы, моментально отпрянув назад. Питер делает вид, что ничего не было, защелкивая в замке ключ ремня.
Дорога оказывается заполненной всеми видами машин, каждая почти не сходила со своего места, что значило не скорое прибытие пары в дом на обед. Тони невесомо провел рукой по белой коже руля, поглаживая темно-кремовые вставки алькантары. Ему надоедает видеть легкое смущение Паркера рядом с собой, в особенности, когда повода для стеснения не было совсем.
— Что тебя тревожит? – Энтони выглядит мягким, хотя внутри все выжигается огнем.
— Как не посмотрю – люди из второго ряда напротив, – он кивает в их сторону, обращая внимание на Тони, — они так оценивают взглядом.
— Тебя?
— Нет конечно. Твою машину, за которую тебя быстрее пристрелят. – Юноша не выдерживает натиска, поворачиваясь к незаинтересованному в этом разговоре Старку.
— Дай угадаю, она стоит столько же, сколько стоила предыдущая в прошлом месяце? – брюнет посмеивается, постучав пальцами по рулю.
— Малышка, зачем тебе эти подробности? Если это так важно, то она стоит дороже предыдущей.
— О Боже, – Паркер достает из кармана леденец с ярко выраженным запахом клубники. Он разворачивает конфету, убирая фольгу на колени. С панели управления доносится монотонный голос.
— Long Island Expy не двигается спустя два часа, впереди крупная авария. Двадцатый километр в семи милях от нас.
— Проклятье, – парень скрытно улыбается, внутренне ликуя, ведь тот так любил наблюдать за тем, как Тони ругается. Он слышит смешок рядом с собой, дивясь поведению Паркера.
— Очень смешно, тебе так нравится идея провести полдня в машине? – шатен лишь облизывает конфету, подперев свободной рукой голову, чтобы не заснуть под чуть слышный джаз по радио.
— Я могу провести в этой машине день или два, если только ты будешь рядом.
После же их настигла тишина. Радио отказывалось ловить чистоту с джазом, а ряд лишь изредка двигался вперед к съезду на Grand Central Pkwy. Энтони замечает потерянный взгляд в никуда. Питер, наконец, уходит в себя, начиная утопать в бездонном море воспоминаний. И знал бы мужчина о его печали, да не дано. Он неистово желал знать правду о своей матери, хотел быть убежденным в том, что она в безопасности, что ее не преследует насилие от рук отца. Ему трудно без слез вспоминать о прошлом, о том, как мужественно терпел все осыпающиеся на него удары по лицу от нетрезвого мужчины, помнил те минуты, когда не мог дать слабину, когда игрался с огнем и огрызался на все выходки родного человека. Его характер был не сломлен, он всегда говорил правду, всегда хотел достучаться до давно уже потерянного человека. Желал вразумить и доказать, что его удары не делают ничего полезного, но все шло крахом, когда Питер срывался и поднимал голос.
Юноша вынужденно убирает сладость, незаметно стерев с уголков глаз проступившие слезы. Благо Энтони слишком отвлекала дорога, на что парень хотел бы ей сказать слова благодарности, так как не каждый раз ему нужен минимальный процент внимания от мужчины. Сейчас же он успокаивает себя самостоятельно, стараясь подавлять все вспышки оскорблений и колких слов в его адрес, в адрес его матери. Как это было давно, казалось бы. Нет, это было несколько месяцев назад, и это так тревожило его; неужели для него весь этот кошмар раз и навсегда кончился, а для нее – нет?
Ряд продвигается и старший прибавляет скорость, уже совсем скоро поворачивая на Гранд Сентрал Паркуэй, проезжая мимо небольшого тротуара под верхним мостом. Шатен задерживает взгляд на женщине в сером пальто и черном шарфе. Этот наряд был ему до боли знакомым, он придвигается к стеклу чуть ближе, ловя обреченный и пустой взор невысокой дамы. Он просто не верит тому, что видит. Его пальцы аккуратно дотрагиваются до низа окна, словно желая пройти через него и дотронуться до нее. До потерявшей смысл женщины, коя уже не видит света и не желает жить так, как жила когда-то. Старк растерянно обводит глазами разбитый вид юноши, подавая голос так, чтобы тот специально вздрогнул и потерял связь с исчезнувший перед ним картинкой.
— Маленький, ты кого-то узнал? – тот отрицательно качает головой, поджимая губы. Он выглядел правдоподобно, так?
— Нет, просто померещилось...
По бокам мелькали знакомые деревья парка, пока на душе творился полный беспорядок. Ему нельзя было лезть в прошлое, но что делать, если оно само нагрянуло в гости и тянет обратно. Тянет так, будто твое место не здесь, а там, где только мрак и боль. Где нет и никогда не было Тони Старка рядом.
---
Ближе к ужину, совсем не успев застать по времени сегодняшний обед, Питер начал чувствовать себя дурно; появился нежелательный озноб, слабость одарила его желанием лечь в кровать и проспать до следующего восхода солнца. Юноша трясет своей головой, лишь бы не свалиться на отполированный, будто бы глянцевый паркет, смахнув с глаз выбившиеся из небольшого хвостика волосы. Оранжевая резинка выскальзывает из локонов, с тихим стуком падая на пол.
— Отлично, – ругается он, перемешивая почти приготовленные кусочки мяса курицы в латке. Жар от горячего соуса назойливо путает Питера в последующих действиях, в конечном итоге он явно перебарщивает с листьями петрушки в посуде, кинув туда почти весь нашинкованный пучок. Он догадывается, что все-таки сумел подхватить от Старка лишнюю заразу, если бы это можно было так назвать. Тело обдает ощутимым холодом, когда Паркер оседает на деревянный резной стул, лишний раз стирая со лба испарину. Ему нужен душ, ему нужно залечить ранки на шее, но у него будто отняли на все это силы. Остается лишь закончить готовку и сделать правдоподобный вид здорового и жизнерадостного мальчика из хорошей семьи. Но шатену нелегко стоять у порога своей болезни. Питеру ненавистно время простуды, он еще не перестелил кровать в своей комнате, не протер плафоны в двух торшерах в гостиной. От каждой такой мысли Питеру становилось еще хуже, а от раздумий о незаконченном ужине словно начинало темнеть в глазах.
Почти все болезни у мальчика проходили благополучно, без осложнений. Сейчас тот понимал, что отлежаться в постели пару дней не будет концом света для Тони, но как же он его подведет. Энтони рассчитывает, что все женские дела по дому висели только на юноше, только не на нем. До появления Паркера в его мрачном доме холостяка, всем этим занималась Миссис Суайр, каждый раз принося в это место необъяснимое спокойствие и согревающее сердце и душу тепло. Оно растекалось по всем этажам, окутывало сумеречное время суток солнечными бликами, играясь с привычной темнотой. В то время Тони чувствовал себя лучше, верил, что однажды безмолвие в его доме разобьет звонкий смех детей и тысячи новых историй, который он бы познал вместе с ними. Возможно, Питер и есть тот ребенок, который подарил ему лучшие воспоминания, и подарит их еще бесчисленное множество. Юнцу желалось воспарить и доказать всему миру то прекрасное раздолье, широту просторов, которые еще не были показано ими обоими. В его грезах недосягаемое счастье, а на руках ни гроша. Он был из тех пожизненных узников, что годами смотрят в окно из родительского дома и мечтают о красивой жизни, загадывая одни и те же желания за каждой упавшей звездой. Если бы Энтони видел парня в то время, видел бы тот сокрушенный дух... тогда Питер казался бездушной куклой с мертвенно-белым оттенком кожи. Каждый день шатен заглядывал в старое настенное зеркало, что давно оставалось под слоем не стираемой пыли и давними трещинами по бокам медной проволоки. Он видел в этом зеркале ненужного этому миру человека, терял в себе огонь, зная скорое исчезновение всего буйства и озорства в его поведении. Через стеклянный коридор на юношу смотрело то отражение, что казалось бы не имело в себе ничего живого; размеренно дыша, оно глядело на него пустыми и безжизненными глазами. Худенькое тельце было обвешено старой одеждой, а в кудрявых волосах можно было ненароком найти белое перышко из подушки. Может, этот образ и мог оставаться навечно в этом зеркале, но не в этой жизни. Не по летам он был умен, не просивший прийти к нему в одночасье на подмогу, он молчал. Стойко, без права на оброненное слово ему довелось терпеть вцепившейся в его память ужас. Страх, которым так и пахло от его отца. Он помнит и по сей день жжение на его щеке от удара, те леденящие кровь слова, брошенные в спину.
«Ты – ребенок без имени»
— Я – ребенок без имени... – как в трансе бормотал себе под нос парень, помешивая соус в латке.
«Жалкий выродок, тебя нельзя любить»
— Нелюбимый... никем, – Паркер закрывает глаза, нажимая на деревянную ложку с ощутимой силой.
«Твое место в публичном доме. Знай свое место, Питер»
Мальчик надавливает на деревянную ложку сильнее прежнего, сжимая ее в кулаке. По ней идет трещина, позже дерево трескается и разламывается, переставая быть Питеру опорой. Он падает, сворачиваясь на полу, прижав к груди колени.
— Отстань, не трогай меня, не смей трогать меня... – шатен замечает за собой неразборчивый лепет, после же парню удается успокоиться, запоминая хруст ложки так, словно этот хруст издали его кости. Неприятно, противно и страшно. Он поднимается с пола, оглядывая кухню. Совсем никого. И это радует. Мальчику совсем не хотелось быть столь подавленным и сумасшедшим перед его близким человеком. Тони любит его по-своему, любит и не отпустит. Такие мысли согревали все тело, разбавляя мороз внутри горячими потоками спасительной ласки.
На столе расположены две ярко расписанные фарфоровые тарелки с цветами белой сирени по краям. Руки юноши неосознанно начинают трястись, пока тот кладет себе меньшее количество курицы, нежели Тони, лишь сводя все к плохому самочувствию, а не вхождению в беспробудное забытье. Питеру становится дурно, Питеру нечем заглушить разрастающуюся в глубине души боль и тревогу. Питеру страшно думать о тех стычках, о той единственной ночи, когда ему хватило смелости поднять голос на отца.
— Питер, прошу тебя... – женщина пытается взять сына за руку, но он отдергивает ее, врываясь в комнату к отцу.
— Ты, – он выдерживает минутную паузу, собираясь с духом, — ты тиран, ты чудовище! – в свои тринадцать лет он ставил своих сверстников на место, так и сейчас он попробует доказать Богу свою силу, докричаться до мужчины, который не дал ему счастливого детства, до того человека, что ненавидел собственного сына только из-за очевидной ревности жены к нему.
— Ты больше не посмеешь причинять ей боль, я не всесилен, но я знаю, что однажды ты поймешь, что был неправ! – темная фигура встает из старого кресла, что было окинуто пикейным покрывалом, тихо подходя к мальчишке так близко, что тот смеет отшагнуть назад, наконец прочувствовав этот страх. Холодные пальцы дотрагиваются до аккуратного подбородка сына, чуть нажимая на середину, заставляя того еле заметно морщась от боли.
— О, Питер, – юнец слышит знакомый баритон, стараясь держаться, он держался так сильно и достойно, но малейшее отклонение, хотя бы капля слабины даст трещину всей его построенной стене защиты. — Я был действительно неправ, раз позволил тебе появиться на свет. – Смутно помнил он тот вечер. Плохо понимал свое живое тело, кое не слушалось и продолжало оставаться на холодном полу. Он терял надежды на счастье, терял выход из его нескончаемого колодца с ледяной водой. Словно и нет в этой жизни лучшей отрады, чем день без увечий.
Говорят, испытания делают нас сильнее. Люди правильно несли эту весть, да жаль, что помимо силы дается пустота. Нескончаемая, ничем ее нельзя было закрыть или заполнить. Она оставалась болящей раной на сердце, так мучительно долго затягивающейся из года в год. И Питер ждал этого, ждал, когда рана затянется, когда вместо нее появится одинокий шрам. Ах, как же долго еще ему придется ждать конца этих мучений памяти. Бесцеремонно врываются в его разум обрывки лета, все его улыбки и радостные возгласы рядом с Тони. Он начинает дышать глубже, забывая о разбитом теле, о расколотом на части сердце, ведь сейчас его так безустанно и трепетно залечивала любовь Энтони. И ему становится легче. Он начинает приходить в себя.
— Питер? – Тони стоит под аркой, держа в руке два фужера. Юноша с тоской опускает взгляд.
— Можно мне сок? Не вино, – Старк потупил взгляд несколько секунд, позже отвечая тому кивком.
— Конечно, есть вишневый. Я могу сходить за яблочным к себе в кабинет, если...
— Нет! – как-то слишком громко восклицает парень, почувствовав на себе испуганный взгляд старшего, — нет, просто останься здесь.
И он остается, открывая новую бутылку белого вина, сразу же наливая себе. Питер привычно оседает напротив него, замечая морозный озноб в своем теле. Он отбрасывает все мысли о болезни сейчас, чтобы потом уже обреченно пойти на правду. Говорить Тони было бы слишком рискованно, тот начнет носиться с ним так, словно он – годовалый ребенок, а Паркеру это не надо. У Старка работа, работа и... нет, кажется, кроме работы у мужчины не было забот. Брюнет пробует тушеное мясо курицы, одобрительно кивнув мальчику.
— Это бесподобно. Нет, я даже не смею шутить, Питер, ты умница, – кареглазый робко кивает, почти не веря словам старшего. Это просто еда, что в ней такого особенного?
— Питер, – тон меняется, и Паркер обращает свой взор на любимого, невольно прикусывая нижнюю губу. — Господи, Питер, – он улыбается самому невинному мальчику на свете, убирая вилку на салфетку, — расскажи о том, что сюда добавил. Давай, солнышко, порадуй меня своими кулинарными способностями.
— Ох, х-хорошо. Если Вы, то есть ты... этого так хочешь. – Он отпивает из бокала темно-бордовый сок, посмотрев на приготовленное им самим блюдо. — Это курица с бананом и карри. Там из добавленного только яблоки, но их сорт не может быть взят наугад, подходят только Грэнни Смит. Как по мне, так этот вид больше подходит к блюду, они придают соусу кисло-сладкое звучание. Правда, помню, если их долго хранить, то вся кислинка уходит в приторную сладость.
Старшему становилось намного отраднее, когда Питер говорил. Его голос струился по кухне, опадая на слух мужчины так, словно это приятный голос певчей птицы. Где-то там, не здесь. Голос дарил ему умиротворение, прятал всю тревожность под потоком юношеского максимализма. Тони помнил все те проявления характера ранее, знал, что в потаенных уголках памяти Питера есть то семя, что взойдет однажды живым словом. Закусить удила для него было простым делом, даже любимым. Энтони редко надумывал, что если бы не это свойство Питера решать все за всех и идти напролом, даже если перед тобой кирпичная стена, то он бы просто умер со скуки в этом доме. Либо же ежечасно топил тоску в вине. Что из двух вышесказанных вариантов хуже – неясно.
Старка резко окатило прохладой, он на минуту застыл в сомнении: а что, если бы их брак не был бы чем-то несуразным, не казались бы людям подобные дела – глупостью? Одновременно мужчине было по-детски интересен процесс сие действий, какие они будут, сколько людей посчитают их ненормальными, а в особенности, они будут смотреть на Тони. Знающей себе цену сын Говарда Старка выбирает себе в качестве спутника жизни не дебютантку на балу, назойливо нашептывающую каждому статному мужчине свои достоинства, а мальчишку из небогатой и неблагополучной семьи. На момент брюнет опешил. Он серьезно потакает этому ребенку и собирается дать свое согласие? Это же просто юнец, ветреное существо, что завтра уже не вспомнит о своих мечтах на данный час. Да проще будет написать о Тони в газете некролог, чем заставить его так низко пасть перед ушедшими в мир иной родителями и родственниками. Что бы они сказали на такое поведение их волевого, с твердым характером и правильными взглядами Энтони? А впрочем, что ему терять? У него есть и ребенок и супруг, кухарка, горничная, камердинер, любовник, советник и лакей. И нет, это не разные должности по дому Старка, это все достоинства Питера, он все это умеет, практикуясь который месяц.
Но, станет ли он тем, кто не будет страшиться ответственности?
Этот вопрос вязким медом прилипал к мужчине, омрачая его легкомыслие полумраком от реального исхода.
Пока сердце Питера стучало сильнее, пока на глазах появлялась та ненавистная ему пелена. Он снова чувствует боль, видя перед собой руки Тони. Его милый Тони, милый, милый... Как же он его любит, как хочет счастья, которое смог бы разделить с ним. Как много не знает, не видит милый Тони.
Как плачет глубокими ночами Питер в подушку, как поспешно вытирает слезы и приводит себя в порядок к утру. Не мил ему больше этот солнечный блик на окне, не красив тот вид из окна их дома. Паркер видит его, когда закрывает глаза, слышит голос, когда его нет рядом. Любит, когда все внутри прожигает неистовым пламенем, готовым уничтожить все, что таит в себе юноша. Все его переживания были напрасными. Возжелать помолвку – дело простое для Питера, для Тони же – это дело принципа. Он не хочет затмевать парню голову лишь собой. В его, еще недолгой жизни, должно было столько всего произойти, так много светлых дней и радостных воспоминаний, а что же вправду? Горечь, нестерпимое желание скрыться, исчезнуть, раствориться в четырех стенах комнаты и заплакать. Горевать столько, сколько ему было бы нужно, чтобы успокоиться и снова улыбаться всем и каждому. Каждому уступить место, всем пожать руку и пожелать счастья, пока у самого его давно уже нет. Не в свадьбе дело, как подумал бы Энтони. В Питере дело, в важности для него этой церемонии, которая служит самым прочным словом правды. Когда ты клянешься любить человека в болезни и в здравии, в горе и в радости. Когда нет предела ликованию, есть только свобода и будущее, в которое они бы смогли понести что-то свое, возвести то, что еще было лишь мечтами.
И юноша, заприметив, что Тони его уже даже не видит за своим молчанием, уходит так быстро, что шторы слегка покачнулись от порыва ветра. Он скоро поднимается по деревянной лестнице к себе в комнату, утирая слезы рукавом. Питера вновь закрутила тоска, не дающая ему шанса на спокойный и нежный вечер. Время идет, а его слезы все так же стекают по щекам, оставляя после себя мокрые дорожки. Нескончаемо, Паркеру некогда казалось, что плакать – его обыденное занятие по вечерам или ночам. Не проходит и дня без сбитого дыхания и боли в челюсти от сжатых накрепко зубов во избежание лишнего звука. Он не хочет тревожить мужчину, не собирается рассказывать о своих мыслях. Питер не обладал говорливостью, ему удавалось оставаться скрытным и утаивать ото всех свою боль, хоть... каждые сумерки на него находила грусть и тревога. Каждое темное время суток сулило ему слезами. Его собственные слезы были пролиты не зря, отнюдь. Он знает теперь все краски страха, чувства никчемности и той пустоты, которая находит на его сердце в полумраке. Когда в глубине нет пульса, нет желания дышать. Хочется не вставать с кровати днями, накрыв себя одеялом и лишь высовывать нос ради очередного глотка нужного воздуха. И ты не можешь унять свои терзания, кажется, что их тысяча, миллион. Не видно края твоей печали и несчастью. И ты дышишь будто через марлю, так, как бы дышал после прогулки на морозе: медленно, без желания вдыхая. И нет в Питере изнеженности, нет такого, когда бы он жаловался на свою судьбу, когда она была к нему не благосклонна. Его волосы пахнут шампунем с запахом ванили, а руки несут в себе тон обычного мыла. Глаза глубоки, в них бьется жизнь, живет некое рвение к лучшим временам. А сердце разбито. Не переставая, боль не щадящей стрелой пронзает плоть и впускает жгучий яд. Все так мрачнеет в его душе, так тускло поблескивает сквозь беспросветную мглу. Кажется, что выхода нет и никогда не было.
— Питер.
Мальчику позарез нужен был покой, ему стоило бы выплакаться и уснуть сегодня в девять часов вечера, но как бы не так. Тони воздвигся перед ним, со спокойным лицом рассматривая его. Частые всхлипы паренька делают, с хирургической точностью, ровные, глубокие надрезы на сердце мужчины, убивая в нем желание съязвить или отшутиться. Питер закрывает рот рукой, накинув одеяло на голову. Тони качает головой.
— Питер, задохнешься. – Он садится к нему на край кровати, откинув одеяло в сторону. — Теперь лучше.
— Пошли вон.
— Ты безобразно себя ведешь, вытри слезы.
— Уйдите из моей комнаты! – Паркер забирает одеяло, повторно окутывая себя жарким коконом. Энтони шумно выдыхает, заводя темные, отросшие волосы назад.
— Питер, хватит устраивать драму, мы не в опере, да и это «Вы»... меня уже доконало отчасти. Как думаешь, заменим все на «Ты», или все же на «Папочку»? Второй вариант кажется мне до поднятия пульса приятным. А ты? Ты как думаешь? – Питер вытирает слезы, силясь не сломаться, как только посмотрит тому в глаза.
— Тони, хватит. Прошу, я запрещаю тебе пить два бокала вина за ужином.
— Оу, играешь в мамочку для папочки? Вот это я понимаю вжиться в роль, давай тогда, – Старк наваливается на юношу, прижимая к простынке, — вот так, без прелюдий, как женатая парочка, да? – у юнца перекрывает дыхание. Он отмахивается от старшего, с достаточной силой ударяя того по лицу.
— От тебя разит вином, Энтони. – Брюнет хочет вставить слово, но не имеет возможности, когда в его голову приходит осознание всего ужаса. Паркер весь мокрый, его белки глаз были красноватые от полопавшихся сосудов, а голос из радостного и любимого обратился в колючий и дрожащий, но все так же пытающийся быть похожим на стойкий говор.
— Убирайся, не сейчас, не завтра. Я не хочу видеть тебя после этого, – Питер утыкается носом в сгиб руки, уже глубоко наплевав на свою разбитость, на слабость, которую тот показывал Старку прямо сейчас. Тони бы мог, как всегда, заставить ребенка извиниться, но сейчас он, видимо, был неправ. Он обидел? Ранил?
Энтони поправляет на себе одежду, ощутив то, чего раньше не пробовал – сожаление. Ему жаль, что он повел себя как животное, что ему сталось все равно на боль Питера, но сказать об этом не мог. Почему? Дело в его характере. Кто говорил, что гороскопы – бред? Не все домохозяйки сумасшедшие, не все мужчины-овны – бунтари, но вот Тони... худший из худших. Мужчина оставляет мальчика бороться с тяжестью одного, сам же ищет свой сюртук, пока не слышит топот ног на первом этаже. Там он встречает шофера.
— Ох, Мистер Старк... – начал было Гарри.
— Гарри! Ты-то мне и нужен, подготовь авто, я бы хотел... покататься часиков так четыре. Договорились? – темноволосый заприметил в руках парня белый пакет. — А это...
— Мистер Паркер оставил это в машине, сэр. Извините, что побеспокоил, все будет сделано, сэр.
Тони держит в своих руках твердый бумажный пакет, мысленно проклиная себя за излишнюю любознательность. Либо же это неосознанная проверка Паркера на то барахло, что он обычно покупает себе в магазине со списанной одеждой. Тот готов выкинуть все, что брал оттуда Питер, но совесть не позволяет сделать юнцу больно, еще и так нахально со стороны Старка. Он оседает на край кресла в холле у камина, перед этим, все же, удостоверившись, что истерика у Питера все еще протекает в штатном режиме. Его руки развязывают белые ленты, после же на глаза мужчине попадается кружево. Его повергает в полнейшее недоумение то, что он видит сейчас перед собой. Подвязки, корсет, шелковый халат... да Паркер спятил! Все белое, все такое красивое, оно бы так прелестно смотрелось на прекрасной фигуре юноши, но это было для старшего лишнем. Если бы это было в другой ситуации, то он бы поверил, что Питер лишь хочет заинтересовать и побаловать мужчину таким образом, но в данный момент было определенно ясно зачем и почему он это делает. Тони складывает все обратно, но на корсете его внимание держалось крайне долго. Ему нужно было пару минут на то, чтобы понять всю хитрость этой вещицы. От нее несло за несколько миль феромонами. Запах цитруса, бергамот, что-то сладкое... Энтони нуждается в спасении собственной шкуры, пока не впал в беспамятство и не ринулся насильно принуждать шатена к ласкам. Он убирает одежду от себя дальше, смахивая со лба капельки испарины.
— Да что с тобой такое, Питер... – Старк решает для себя, что единственным благоразумным решением сейчас был только вариант совета у знающих людей. Друзей или товарищей у того было мало, даже слишком, нежели связей по всему миру. Он благодарит водителя за автомобиль, кивая ему на добрую улыбку.
— Сэр, в случае, если Мистер Паркер...
— Не смей трогать его по пустякам. Если же сам спустится и спросит обо мне – скажи, что я... – он замирает, когда слышит фантомный плач своего мальчика у себя в голове. Рука проезжается по холодному металлу, пока в салон автомобиля проникают ледяные ветра. — Нет, ничего не говори. Промолчи, отведи глазки, – Старк садится в машину, улыбаясь так, словно боли в его сердце сейчас нет и вовсе.
Энтони приедет к Лафейсона через час, весь измотанный из-за второй самостоятельной поездки. Он разучился жить как все нормальные люди, потерял себя таким, каким был летами ранее. Сесть за руль в нетрезвом виде было для него нормой, а вот пьяным полезть к юноше за близостью – постыдной глупостью. Тони ни единожды корил себя за это, пока искал номер нужного дома. Как же ему было противно от самого себя, как хотелось превратить всю эту ядовитость в нем в нежность и любовь.
Авто останавливается у дома номер 113 на 47-авеню пригорода Куинса. Энтони взбегает по нескольким ступеням к двери семьи Одинсонов-Лафейсонов. Он поправляет на себе шляпу-хомбург, начиная безустанно барабанить по деревянной двери так, будто в дом ломится не бывший одноклассник Локи, а инспектор с целой делегацией. Проходит полторы минуты, две, три, а результата ноль. Тони садится на одну из каменных ступеней, снимая шляпу и ворча что-то себе под нос. За ним раздается неприятный слуху скрежет, звук отворившейся двери.
— Ты совсем сбрендил? – Локи завязывает на себе атласный поясок на шелковом халатике до колена, босыми ногами вставая на холодящий камень. Старк на мгновение замирает, хищно рассматривая идеальное тело своего товарища.
— А ты все так же прекрасен, – мужчина проходит в дом Локи, даже не спросив разрешения. Он вешает одежду на деревянную вешалку, сразу ступая в гостиную.
— Старк, немедленно объясни свой столь поздний визит, на часах одиннадцать часов ночи! – Лафейсон оседает на кресло с противоположной стороны от того, развязывая небрежный пучок из волос на голове. — Тони, если это опять твоя очередная выходка, то я...
— Тони? – по лестнице спускался светловолосый мужчина, с неподдельным интересом рассматривая ночного гостя. — Наш дом – не мотель, если твой сынок устроил тебе скандал – это не значит, что мы будем рады принять твое разбитое существо.
— А я не поплакаться в жилетку пришел, я к твоему женишку и только. Так что иди, я верну тебе твоего мальчика через пару минут, договорились?
На это Одинсон покачал головой, скрываясь за дверями спальни второго этажа. Локи инстинктивно чувствовал, что у Питера с Тони не было скандала или ссоры. Что-то другое, что-то более острое и тяжелое. Он выжидал момента, когда сможет задать наводящие вопросы, помимо всего прочего тот обращал внимание на необычайно пустой и потерянный взгляд Старка. Таким он его видел лишь в выпускном классе, когда тот утверждал, что родители вряд ли дадут ему шанса хорошо провести время на празднике. Все выпускники собирались в залах, надевали на себя темно-синие конфедератки с кисточкой и выходили со своей речью, пока выдающегося выпускника школы забрали и увезли на собеседование по приему в престижный университет уже с первых минут его свободы от школы. Казалось это Локи неправильным по отношению к ребенку, но если ему дадут вспомнить то бунтарство Тони в тот период... да, кажется, Паркер и Старк были бы лучшими товарищами в школьные годы. Это доказывает то, что за все время их совместной жизни никто никого не ударил или не оскорбил.
Стряхнув с себя оцепенение, зеленоглазый подал голос.
— Неужто ты собрался мне всю тираду посветить? – Тони ухмыльнулся.
— Захотел бы – сказал все, да боюсь, что тебе дурно станется. – Лафейсон недоверчиво взглянул на Тони, закинув ногу на ногу.
— Это связано с Питером?
— Да.
— Рассказывай все.