43.
Ввиду своей склонности к раскрытию всех тайн и секретов, Питер неумолимо допрашивал свою новую компаньонку без стука сердца в груди о Мистере Старке час за часом. Он непрерывно выдавал новые вопросы, невзирая на монотонность и незаинтересованность ПЯТНИЦы в их общей беседе. Та вольготно расположилась у лакированного серванта с различными сервизами и раскрывала проекцией множество невиданных доселе Питеру красот и чувств самого его господина. Голограмма шествует от одного угла комнаты к другому, рассказывая о сокрушениях Мистера Старка в период свежей надломленности его будущего: в то время сам мальчик попал в аварию и чуть не лишился собственной жизни. Порой Старк решает помолиться за его милого Святой Матроне, заведомо осознав, что Питер же молится только русским чудотворцам, выходит, и он тоже обязан принять его веру. Питер переживал множество смутных и непривычных ему чувств, образы Тони на блеклом и меркнущем в полумраке комнаты экране становились ему сущим доказательством всех страхов и бед уважаемого им мужчины. Один «обрывок» сказался на душевном покое Паркера. Не снимая с носа голубоватые и увесистые очки, только допив остатки алкоголя в стакане, Питер приподнялся и ступил ближе к проекции, намереваясь вскорости разобраться со всей картиной происходящего. Мучимый назойливыми и ненужными тому догадками, он спросил ИИ.
— Что здесь происходит? Прошу, дай звук, если он имелся в тот день. – Даже больше настаивал парень, замирая у поверхности стола и нащупывая под собой угол, чтобы опереться и выдохнуть.
— Звуковая дорожка неисправна, есть заметки с вашей с Мистером Старком кухни. – ПЯТНИЦа выжидающе замолкает, привычно помигивая образом, в связи с перебоями датчиков из-за плотного покрывала облаков на высоком небе. Юноша выдыхает и просит снова начать запись сначала, внимая всему происходящему.
Как оказалось, Энтони Старк был не просто хитер, он был обучен словно отродясь чувством правильности своего дела. Как только Питер Паркер попал в обитель смертоносного капкана, ставши окутанным проводами и наполненным множеством препаратов ради продления его хрупкого и медленного сердечного стука, Старк пустился в мнимые бега. Он развесил в своем храме одиночества и гордости тысячи вариантов разнообразия его гибели до пробуждения мальчика. Его завершающие аккорды драматической программы – переписанные средства и недвижимость на Питера. Ему было до одури и стеснения в груди нестерпимо больно ждать и отсыпать песок времени до окончательного вердикта врача «он мертв». Нет, ему было наплевать на необдуманность, на несвойственное зрелым и статным мужчина поветрие, сулящее каждому такому простаку лишь страшные и невосполнимые убытки. Он был слаб? Могу сказать, что, да, так и есть, но факт его любви и преданности семье и самому ребенку по фамилии Паркер была истинна. Не то, чтобы он страшился судьбоносных обвинений в его халатности и легкомысленности во время отношений с молодым любовником, право, его связи не могли позволить ему даже попасть под залог. Он воистину корил свою плоть и занимался самоуничижением от мыслей, что мальчик вернется к нему в образе ангела. Что спать ему не будет позволено, и каждый данный ему час ночной превратится в треск могильной плиты. Даже в случае ушедшего из мира живых Питера, вся его оставшаяся семья получила бы неплохое вознаграждение за выращенного ими же сына. Но так ли это можно было бы назвать? Старк хотел откупиться от греха, вознамерившись запятнать свою честь и достоинство лишь одним резким мазком черных чернил. Энтони Старк был уверен, что юноша не выживет после стольких ужасов, перенесенных им в той страшнейшей аварии, следовательно, его ход мыслей был понятен. «Зачем жить, если нет тебя...» – читал Питер по губам Старка, не веря, что собирался в одну из бесшумных ночей пригорода Куинса делать его нареченный.
— Он же не собирается травить себя? – грубо выразился мальчик, сжимая полы домашней рубашки. — Отвечай, он не будет пробовать химикаты? Что он делает? – голос надломлен, его было еле слышно, но благодаря чувствительным датчикам ИИ все же разбирала человеческий лепет.
— Мистер Старк посчитал правильным заглушить свою душевную боль прежде всего тремя стаканами бурбона...
— Вне алкоголя! – Паркеру почудилось, что все происходит именно сейчас, в ту злосчастную минуту, когда он, находясь в кабинете, что полностью пропах Тони, ничего не может поделать с происходящим.
— Информация недоступна.
— Что...? – еле силясь возвысить свой голос, Питер схватил себя за волосы и покачал головой, собрав всю свою злобу и ненависть воедино. «Каков ужас, что за мрак в ту ночь нашел на ясную голову его милого мужчины? Никогда бы не подумалось о нем такого непотребства...» – в его голове роились скомканные будто бы кем-то письма из прошлого времени. Его пальцы то и дело дотрагивались до заалевших вовсе не из-за смущения щек, а по причине обуявшего его страха. Жар спустился по его спине, создался незримой пряжкой на бедрах, сжимающей и затрудняющей любой шаг. Питер опустился на близстоящее кресло и припал лбом к льняной обивке спинки, еле различая голос ПЯТНИЦы на фоне шипящей звуковой дорожки, которая была отнюдь не лишней в ту минуту.
— Не могу. Не могу так! – Питер вздрагивает от пробившегося сквозь палитру помех голоса Старка. Порошок был выброшен на стол, а сам мужчина склонился над хрустальным кубом не более пяти сантиметров, который заметно потрескался от давления со стороны рук мужчины.
— ПЯТНИЦа, этот порошок можно разобрать? Приблизительно, что это могло быть? – смутно веря в ИИ, мальчик смахнул все проецированные файлы и стал переосмысливать все те фразы, которые однажды прозвучали с губ Старка как-то не так, не слишком открыто или даже подозрительно.
— Цианистый калий, сэр. Редкая соль синильной кислоты HCN, при отравлении...
— Проклятье!
Впопыхах, еле различая направление отполированных досок паркета, Питер старался уверовать в лучшее. Его сердце резко начало биться еще сильнее в груди, и все мысли теперь гремели, как посуда на кухнях одним и тем же – Мистер Старк. Лишь он и только он заставлял юного воздыхателя метаться от шкафа к трюмо и наскоро приводить себя в порядок, чтобы впоследствии сесть в машину личного водителя из автомобильного парка и отправиться на другой конец города. Питер даже не обратил внимание на то, что на его плечах и ногах была надета совершенно не та одежда, что бы предала ему уверенности среди абсолютно зрелых женщин и мужчин в офисе сэра Старка. Белые брюки, которые были отнюдь не предназначены для прогулок зимой, так как были тонкими и чуть ли не просвечивали острые колени и аккуратные бедра молодого человека и сиреневая рубашка самого Тони, сидевшая ну просто возмутительно ужасно. Он схватил ее словно по инстинкту, чтобы быть в некой безопасности и ощущать Энтони всем своим телом, не только душой. Волосы сравнимы с разросшимся кустом шиповника в саду пожилой дамы напротив их премилого дома. Каждая прядка жила сама по себе и оказывала честь показаться всем из густых и вьющихся каштановых волос. Питер не удостоил ключицы или запястья брызг освежающей туалетной воды, ведь всего-то напросто не помнил, где оставил свой флакон: на веранде, на кухне или в вестибюле. Но это не столь тревожило его душевный покой. Все, что так горячо вспыхнуло и запылало внутри его непоколебимого ничем стана, было вызвано лишь волнением за здоровье Старка. Сам же Энтони Старк, будь бы умнее и рассудительнее, не стал бы и думать о своей кончине так рано и так непостижимо опрометчиво. Питер был жив и жил вне общества меньше недели под пристальным присмотром врачей, но Тони посчитал, что конец его жизни пришел именно таким образом. Вздор, каков мерзавец и самодур бы стал так трепетно относиться к потрясениям в жизни обездоленного мальчишки? На тот момент можно было все свести к тому, что Энтони не просто влюбленный льстец своему величию, он к тому же брезгует сулящего его жизни суда и разбирательств с семьей Паркера. Но тогда отчего же он переписал в первые дни этому милому и чуткому ребенку половину своих акций, право на распоряжение состояния и самое главное: он позаботился о том, что и жилье Питеру будет обеспечено в случае, если он, о Боги, откроет глаза и вдохнет этот тяжелый воздух бытия... Был ли таким замечательным Мистер Старк и сколько всего скрывает его пестрящий и незыблемый фасад холодности и предубеждения?
Питер обратил внимание на Гарри, что вел машину и изредка поглядывал в зеркало заднего вида на, почти подрагивающего от раздумий о грядущей встрече с Тони, Питера. Паркер прикусил губу и поднял на водителя глаза, ощутив что-то пренебрегающее и колкое во взгляде, уже вероятно, бывшего товарища.
— Гарри?
— Ох, ты, наконец, заметил меня. – Съязвил он, поворачивая на перекрестке у главной дороги. Питер опустил взор на свои летние кеды и перебрал все варианты продолжения их на глазах рассыпающейся беседы. Гарри был надменен и неприятен Паркеру лишь из-за отрешенности, взявшейся из ниоткуда.
— Гарри, мне, видимо, не дано постичь всех твоих душевных терзаний, но я лишь хочу задать вопрос. Один вопрос, на который ты знаешь ответ.
— Я знаю этот вопрос, Питер. Да, ты противен мне. Просто омерзителен, Паркер. – Автомобиль остановился у самых дверей высившегося над крышами других домов здания, поблескивающего в дневной дымке и переливе перламутра зимнего дыхания. Шофер слишком злобно ухмыльнулся и заблокировал двери, вынудив юношу поежиться и отстегнуть ремень безопасности, чтобы в случае опасности без промедлений позвать на помощь.
— Кто-то вынужден проклинать свою жизнь только лишь из-за того, что ты, именно ты родился в бедной семье, и теперь имеешь обязанность подвозить за сущие центы «золотых» мальчиков богатых папочек. Я был о тебе другого мнения, Питер Паркер, а ты так низко упал за россыпь денег у тебя перед глазами. – Питер был в недоумении. Он покачал головой и порывался ответить что-то в свою защиту, но как только его уха коснулась чуждая тому брань и едкие, вызывающие жаргонные слова, Паркер тотчас дернул за дверную ручку, умоляя отпустить его и ничего не делать с ним, ведь для Гарри это станет роковым поступком. Ведь и вправду Питер Бенджамин Паркер был теперь полностью под влиянием Энтони Старка, сам Старк и только он имел власть над ребенком, но никто более. И если бы Гарри хотя бы надумывал дать легкую затрещину Паркеру, то высоко поплатился бы за содеянное не только выговором, но и местом работы. И все же парень был силен высказать все, о чем думал столько времени. Самое тонкое и глубоко пронзающее нежное существо Питера.
— Может, Энтони весьма учтив и соизволит потакать всем твоим прихотям, но между тем, пока ты не потеряешь всю свою молодость и красоту. Как только ты перестанешь быть обаятельным молодым человеком, он вышвырнет тебя на холодную улицу, как котенка за шкирку.
— Мы помолвлены, Гарри. Уже как месяц, и, прошу заметить, его горше интересует моя разумность и нрав, нежели утонченная фигура фарфоровой статуэтки. Мне сетовать на твое мнение обо мне нет и смысла, но, право, я не имею зла ни на тебя, ни на твой вывод, получившийся лишь из надуманности и незнания всей картины.
Гарри было невозможно сломить или переубедить. Он открыл двери и попросил Питера немедленно убраться вон с его глаз, пока его ладони все еще не стали крепкими кулаками. Эта встреча с шофером не повлекла за собой важности, она лишь напомнила бедному Питеру о том, что не все смогут принимать его любовный выбор так, как следовало бы. Питер стал другим с Тони, с этим спорить не захочется никому, но факт происхождения послушника Старка так и остается тяжелой ношей и на плечах Энтони, и на груди молодого и покладистого будущего супруга. В дальние времена, что словно все окутаны и «сшиты» из нитей дозволенной Богом любви, никто бы, читатель, и никогда не встал поперек решению двух сердец увековечить их любовь и преданность друг другу путем брака. Старк не раз задумывался над тем, что расписаться во дворце бракосочетания на бумаге, или дать зарок в вечной любви, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии у алтаря было бы чудесно уже в полные шестнадцать лет Питера Паркера. Тогда, в ту пору Шекспировской любви и признаний их бы весьма бурно и пышно поздравили соседи по улице. Но в современной жизни, когда выбранный взрослым мужчиной молодой любовник кажется всем недопустимым вызовом, желанием показать себя и то, что и в сорок три года его хотят юнцы, увы, уже не получается заставить людей уверовать в истинную и чистую любовь. Даже подобные случаи всегда заканчивались несчастливым финалом. Молодой кавалер – чревато для обоих, но Тони это не воспринимал. Он видел в Питере ребенка, своего пасынка, одновременно хрупкого и шелкового, но и готового самостоятельно решать, какую кашу он будет на завтрак. Дитя, да и только. Но именно это прельщало Старка, именно эта незапятнанная душа и наивные большие карие глаза делали мужчину счастливее, сколько бы хлопот и страхов не нес с собой такой пожизненный амулет полного счастья. Питер был тем, кто ясно изменил Тони к лучшему, но окружающие, к превеликому сожалению, ходили не в розовых линзах, а скорее в темно-синих, в которых все казалось не более чем игрой богатого и состоятельного джентльмена с его новой, но не последней пассией.
Но мы вернемся к главному. Питер, быстро расквитавшись со своим теперь уже здешним врагом, стремительно вошел в здание и уверил всех девушек за стойками приема, что он является приемным сыном Мистера Старка. Как ему бы ни хотелось отмахнуться от этого неприятного его уху ярлыку, он все еще должен был переживать живой инцест прямо перед сотнями людей. Он не сын Мистер Старка и тот шаг был вынужденным, так как поразительно требовательный и великодушный Энтони желал Питера рядом с собой не только буквально, но и в формате документов. Каждый раз, называя в любых организациях свою фамилию «Старк», коя еще даже не была зафиксирована в паспорте, Питер невольно представлял, как возьмет ее после замужества. Это было бы столь чудесно, он даже не думал о том, чтобы сходиться на двойной фамилии. Питер явственно понимал, что Энтони привлекает доминирование, и чтобы от прошлого Питера не осталось и следа, он обязан одарить юношу не только всем годовым и последующим состоянием, он также должен расписаться в «дарении» своей собственной фамилии. Как театрально и воздушно выглядела эта суматоха молодоженов, но все еще было так далеко и почти недосягаемо. Еще целый год быть просто любовниками с неистовым желанием быть вместе и доверять, чтить и помогать во всем. Как это редко и важно в наше время.
Поднявшись на нужный этаж, и заметив, как на него озираются люди, Питер незамедлительно проверил, застегнута ли у него передняя молния на брюках и все пуговицы на рубашке. Убедившись, что образ, как бы ни странно звучало, собран все еще безукоризненно, он вошел в главную залу и увидел последние прозрачные двери, по бокам которых шли стены оргстекла и жалюзи. Юноша, пытаясь совладать с волнением и хрипотой в голосе, прокашлялся и решительно пошел вперед, пока не оказался за пределами коридора. Его удостоил взглядом только Мистер Старк, что-то рассказывающий о неизвестных Питеру вещах его компании. За секунды с экранов убрались все данные и отчеты, все любые фотографии и планированные модели... Питер так и не успел точно разглядеть все детали чего-то железного и схожего с костюмом для человека. Железный костюм? Юноша привычно поджал губы и услышал, что кто-то из присутствующих был возмущен его появлением в зале собраний. Но Тони это мало волновало. Он присел на кожаное кресло и неотрывно смотрел на полностью искусанную, истерзанную и зацелованную до глубоких темных пятен шею Паркера. Ему не хватало собственных сил, чтобы оторваться и перестать думать о непотребстве. Ему стало желанным опрокинуть мальчишку на этот стеклянный стол и нависнуть над ним, чтобы потом, без права на медлительность и усталость, вторгнуться в родное тело, до головокружения, полностью пропахшее чертовым Тони Старком.
Но его затуманенные и мутные от похоти глаза вновь стали прежними, ведь только сейчас он осознал, как необдуманно поступает. Каждый из присутствующих переглядывался и что-то говорил другому, лишь бы поскорее разузнать, о чем так долго раздумывает Старк. Мужчина поднялся со своего места и объявил, что собрание окончено и встреча довершится в следующий четверг. Люди, так и не услышав приветствие от Питера, смотрящего на Энтони так любяще и глубоко, ушли, оставив после себя лишь тишину и щелчок входной двери. Мистер Старк молча обошел Паркера и закрыл дверь на ключ, наклонившись лишь на мгновение к изгибам шеи юноши, чтобы вдохнуть его запах. Когда Тони сел в угол зала, то дело стояло за Питером. Он был обязан объясниться, но в горле так пересохло, что хватало лишь на попытки приоткрыть рот в свое оправдание. Все пошло совершенно не так, как планировал мальчик.
— Питер Паркер, где твой шарф?
Юноша замер, поспешно дотрагиваясь до кожи и испуганно смерив взглядом Тони. Он осознал, почему Гарри, и все встречающиеся ему сегодня люди рассматривали его с излишней наблюдательностью. Он виновато опустил глаза и прижал к губам ладонь, силясь не начать постыдную ему истерику вот так сразу, после даже не ссоры, а лишь простого вопроса Энтони.
— Питер, сядь. – Этот тон был без доли сомнения властным и приказывающим, Питер не мог даже поверить, что так хорошо подставил своего мужчину с самого начала дня. Перед таким количеством работников.
— На твои к-колени? – Энтони так редко улыбался в последнее время. И именно этот вопрос желал пробудить в его нутре хохот и идеальную улыбку дамского угодника. Но в той улыбки не было ни осмеяния, ни укола сладкого нарцисса. Нет, Тони поманил его к себе и притянул как можно ближе, чтобы вдоволь насмотреться на своего прекрасного Питера.
— Маленький Питер, я бы никогда не приказывал тебе подобное. Ты же мое все, я даже не думал сделать тебе больно. Но больше никогда не врывайся ко мне во время собрания, понимаешь? Не все, что я разрабатываю нужно в плане познаний твоему уму.
Питер то ли выдохнул от облегчения, то ли от разочарования, что Энтони по-прежнему скрывал от него, быть может, даже большую часть его жизни. Юноша касался коленями обивки кресла, полностью оседлав бедра мужчины и находясь так близко к его естеству. Это положение так удручало Паркера, что он захныкал уже через двадцать минут мучительной пытки подобной растяжкой. Старк прекрасно слышал все просьбы разрешить ему свести ноги, но тот и виду не показывал, что он его слышит и собирается дать добро на вольностью. Вместо этого он долго и чувственно заменял старые отметины, если вчерашние ласки можно было назвать «старыми», новыми, что приятным покалыванием оставались на чужой коже, позже распускаясь каждым лепестком в новый цветок сладострастия. Подобного рода занятие многим могло показаться чересчур вульгарным, но Энтони – не многие. Ему до живого голода было нужно везде, на каждом участке бледной кожи его мальчика, отметить свое присутствие. Сэру Старку это казалось обязательным ритуалом перед более важным продолжением ласк, но Питер не был готов к наготе, не здесь, не так скоро и надуманно. Питер остановил его просьбой и печально воззрел на него, его досаждала тяжесть в родных глазах и каждый новый взмах темных ресниц словно отрезвлял его, словно он испил чего-то крепкого до приезда в офис Старка, но это было отнюдь не так. Он вглядывался в лицо подле, шептал кротко слова с ягодной пропиткой, ведь все они звучали как сахар в настойке из клубники и мяты. Так невероятно вкусно и тревожно. Энтони положил свою ладонь на изгиб юношеской талии и улыбнулся совсем хладно и отстраненно. «Что же ты так желаешь мне поведать?» – думал Паркер, позабыв о времени и помня, как у Мистера Старка на полке однажды лежали наручные часы с залитым золотом циферблатом. И тогда, в тот день, когда юноша надел эти часы на свою руку, Энтони заметно повеселел, засмеявшись, добавив: «Влюбленный». Сейчас ни на ком не были обнаружены те «счастливые» часы, но время действительно замерло вместе с маятником. Они испытывали беглый страх и угождали Богу лишь тем, что только Питер из них обоих замаливал грешную жизнь в церкви.
Пару месяцев назад Энтони всерьез задумался над тем, чтобы провести венчание в католической церкви, ведь в православной таких изощрений все еще не было на тот год. Но Старк был бы не Старком, если бы не договорился провести обряд именно в православной церкви в самом Лондоне. И пусть некоторые посчитали бы это кощунством, но кто сказал, что Энтони так держится за свою душу? По воле его он бы давно покинул наш суетный мир и стал свободным от бренного тела, но Питер...
Питер. Вот что его удерживало в этом ужасе из людей и склок. Питер, только он и никто больше не мог о нем позаботиться. Хоть, право, звучание заботы, направленной от юнца к зрелому человеку было более чем непривычным.
— Тони? – Питер изредка называл его так по-домашнему и без толики тревоги. Он лишь проводил пальцами по выраженному подбородку темноволосого мужчины и думал о чем-то своем, переживая сердечные терзания из-за безмолвия со старшим. Тот, будто бы выпав из перезвона мыслей, взглянул на мальчика и протянул к нему свою руку, смахнув с глаз выпавшие на нос и брови прядки, больше схожие на тонкие завитки побегов виноградника, делающие несколько оборотов до тех пор, пока не станут полноценными спиралями. Мужчина прочесывал своими пальцами мягкие волосы Питера, что, казалось бы, имели свой собственный запах и власть над Энтони. Он вдохнул звучание розового масла и на секунды прикрыл глаза, порешив тут же, что купит своему мальчику сегодня два букета роз... Нет! Весь вестибюль будет украшен розами, все будет в розах, пионах, если он постарается, он сможет заказать даже небесного оттенка люпины.
— Я так скучаю. Питер, я так хочу все бросить и жить для тебя. Чего ты хочешь сейчас? Скажи, только скажи, я так мало тебя одариваю, я лишь разрушаю...
Питер покачал головой, поддавшись теплу ладони на своей макушке.
— Тони, я здесь. – Все, что удалось ему тогда ответить, было это утверждение. Паркеру явственно казалось, что Старк слишком часто стал переменчивым в настроении, и поддаваться такому раскладу было бы безрассудством. Он поклялся себе, что не позволит Энтони полностью захлебнуться в нарастающих волнах страха, в безудержном желании украшать его и делать себя таким, словно он был из горного тончайшего хрусталя, но порой, мальчик был смущен и подвергнут предрассудкам. Не мог же он и вправду быть таким хрупким? Или Тони был тем, кто видел больше остальных?
— Иногда я думаю, что нам стоит проводить время вместе чаще. Как ты смотришь на это? Разрешишь мне взять выходной на месяц, Питер? – мальчик улыбнулся, опустив голову, так привычно краснея. Но воспоминания о тех ярких костюмах на проекциях казались ему таким неизведанным и далеким, что каждый раз, когда Энтони хотел взять перерыв от работы, для Питера это значило лишь то, что железная мантия с лязгом закрывает перед ним все пути к полному познанию своего родного человека.
— Д-Да, конечно возьми. Кто я такой, чтобы тебе препятствовать? – Энтони, по строю характера и воспитанности, не разрешил себе выплеснуть брань на юношу, лишь ощутимо сильнее сжав те шелковые кудри в ладони.
— Я так жажду, когда ты оступишься настолько сильно, чтобы я смог взять свой ремень. Питер, я не железный.
— Я начинаю в этом сомневаться, Мистер Старк.
Ближе к вечеру, когда Питер был занят привычной готовкой еды, а Энтони привычно находился в холле в кожаном кресле, изредка обращая внимание на черные строчки Таймс у себя в газете. На первой и главной странице блистала черно-белая фотография Старка, который так кротко смотрит на своего «приемного» сына, когда придерживал ему входную дверь. Энтони покачал головой и решил даже не тревожить юношу информацией желтой прессы, где так громко звучали эти фальшивые и грязные догадки толпы: «Тони Старк соблазняет своего приемного ребенка?», «Мальчик с кудрявыми волосами – кто он и тяжело ли быть заложником собственных чувств?».
— Даже интервью выдумали. – Процедил он, сжимая края газеты так, что от них пошли рваные трещины к середине листа. Энтони никогда не был зол на обстоятельства. Все же, он сам знал, что отношения с молодым любовником – чревато для его привилегированного положения. Но он не мог жертвовать своим будущим и будущим Питера. Ведь едва ли Питер сможет оправиться от налета коршунов-корреспондентов, как на него обрушится мощнейшая волна страха и недоверия ко всему живому. Тони был единственным, кому он верил, последним, кто мог его защитить. Но он вправе перечеркнуть все былое, начать для себя новую, более снисходительную к нему жизнь. Вот только Питер подняться уже не сможет. Эти мысли так стесняли его горло, что отвечать на милые вопросы мальчика было просто невозможно. Вся жизнь Энтони Старка – сплошной колодец без воды. В который он падает, заведомо зная, что дно уготовило ему лишь песок и холод. Что даже будь там сто ручьев, будь там просторнее и светлее, он бы не смог выжить там без родного ему страдания. Породнившись с болью, прибежищем для Энтони стал лишь дом, в котором был его мальчик. И искать там кого-то другого он не намерен. Быть может, раньше смог бы, поравнялся с другими преуспевшими в жизни людьми и нашел себе милую женщину, завел детей, но что мы видим! Было, как на счетах, звук щелчков, что распалял его азарт. Два развода, две потерянные попытки стать счастливым и только он. Только Питер Паркер сделал его таким. Более отрытым, отзывчивым и лестным. Старк перестал пренебрегать чужими чувствами, посилился опробовать свободу на вкус, где тебе рады не только на работе, но и дома. Та свобода, которую Питер внес в этот особняк с тех самых пор, как впервые лицезрел красоты и мрамор входа в дом.
И можно было клеймить поведение людей в газетных будках признаком скудоумия и безнравственности, но как быть, если самый состоятельный и важный человек в Америке заводит себе будто бы в преемники крошечного и доверчивого ребенка. Который, к слову, никогда еще даже не осмеливался настолько состроить из себя невинность, чтобы Старк прекратил осыпать его нравоучениями и принципами порядка. Мораль для Тони – все, если не все в математическом квадрате. А для Питера, увы, мораль заключалась только в том, чтобы его не будили часа так в три ночи ради прихотей взрослого мужчина. Ведь дома они одни, вся прислуга давно уже спит и для них зарождается время, которое окажется потраченным на слишком приятные вещи. От которых, к печали, Питеру наутро будет страх как стыдно. Невыносимое смущение, неловкость и стыд в одной постели с его милым патроном. Тем, что так беспардонно ведет себя несколько раз в неделю: от точно двусмысленных взглядов и кивков головой, до нежной грубости, когда он прижимает Питера у стены и оставляет на его молочной, столь белоснежной коже яркие бордовые отметины губ. Это так прельщает, так задевает все внутри юноши до исступления и стонов. И плевать он хотел на то, что сейчас день, что их в любую минуту могут заметить. Питер поддавался, но вел себя несколько недоступно, отрешенно, все еще пытаясь не усомниться в готовности Старка к чему-то большему с ним.
Он все еще страшился того, что однажды в нем потеряют интерес. Что в какой-то из вечеров Старк уйдет спать от него в другую комнату. Но, увы, Энтони никогда не познает столь явных страхов Питера. Его милого Питера Паркера, который часто просыпается на заре, думает о чем-то и снова засыпает под теплой рукой Тони. И нет на свете важнее минут, когда Питер вот так лежит рядом с ним. Тихо, безмолвно, покойно. Словно так и должно быть, будто бы эти руки созданы для того, чтобы укрывать ими спину молодого человека. Грудь, что вздымается и пахнет последними нотами дорогого парфюма, и будь проклят ценник на эту воду и хрустальный флакон. Так правильно, что Питер с ним, но забыть об одиночестве ему невозможно. Не научился бороться, и, скорее всего, познает умиротворение только после их долгожданной свадьбы.
Тони никогда не говорил с Питером на важные темы так, как должно. Он учтиво уводил мальчика от тем, которые были ему пренеприятны. Тем самым показывая вместо архивов свои орхидеи или книги. Что угодно, главное, чтобы красивое и напыщенное. Чтобы точно отвлечь Питера от нужды в беседах. Но сегодня вечером Питер снова увидит то, о чем и знать не мог. Питер прошел по паркету, миновал вестибюль и проверил, что дверь заперта, как услышал, что в холле раздался слышный не только ему грохот. Паркер хотел лишь спросить Старка о том, класть ли ему дольки лимона к красной рыбе, но вселенная все, да, абсолютно все решила за него. Энтони прижался лбом к кофейному стеклянному столику, дыша слишком кротко и быстро, сжав зубы настолько сильно, что от такого напора заболели нижние десны.
— Тони? – Питер сделал неуверенный шаг по направлению к мужчине, замерев у дверного косяка. Он впервые видел нечто подобное, и даже не мог совладать с тем роем мыслей, скапливавшимся у него в голове. Но как только Старк норовил подняться с колен, его снова охватила боль, от которой он громко закашлялся и опустил голову еще ниже.
Паркер бранил себя горше прежнего, он в мгновение оказался рядом с ним и просил смотреть на него, только на него, но Старк...
Оттолкнул его.
— Тони, я хочу помочь тебе! – Паркер стоял в оцепенении, с явным непониманием и ненавистью взирая на вставшего на ноги Тони, что уже дышал ровнее и лучше. Мужчина ничего не ответил ему, лишь только покачал головой и ушел к себе в кабинет, перед этим бросив газету в горящий камин на первом этаже.
Питер не мог ответить Энтони даже парой слов, ведь он так резво ушел из вестибюля ради своего блага. Или же он просто хотел быть менее едким с юношей? Энтони часто задумывался над тем, что долгие и монотонные беседы с Паркером станут им лишь пренеприятнейшим проведением вместе свободного времени. Стараясь уберечь свое утешение по поводу того, что Питер не станет терзать его душу вопросами касательно здоровья, Старк решительно отправился в свое мрачное прибежище, где только там он мог так жалостливо побеседовать с ИИ, невзирая на то, что та даже не сможет его пригреть на груди в поздний час. Питер бы смог, но Энтони этого отнюдь не хотел сейчас. Казалось ему, что если даст слабину – потеряет авторитет и от гордости останется лишь только одно звучание. Он запер себя в комнате и осел на рабочее кресло, смазано постучав кончиками пальцев по душкам своих очков на столе. Голограмма проявилась напротив него и в глазах этой чудесной девушки по вызову была лишь однотипная наигранная лесть и пренебрежение. Такой создал ее Старк, таким он бы хотел видеть Питера, но как только смел представить холод в глазах ребенка, то сразу начинал сжимать полы своего пиджака. И вот, в его стане уже проглядывали очерки угрюмого мерзавца, считавшего правильным поведение надменного и холодного человека с каменными принципами. Жизнь бы превратилась в сущее непотребство, если бы Энтони дозволил самому себе управлять и распоряжаться мальчиком так, как хотелось бы только ему самому. ПЯТНИЦа неустанно смотрела на него очертаниями глаз, что пробивали помехи и редкая рябь, на что Старк лишь устало выдохнул и откинулся на спинку кресла.
— Мистер Старк? У Вас проблемы? – Старк вздохнул и неуловимо тихо прошептал, что хочет умереть снова и снова, чтобы ему вновь было больно. ИИ не стала спорить, но добавить свои мысли – ее стезя.
— Проблемы с Мистером Паркером?
— Уволь. Я никогда с ним не в войне. Может, легкая поволока недовольства, не более.
— Питер прознал обо мне, я думаю, что скрывать от него все Ваши тайники уже слишком поздно. – Тони неуверенно покосился взглядом на девушку, прежде чем осознал всю суть ее слов.
— Он... Он что? То есть, и ты с ним...
— Сэр, что с Вашей красноречивостью? – мужчина недовольно навис над столом и вплел длинные пальцы в слегка отросшие волосы, медленно сжимая их.
— С ней все в полном порядке, я лишь полностью обескуражен. Он вторгся в мой кабинет, переворошил здесь все, нашел каким-то боком тебя и вот, пожалуйста! А что будет завтра? Он наденет мою одежду и пойдет в ней в школу?
— Он уже делал это, сэр. Вы сами ему разрешили носить Ваши рубашки, сэр.
— Не просил топить меня в доказательствах. Дай мне избежать еще целого шквала твоих системных выводов. Только посмей вообще что-то сказать по поводу того, что я разрешаю ему все, лишь бы он был счастлив. Это не потому, что я его так сильно люблю, нет, не потому, что безмерно дорожу и хочу, чтобы у нас была с ним вечность на познание друг друга, я лишь просто желаю ему наипростейшего добра, как отец к сыну, потому что это любовь является духовной и...
— Ваш пульс заметно участился, нужно принять прописанные в параграфе лекарства?
Энтони поник. Его снова глубоко внутри нечто кольнуло так ощутимо тонко, что на следующей волне боли мужчина стал чувствовать себя некогда хуже, чем мог бы, если бы не стал спорить с ИИ. Он переместился на диван и лег на середину, закинув ноги на подушку у подлокотника.
— Я грешен. – Энтони закрыл глаза и скинул с плеч помятый пиджак, расстегивая попутно перламутровые пуговицы на рубашке. — Я не говорю, что у меня проблемы с сердцем, чтобы он спокойнее спал. Разве я так плох? Ответь, как мне стать лучше в его глазах?
— Поговорите с ним о Вашем здоровье, о Вашей работе, сэр. – Отвечала та леди, неподвижно стоя у стола.
— Только не о здоровье. И он не должен знать о броне. Заблокируй все сводки о моей работе, убери все рекламные баннеры и ссылки. – Через минуту он добавил, перед этим приподнявшись на локтях, заслышав за дверью шаги. — И я правда его оттолкнул в холле?
ПЯТНИЦа помедлила с уверенным ответом, но с той же присущей ей веселостью продолжила уязвлять Мистера Старка правдой. Она открыла файлы с записью камеры дома в нужное время. На черно-белой записи видно, как Питер с привычной ему робостью стоит в дверном проеме, но уже через секунду норовит помочь Тони подняться. Но, увы, Энтони такой помощи оказался не рад. И его поведение спровоцировало не только разочарование ребенка в нем, так еще и явственный страх, что начал непрестанно сочиться по нутру мальчика снова и снова.
— Он так растерялся... – Энтони смущенно отвернулся и возненавидел все свое существо за грубость к Питеру, но бранить себя вслух не стал, и подавно, ведь тогда бы ПЯТНИЦа добавила очередной маневр морали взрослому человеку. Старк отнесся к своему поступку с толикой разочарования. Ведь видеть Паркера в той колкой паузе, где он, стоя один в комнате, даже и подумать не мог о том, что делать дальше. Это было подло, достаточно низко, чтобы уличить мужчину в бессердечности и высокомерии.
— Мистер Паркер убрал приготовленную на сегодня рыбу в холодильник. Вы можете спуститься и...
Энтони прервал монотонную речь и стянул со спинки дивана плед.
— Я поговорю с ним завтра обо всем. Напомни, какое число сегодня?
— Пятнадцатое декабря, сэр.
— Хорошо, что сегодня не Рождество. Мне стоит что-то найти ему, как думаешь?
— Полагаю, что Питер бы хотел отпраздновать Рождество по православному календарю. Он говорил Вам об этом на прошлых выходных. Включить запись с камер? – Старк приглушенно застонал в подушку и вознамерился уснуть, впервые за столь длительное проживание с Паркером, в полном горделивом одиночестве. И не будь он всесильным мнимым гением, прельщающим всех, да, абсолютно всех дам в свои сорок три, то давно бы отправился спать к Питеру, который, к слову, даже и не пытался заснуть в такое еще раннее время. Да, стрелка настенных часов медленно, но точно приближалась к десяти вечера, но спать ему хотелось меньше всего на свете. Окна были зашторены, а постель находилась в ужасном помятом виде, ведь Питер не мог определиться, на какой стороне ему будет лучше заснуть. Тоска, обрамленная морозностью и трепетом, что так не давала покоя уже который час. Он приник носом к подушке Тони и вдыхал его запах, сжимая в руке хвостик ткани. Его тело вздрагивало, а глаза преисполнялись надеждой, когда скрип в коридоре был громок и близок к его двери. Это был лишь коридорный, тушивший свет на стенах в лампах. И сердце Питера не смогло справиться с болью, растекающейся где-то глубоко внутри сердца. Он тихо заплакал и прижал подушку ближе к лицу, изредка глотая нужный телу воздух. По его щекам, вниз, к губам стекали слезы, которых он не жаловал. Паркер придвинул ноги ближе к себе и стал подобием запуганного глупыми школьниками котенка, который так долго и мучительно был загнан в угол подворотни. Не было выхода из этого комнатного полумрака. А Энтони и думать не мог о том, что его мальчик сейчас пребывал в разбитости и сожалении. Скверным известием он бы обозвал то, что ПЯТНИЦа неугомонно выводила запись с камеры на противоположную стенку, пока Старк силился уснуть под включенную аудиодорожку из спальни.
— Ты моей смерти хочешь? – проговорил он и воззрел на голограмму, выжидая ответа.
— Его эмоциональное состояние нестабильно, Вам лучше находиться с ним рядом.
— Нет, он должен быть один.
— Сэр, тем хуже, Питер Паркер не может уснуть без Вас.
— Без тебя знаю, бездушная, двуличная иллюзия! – Старк швырнул очки на пол, слыша, как шипение голограммы обратилось звенящей тишиной в кабинете. Он осознал, что нахождение взаперти привело не только его к пагубным последствиям. Он заметил, как привстал в постели Питер, заслышав возглас Энтони, но тут же лег обратно и откровенно зарыдал, не в силах будучи совладать с опустошенностью и одиночеством. Глубочайшая печаль проявилась в лице мужчины, на том он смахнул проекцию камеры и перелег на левый бок, насильно упрашивая самого себя поскорее уснуть голодным, брошенным и распаленным этим вечером до последней капли ненависти. Ненависти только к себе, только к своему чертовски низкому характеру и манерам, которые он так и не оправдал.
Так проходили часы. Маятник неустанно покачивался из стороны в сторону, донимая Старка тихим стуком стрелок. Питер так и не сумел заснуть спустя более трех часов. Он поднялся ближе к двум часам ночи и переместил свое недо-ложе на пол, прямо под запертую дверь кабинета Старка. Там он и провел остаток ночи, стараясь стирать слезы столь бесшумно и незаметно, что когда за окном расшумелась зимняя вьюга, его всхлипы казались лишь завыванием леденящего ветра. Питер знатно замерз на полу, весьма сильно ощущая холод в ногах. Они словно окаменели, и встать на них было сложнее, чем вымолить у Тони хотя бы час их встречи. Не было на душе Питера презрения, он старался посильно для себя выбрать выход, нужную дверь, в которую бы можно было войти и остаться там навечно. Но не в одиночестве, не в этой страшной полуночной мгле, где нет Тони, нет родителей и даже друзей, которые уже знают, что сам Паркер скоро покинет Куинс и окажется отнюдь не тем человеком, которым был месяцев пять назад. Причалом для души станет новый дом в Лондоне, там, где будет спокойная тихая улица, лестница на второй этаж и сухоцветы в фарфоровых вазах из редких мест Франции. Все в светло-кремовых тонах, скатерти на столах белоснежны, а люстры из чистого горного хрусталя свисали бы книзу, освещая вестибюль и весь первый этаж. Встречи гостей, званый ужин, смех за столом и прием старых друзей Старка, которые смогли бы порадоваться за своего товарища в любовных делах. И сколь бы не брезговали они бы их отношениями, Тони бы даже не стал обращать внимание на дурость и отвращение. Но сейчас все еще было накаленным до жара. Питер выжидал заветного щелчка двери, касался пальцами щели между порогом и косяком, понемногу привыкая к прохладе у пола. Часы пробили ровно три часа ночи, и юноша задремал у ножек деревянного стола, на котором располагался подсвечник и ключи от дома. Сжавшегося в углу коридора, прозябшего от холода мальчика, заметил камердинер Энтони Старка, что выходил на кухню за стаканом воды через задний ход. Хэппи поправил на себе теплое пальто и только захотел подойти к юноше, как из-за запертой светлой двери послышался приглушенный стон. И, быть может, читатель столь извращен в своих догадках? Питер подскочил от знакомого ему голоса и прижался ухом к деревянной поверхности, сжимая в руке принесенное из спальни одеяло.
Стон казался не от наслаждения, а ровным счетом наоборот. Паркер царапал дверной косяк ногтями, не зная, как лучше позвать его, достучаться, или пойти к Хогану в соседний дом на территории имения. Питер не знал, не мог помыслить правильно, когда страх так сильно обуял его. Мальчик слышал очередной полувздох. Ему снова стало явственно страшно, он дернул за позолоченную ручку и проговорил как-то громко, но сломлено.
— Тони, пожалуйста, открой дверь. Прошу, я не могу так! – юноша опустил голову и сморгнул проступившие слезы, что спадали по очертаниям носа на пол.
Энтони долго ворочался, кряхтел и задыхался во сне, видя различные страшные эпизоды всего того, что он уже успел сделать с Питером. Разбить, искалечить, обременить своим нравом и, под занавес, сделать своим не только морально, но и физически. От воспоминаний громкого плача ребенка, от блеклых картин, где Питер молил его не делать так больно, так невыносимо глубоко вторгаясь в изящное, нетронутое еще никем, кроме него, тело, Старка бросало в жар, его сковывал страх греха и все свои пороки словно проникали в его память только во сне,только в одиноком и мрачном сне, где до любви и ласки так далеко. А изнеженность Питера давно погрязла в страхе перед его же любовью. Энтони схватился за плед и резко распахнул глаза, разглядывая приглушенный медовый свет ночника. Только сейчас он стал принимать факт своего одиночества в комнате. Он поднялся с дивана и подошел к стойке с алкоголем, беря наугад одну из лучших марок виски. Отпив из самого горлышка, мужчина поморщился и оперся о стол, выискивая какие-то мелочи, что могли доказать ему свою же правоту. Энтони поднял с документов пустой стакан, от которого веяло алкоголем. Мужчина догадался, что Питер пил в его отсутствие, но это несколько меньше волновало его в тот момент, когда за дверью разносился тихий плач. Столь детский и надрывный. Старк выходит в коридор и неотрывно смотрит на заплаканное лицо юноши, молча смерив его взглядом. Питер Паркер поднялся с пола, держа на плечах одеяло, совершенно не зная, что сказать в их ночную встречу.
— Почему ты не в постели? – сухо спросил Тони, наблюдая за неровным дыханием Питера рядом.
— Я не смог уснуть. Без тебя. – Старк опустил глаза и сложил руки на груди.
— Лучшей альтернативой сну было выжидание моего появления здесь? Я правильно тебя понял, Питер?
— Да, именно так. – Паркер поежился и прикусил губу, ощущая между ними неприятное напряжение.
— Идем.
Старк грубо схватил мальчика за локоть, подтаскивая к себе и обходя высокую нишу, ища в ней документы.
— Ты так хотел узнать о моем деле больше. Я не знал, как ты будешь относиться к разработке серьезного оружия, за которым стоит будущее. Я лишь продолжаю дело отца, все разработки являются лишь былым архивом. Вся моя жизнь была увешана грузом отработки брони, всего этого ужаса, с которым мне пришлось иметь личные счеты. Ты достаточно умен, чтобы не лезть в мою жизнь так бесцеремонно, но я, видимо, плохо воспитывал тебя.
Энтони достает кипу бумаг в серебряной папке, раскрывая ее за шнурки, он подкидывает связку документов на край стола, вынуждая Питера сесть на кресло и взяться за бумаги, прочитывая первые строки разработок, проекты, фотографии. Мальчик заметно продрог на полу, и как бы Энтони не хотелось согреть его в своих руках, он не мог прогнуться под этими пронзительно добрыми глазами, смотрящими непозволительно глубоко и прелестно.
— Я просто хотел, чтобы мы жили вне всего этого. Вне мыслей о том, что мой отец, да и я были создателями чего-то страшного и угрожающего другим странам.
— Но ведь вы делали это ради безопасности страны, что в этом плохого? – Питер отложил документы и скинул со спины одеяло, оставаясь все еще в домашней одежде, которую он так и забыл снять с себя перед сном.
— Я бы никогда не захотел так явно молить тебя о том, чтобы ты рассказал мне все. Если бы ты только дал мне шанс понять тебя больше, мы бы смогли хотя бы вести разговор больше десяти минут в день. Ты отдаляешься от меня, а я взамен увядаю. Я не могу без тебя и ты это знаешь. Тони, посмотри на меня, объясни, что происходит. – Паркер потянулся своей рукой к его ладони, но мужчина отшагнул к серванту. Это сулило юноше прожигающей сердце болью. Он так сильно был уязвлен, что не выдержал и швырнул бумаги о броне на пол, стараясь сдерживать накатившую на него истерику и страх перед неизвестностью.
— Ты оттолкнул меня в холле, ушел от меня ночью, загнал себя в чертов тупик, в котором тебе снятся кошмары, и выхода словно нет. И все это... Ради чего? Я приехал к тебе на работу, чтобы ты объяснил мне все, почему ты хотел отравить себя, зная, что я могу выжить! И ради такого человека я живу здесь?
— Питер, я потерял все, когда мне позвонили из госпиталя. Мое решение было импульсивным, и то, что ты выдумал себе – лишь делает больно тебе, но не мне.
— Я живу ради тебя. – Выдохнул слова Питер, схватив себя за руку. Он поджал губы и страшился посмотреть на Энтони, будучи уверенным, что в глазах напротив лишь полнейшая пустота, без толики сожаления и понимания.
— И когда мой будущий муж переживает боль, не говоря причины приступов... То это уже не любовь. Ты взрослый мужчина, который дал мне надежду. Ту, которую мне недоставало многие годы. Я стал сильнее рядом с тобой, но я не могу терпеть этих тайн, твоей отрешенности, этого молчания, Энтони! Я люблю тебя. Сильнее, чем кого-либо, я люблю тебя, но я усомнился в твоих чувствах. Хотя бы потому, что ты даже не освободил меня от ярлыка твоего ребенка. Мы помолвлены незаконным путем, потому что ты не хочешь связываться с законом. Все куплено, все, абсолютно все, и причина тому – мой пол!
Энтони Старк не мог ничего ответить юноше. Он стоял неподвижно, следя за тем, как краснеет кожа у глаз мальчика, как слезы оставляют влажные линии на его заалевших щеках. Питер сжал зубы и посилился выговорить хоть что-то, но все тщетно. Ничего не получалось, лишь непонятное хныканье и образ самой разбитости.
— Личный шофер называет меня твоей шлюхой на время, пока я еще молод. За мной постоянно ходят твои телохранители, следующие за мной чуть ли не до уборной. Ты добился моей безопасности путем пленения. Мое тело все в укусах, но что они значат? Это лишь игра для тебя, чтобы я был опозорен, чтобы каждый знал, что ты сумел и меня уложить под себя. Ты делаешь мне нестерпимо больно, почему ты никогда не задумывался над этим?
Старк не мог не ответить Питеру на столь пламенные речи, но факт его тупикового положения вводил его в смятение. Он, ввиду своего высокого положения и возраста, мог едко огрызнуться и уйти, как обиженный обществом мальчишка. Но простая надменность и злость на то обращение, с каким к нему подавались, сделали свое дело.
— Почему ты думаешь, что я не знаю о твоей боли? И если бы я любил тебя, как ты говоришь, по-настоящему, я бы допустил такого расклада? Ты хочешь услышать правду насчет меня, насчет моего здоровья, но забываешь, кем я тебя сделал. Лучшая одежда, – Энтони отпивает остатки виски из бутылки, заметно для Питера закусив удила. — Еда, шикарный дом и главное – желание тебя. Низший сорт, Питер. Тебе было уготовано место там, в низине общества, по статусу я не мог даже здороваться с тобой, но заметь. Питер, я довожу тебя до оргазма, и ты этого даже не ценишь.
— Ты ударяешься в крайность. Тебе так не кажется?
— О, Питер. – Он допивает остатки виски и ставит пустую бутыль на стол, не предавая должного внимания оглушительному грохоту и разбившемуся у его ног стеклу. Питер пошатнулся и лишь губами произнес слово «не надо». Ему показалось, что Энтони собирался сделать что-то неразумное, что-то поистине непростительное.
— Удариться в крайность – полюбить тебя. А я этого так не сделал.
Паркер на секунды не мог вдохнуть кислород, он застыл у стола в кабинете и переживал ядовитую остроту в груди, что мерцающей звездой зарождалась и умерла с каждой новой секундой. Мальчик отошел от оцепенения. Ему казалось, что вымолвить слово и заговорить он больше не сможет никогда. Накануне Нового года Энтони Старк, под действием достаточного количества алкоголя заявляет, что не любит Паркер, рассчитывая на то, что юноша расценит эти слова, как нечто незначительное и неправдивое. Но это не так. Питер отступает назад, замечая в темноте глаз Старка что-то сродни с печалью и сожалением. И только в момент, когда мальчик снова теряет в мужчине нужную опору, Тони приподнимает правую руку и хочет дотянуться до Питера, но его тень уже давно скрылась за дверью кабинета. Он остается стоять так больше десяти минут, неподвижно, думая о том, что сейчас сделал и как сильно он ранил своего мальчика. А простить такое... Редкость, особенно в наше время. Да и во времена того же Пушкина едкость слова и холод, переплетенный с жаждой мести и горечи, был наихудшим изъяном человека, за который могли преспокойно швырнуть в лицо мужчине перчатку. Питер не мог смериться с очередным выпадом Энтони из правильности своих действий. Он заперся в комнате, ощущая, как его тело пронизывает дрожь и мерзкий мороз, сочащийся по его коже, от ног до затылка. Отголоски иного исхода так и остались зарождаться в памяти Питера. Он принимал факт неразумности Тони в момент их разговора, но такого ужасного обращения с ним он еще пока не мог даже напомнить себе за месяца их совместной жизни. В комнату так никто и не постучал, а это значило, что Мистер Старк не замечал в себе вины, но это не так. Раскусив крепкую скорлупу себя самого, Энтони норовил отмахнуться от своих слов, вернуть Питера к себе на колени, как обычно делал раньше. А хотел ли Питера теперь доверять Энтони? Мужчина за сорок лет ведет себя хуже ветреного щегла. И сколь бы не стучать в дверь, не дергать за серебристую ручку, Питер не мог снова впустить его в свою жизнь. Но хотел познать то, что чувствовал Тони, когда на его просьбы открыть дверь немедленно была лишь тишина, безмолвие. И виноват был он сам в таком эпизоде их жизни. Сказать любимому человеку, что никогда и ни при каких обстоятельствах не любил его. Абсурд и насмехательство. Особенно, когда люди клялись вам в вере и почитании. Пол Питера Паркера был единственным его проклятьем. «Если бы был женщиной, то ничего бы не произошло...» – думал он, бродя по своей спальне в предрассветной дымке из снежных мехов на подоконнике и сверкающих искрах замершего озера вдали. Ничто не могло скрасить его печаль, никакие забавы, книги. Но была та, кто всегда могла поддержать и напомнить, что Питер был единственным, кто смог заставить Тони начать жить и не думать о смерти каждый день.
Питер Паркер выжидал нужного времени, чтобы тихо прошествовать в вестибюль и сорвать с вешалки черное мужское пальто, полностью пропахшее Мистером Старком. Он надевает его и продевает три пуговицы в петли, беря в руки свой рюкзак из льняной ткани голубого цвета. Выбежав на снег в зимних сапожках, Питер вдохнул леденящий нутро воздух и направился в сторону автомобилей. И ведь он даже не удосужился оставить Энтони записки, он даже не стал будить его, когда заметил широкие плечи на диване в гостиной. Все, что он смог дозволить себе – провести кончиками пальцев по его щеке и ретироваться как можно скорее. Даже после стольких колких слов он не терял всю привязанность и преданность только ему. И как бы ни было больно, Питер все еще жил им и думал только о нем. Другие мужчины всегда казались ему отнюдь не теми, каким бы хотелось их видеть. И сколько было тех, кто нацеплял на себя выдуманные ими же маски красоты, серьезности и любви? Паркер знал Тони, знал его предпочтения, характер, пристрастия. Этого было достаточно, чтобы сказать «я люблю тебя». По крайней мере, для Питера этого было весьма много.
Всю дорогу до дома Мишель Питер думал лишь о том, что стоило бы все же предупредить хотя бы Хэппи по поводу его ухода. Но даже такого простого шага для спокойствия Энтони он не сделал. Его встретила миловидная девушка с зацелованными губами и алыми, как огненное зарево на небе, волосами, красивыми локонами спадающие на ее ровные прямые плечи. Девушка улыбнулась своему другу и встала напротив чуть запыхавшегося парня так, словно была уверена в его новоиспеченной беде на сию минуту. Она была в растянутой донельзя домашней хлопковой пижамной рубашке и узких брюках бежевого оттенка. Босая, она потянула его за руки и закрыла дверь в прихожую, проверяя прежде лестничную площадку и то, что их никто не видел.
— На этом седьмом этаже живет одна престарелая дама. – Пояснила она, потягиваясь. Было понятно, что она встала не более часа назад, а время было раннее – шесть тридцать утра. — Она думает, что я изменяю Гарфилду. Вот кляча. – Джонс посмеялась, но быстро переменила свой радостный настрой на более рассудительный, присев на выступ вешалки и положив свою ладонь на талию Питера.
— Только не говори, что вы поссорились окончательно. – Мишель слышала, как дышит ее друг, как тревожно смотрит на стены и думает, слушает шорох снега за окнами. Слышит свой собственный ритм сердца. И ничего, читатель, ничего не может поделать с этим. Паркер прошел в гостиную и осел на невысокое кресло, все еще оставаясь в теплом пальто его мужчины. Пахнет так приятно, кажется, что роднее запаха не бывает на всем белом свете. И думать о нем было тошно, но в одно время тепло и нужно. Мишель села рядом, рассматривая заоблачной цены вещь на плечах товарища, не веря, что бывает что-то красивее этого пальто с медными пуговицами с изящными инициалами Т.С.
— Трудно разговаривать, когда тебя называют легкодоступной игрушкой миллиардера.
— Питер! – возмутилась она и привычно закатила глаза. — Слушай, он так назвал тебя?
— Нет, мой личный шофер.
— Пусть увольняется. – Паркер вздрогнул и поджал под себя ноги, заматываясь в пальто, как в шерстяной плед. — Нет, вот что за нрав у этого водителя. Ты так хорошо одет, ты вежлив, а это отрепье еще выказывает недовольство. Да я бы мечтала оказаться пристроенной рядом с таким милым хозяином.
— Я ему не хозяин, Мишель. Тони. Все, что есть у меня – его заслуга.
— Так это же превосходно. Судьба была к тебе благосклонна, но те чувства, которые он к тебе испытывает – лишь доказывает то, что ты другой, что все те женщины, что были рядом с ним в прошлом, лишь пустая трата времени, его личная ошибка, а ты...
— Он сказал, что не любит меня.
Девушка закончила с тирадой и непонимающе воззрела на парня. Она выдохнула и начала рассматривать на своих ногтях свежий лак, что блестел от света торшера. Между тем, Паркер попытался немного подремать, так как не спал ночь. Но уже к семи утра поднялся Эндрю, что просто захотел развести руками и спросить его девушку о том, почему Паркер спит на их кресле и кто его впустил в такую рань. Мишель ничего не оставалось делать, как рассказать правду и обговорить все, что можно предложить Питеру на время восстановления души.
— Он ему звонил? – брюнет отпивает кофе из фарфоровой чашки и смотрит на Мишель, что лишь разводит руками, когда осознает, что Питер сбросил около пятнадцати звонков, из которых три были поставлены на автоответчик. И все на кухне пытались надумать выход из того многогранного помещения, в котором нет ни света, ни звучания старого радио. Нет ничего, что могло бы порадовать трепетную душу молодого человека.
— Нет, не звонил. – Ответила Мишель, запивая настойку из мяты сахарным сиропом.
Питер не мог спать слишком долго: он часто просыпался в полумраке, при свете ночника от тумбочки, что светил не так, как дома, от шума ходьбы, которая не была похожа на шаги Тони за стенкой. Все было не таким, все стало иным и прошлое – было единственным, что могло согревать его обрамленное холодом сердце. Бившееся словно бы только для Старка.
Оптимизм – последнее, что остается от надежды, так сказать, жалкое подобие выхода из блока, в котором тебя запер только ты сам.
— Питер был настолько влюблен в Энтони, что стал терпеть те невыразимые муки, к которым подвергал его он? Мне кажется, что это сильнейший удар ниже разумности и интеллекта.
Наступила недолгая пауза.
— Он был ему даже более, чем любовник. Думаю, предположить можно, что они спали вместе не раз, но то, что Питер не стал терять их близость ради молодого и более энергичного спутника – большая редкость. Не находишь? – Гарфилд постучал пальцами по столу и обратился к девушке.
— Паркер кажется мне сломленным. Настолько, что ему бы лучше увидеться с ним и решить все проблемы.
— Он не может! – возмутилась она и встала напротив стола.
— Если бы мог, давно бы пошел к нему и прекратил ставить автоответчик на его номер. Старк не давал ему шанса сблизиться до доверительных отношений, когда ты и он, вы вместе отвечаете за все. В их доме всем руководил только Тони, иначе он терял свой надуманный авторитет. Хотя какой статус сейчас имеют люди, в наше-то время, Эн. Я поражена, что он так с ним обошелся, что просто сказал, что не любит, и, полагаю, думал наперед, что Питер поплачет и вернется к нему. Но! Как видишь, он здесь.
— И долго пробудет? Мы не гостиница, здесь нет портье, отдельного номера. Я не хочу, чтобы он обременил тебя.
— Да как ты...
Она замолчала, когда заметила проснувшегося Питера, все еще находившегося в том злополучном пальто. Эндрю виновато опустил взгляд и отвернулся в сторону окна.
— Я не заставлю вас заботиться обо мне, я найду временное жилье. Просто лишь дайте мне немного времени.
Питер не стал рассматривать их дискуссию по поводу его появления в их доме. Он прошел в гостиную и снова укрылся под пледом поверх пальто, желая только запоздалого тепла на его плечах, тех слов, что отдавались отзвуком в его душе и утешали все тревоги. Юноша обнял себя за плечи и заплакал с новой силой, неминуемо корчась от ощущения острого жжения у себя в груди, где-то у сердца. Питер так хотел лишь быть с ним вечность, вдыхать его запах. Не тот, что шел от одежды, а тот, что источала кожа, темные волосы и руки, одаренные Богом красивыми длинными пальцами, острыми локтями и широкими плечами. Он был для него подобием прекрасного и неповторимого. С тех пор, как полюбил его, уже не мог видеть в других нечто привлекательное. Лишь дубликаты, у которых то и дело чего-то не хватало. Ему хотелось, чтоб все это оказалось лишь сном, в котором все так ужасно и мрачно. И пребывать в преужасном состоянии оставалось уделом лишь воспаления памяти. Той, в которой хранились тысячи кадров прошлого, от хороших моментов, до ужасных и, до дрожи, противных. Жуткое время, в котором нет ни мига без черноты, увядания и свирепости от ненависти к жизни. И хотелось ли ему больше умереть, чем жить, увы, различить было довольно сложно. Тиканье часов разбавляло его плач, ходьба Мишель и ее руки на его ладонях убаюкивали и делали с ним что-то неясное его сердцу, эти чувства заставляли его, теперешнего, жить в ослепленном мире. В мире, где нет его. Пусть он и не хотел надолго бежать из прибежища, но и возвратить себя в руки глупцу, который посчитал, что язвительность и чернота – лишь первостепенной важности мораль отношений, он не хотел. Избегая Энтони, Питер пришел к выводу, что ответа на его необузданность и до смеха знакомую неприступность и обидчивость он не дождется. В крайнем случае, Старк сможет его отыскать.
Но будет ли делать это Энтони?
Питер вздрогнул, прикусив губу и сжавшись еще сильнее в кресле, которое чем-то напоминало о домашней мебели. Все перманентно напоминало ему о том, что совсем скоро будет Новый год, но ссора и разлука только губили все праздничное настроение настолько, что украшенный дом Мишель делался ему обыденным и серым. Чуть ли не бездушным и убогим. Все казалось ему до того противным, что он не мог даже стряхнуть с себя эту осевшую на него тоску. Джонс не была в восторге от того, что ее милый друг так душит себя минуту за минутой. И сколько ждать, сколько верить Питеру, что он в порядке, она не знала.
— Питер, ты должен поесть. – Говорила она, однажды подойдя к нему. Юноша вздрогнул и посмотрел на девушку и словно пробудился от векового сна. Он схватился за плед и посмотрел на себя, на Мишель и вскочил с дивана, ища свой телефон.
— Сколько?
— Что? – переспросила девушка, непонимающе оглядывая Паркера, что так остервенело искал любое подобие календаря.
— Сколько дней? Я спал? Что я делал все это время? – Мишель прокашлялась и сообщила ему, что прошло уже два дня, за которые Питер только и делал, что спал, пил молоко и снова засыпал где только ни приходилось. Он смотрел на нее совершенно непонимающим взором, ища подвох. Но все оказалось сущий правдой, ведь ни календарь, ни новостная колонка на восемнадцатое декабря не могли ошибаться. Весь его пыл пропал в дымке раздумий, юноша не мог совладать со своими мыслями несколько часов. Каждый новый час он переживал с какой-то доселе неизведанной болью и сокрушением. Почему Тони так и не приехал за ним? Он столь сильно был разочарован в нем?
— Где Тони? – вдруг задается вопросом Питер. Мишель приносит в их комнату несколько мисок с едой на подносе. Она берет стакан с лимонадом, пожимая плечами на его тревожный голос.
— Если бы я знала. Я все же думала, что он заявится сюда, даже специально включила звук на домофоне, но даже его людей здесь не было. – Шатенка откинулась на спинку дивана и взяла тарелку с хумусом, тут же пробуя его под недовольное бурчание Питера рядом.
— Почему он не ищет меня... Мишель, я должен поехать к нему, он, верно, вероятно волнуется. Черт! У него же проблемы с сердцем, точно!
— О чем ты, Питер? Сядь, поешь со мной, и потом мы обсудим твоего покровителя.
— Он не мой покровитель, у нас равные отношения. – Возмутился Питер. — Мне нужно найти его, он, я только сейчас понял, что у него больное сердце.
— Да, оно явно больное, раз выбрало тебя.
— Мишель, здесь и толики шутки нет. Я вспомнил, как он упал в гостиной. Понимаешь? У моего отца были похожие приступы, и он так же, как и Старк падал, державшись за сердце. Вдруг с ним что-то произошло? – та лишь проглотила еще одну порцию хумуса, выглядя совершенно незаинтересованной в истории Питера.
Паркер, недолго раздумывая, ушел на балкон и представил, что по его белым незримым наушникам играет песня Натальи Ветлицкой, и что он бы так хотел узнать, на кого Энтони его променял. Питер улыбнулся своим же мыслям и смахнул с подоконника пушистые хлопья снега, как завороженный следя, как те осыпаются на нижние ветви облетевших каштанов. Он приобнял себя за плечи и, невзирая на несколько холодное время года, продолжал мерзнуть под струями зимнего ветра на продуваемом балконе. Его пальцы мысленно касались чужих рук, что так сейчас были нужны его телу. Тех крепких, мускулистых, слегка смуглых рук, делающих ему как непередаваемо приятно, так и нестерпимо больно день ото дня. И он прощает всю боль, что причиняет ему Энтони. Он бы сам хотел найти ответы на свои вопросы, понять, почему соглашается с этим кошмаром воплоти, царствующий в их отношения уже так долго... Питер не мог объяснить свою доброту к Тони, но знал, что может притянуть все смирение и любовь к жалости. Оказывается, что Старк действительно нездоров, и, тем более, этот мужчина бы никогда не стал обсуждать свое здоровье в нехорошем ключе с Питером, словно заведомо зная, что юноша станет излишне беспокоиться и потратит все свое светлое и насыщенное добротой нутро только на его сохранность. А ему это не так уж и нужно. И Питер все еще старался стоять на своем, согревать свои руки после морозности снега, как привык, как умеет согревать он своим дыханием, как будто его теплые поцелуи на пальцах – следы горячих касаний губ Старка. Как же это было ему родным, таким близким к сердцу. У него не получалось отмахнуться от разлуки с мужчиной. Каждый новый удар сердца в его груди был такой сильный, звук был таким громким, что отдавался эхом в его сознании, казалось, что оно вот-вот остановится от всех пережитых им чувств.
Мишель могла предположить, что Питер легковерный, но это не так. Он был слишком неопытным в отношениях, но не мог верить всей лукавости или лжи, которая существовала в нашем мире. Он был верен только Тони до беспамятства, что и делало его отличием от других.
— Я должен простить ему все, что он сделал мне. Вся его злоба ко мне – все та же защита. Я не удивлюсь, если он и в детстве был груб с родными, чтобы сохранить в себе человека достойного.
— Питер. – Гарфилд стоял за спиной Питера, беря из футляра одну сигарету, по дружбе протягивая ее мальчику, но тот привычно отказался, внимая каждому слову парня.
— Ты не думаешь, что это не любовь? – юноша насупился.
— Нет, я всегда знал, что любви как таковой не существует. Есть та привязанность, которую мы окрестили любовью. Но чувствовать что-то – это уже жить. Я хотел бы жить для него, готовить ему, быть с ним и стать ему кем-то ближним.
— И сколько лет ему будет нужен такой преемник как ты? Года три? А потом, Питер, он уже немолод. Настолько, что твоя молодость его заводит в убыток своей. Это тебя никогда не волновало?
Юноша нагнал его своим ответом, прежде чем тот успел вставить еще более колкие высказывания в сторону его любовных дел.
— Я влюблен. Настолько, что не могу замечать очевидного. И эта влюбленность переросла в крепкие жгуты на моем сердце. Поверь, я бы никогда не стал признаваться в любви к проходимцу в моей жизни, но он... Он показал мне слишком много, до умопомрачения доверился мне, как никому из бывших жен. Порой я даже был в смятении, не мог уповать на его чувства, подлинны ли они. И сейчас только начинаю понимать его характер. И где только он начинал пускать в меня стрелы, там и была нужда в моей к нему ласке. Просто ему слишком сложно стать тем светлым ребенком, каким он был до смерти собственных родителей, Энди. Я бы никогда не дошел до этого порога, никогда бы в жизни не опроверг твоих изъяснений, если так сильнее не был бы прав. Прав в том, что он умеет любить, что у Тони Старка всегда было сердце, только оно слишком сильно скреплено замком.
Питер выдохнул, пугливым взглядом посмотрев на обомлевшего Гарфилда рядом. Он стоял словно одеревеневший, пару раз моргнув и потерев свой затылок.
— Порой даже я не могу помочь ему оттаять ко мне.
Эндрю стал моментально молчалив. Он недолго постоял в собственных раздумьях, но позже все же решился прервать свои потуги разума для более нужного дела.
— Питер, он ждет тебя в гостиной.
Паркер оступается и чуть не падает, пока парень поджигает сигарету и затягивается в момент, когда дверь балкона с щелчком распахивается, но за нею нет совершенно никого. Мишель вскорости подбегает к юноше и отдает его пальто с каким-то несвойственным ей лепетом.
— Он слышал все, что ты говорил ему, он сказал, что ты слишком хорошего о нем мнения, и еще...
Паркер наскоро говорит ей «спасибо за все» и без надлежащего ему промедления выходит из квартиры, в которой провел два дня без полного единения с собой. Он не мог поверить, что заставил его мужчину так скорбеть по нему, не имел он мочи посилиться выдумать ту боль и презрение к себе, когда Питер вновь покинул его. Он снова и снова покидает свою любовь, чтобы однажды вновь вернуться с новыми силами. Ведь отношения с Тони были более чем трудны и незнакомы ему.
— Он сказал, что недостоин тебя. – Только прошептала девушка, опустившаяся на кресло.
Питер сбегал по лестнице вниз, скоро накинув на себя пальто, но даже не застегнув на нем пуговицы. Он заметил его. Выходящего из парадной, столь обезумевшего от отчаянья, разрушающего его незыблемый стан. Энтони ступил кожаными аккуратными туфлями по снегу, слыша скрип, но как только за его шагами послышались до тепла на душе чужие, он остановился, обернувшись наполовину. Его тут же обняли за талию, притянули к себе и прижали с такой силой, словно Энтони бы мог пропасть, раствориться в воспоминаниях прохожих сию минуту. Звуки машин, доносящиеся с дороги, шорохи снега, падающего с крыш домов. Питер сжимал в своих руках его пальто, припав щекой к горячей груди под тканью рубашки. Старк не мог помочь себе опомниться и начать говорить. Он просто стоял, прикрыв глаза, и только гладил его по голове, как нечто совсем юное и изнеженное. Как только свое, никому не отданное и не потерянное.
— Не молчи. – Просил Питер его, жаждая, когда его нежная мольба сокрушит все каменные неприступные стены вокруг сердца Энтони. — Никогда не молчи рядом со мной.
— Хорошо. – Ответил Старк, сделав шаг назад, чтобы сперва дать почву для страха юноши, а потом, с резким движением ворваться в покойность и мир кареглазого мальчика своими мягкими губами. Он склонился над ним и приподнял голову Питера за подбородок, чтобы едва коснуться, а позже с таким чувством доводить возлюбленного до помутнения рассудка. Питер потянулся руками к его лицу, беря его в свои ладони и отвечая на все те слова, сказанные мысленно лишь звуком долгожданного поцелуя. Он продолжал целовать его до тех пор, пока вынужденно не отклонился и не вдохнул тот нужный воздух. Так сильно бьется сердце, так хотелось бы Питеру сказать, что оно ощутимо покалывает и дает о себе знать не в первый раз в момент их близости.
— Ты так добр ко мне. Необъяснимо сильно веришь, что я могу что-то чувствовать. Почему ты считаешь, что я имею такое же сердце, что и у тебя. Оно мрачнее, оно черствее и холоднее тысяч других сердец. На кой оно тебе? – Питер смотрел на него исподлобья, медленно вдыхая холод зимнего города в свои легкие.
— Я часто убегаю от тебя, чтобы возвращаться. Я никогда не жалел, что возвращался, но каждый раз корил себя за то, что порешил покинуть. И мне уже трудно будет поверить, что есть кто-то для меня лучше тебя. В тебе слишком много непонятных мне сколов, ты закрыт, своенравен, нелюдим, но ты можешь любить. – Он невольно взял его руку в свою, на момент вызвав у Старка двоякие чувства. Мужчина думал, что влачил на себе слишком неподъемное бремя прошлого, но юнец, что пробыл с ним меньше года, разбирался в нем куда лучше его самого. Поразительно.
— Питер, ты думаешь, что знаешь, о чем говоришь...
— Знаю. — Настойчиво перебил он, сжав руку Энтони сильнее. — Знаю, что ты снова поставишь предо мной этот барьер, который до одури мне уже стал противен. Я знаю, что ты скрываешь себя настоящего за недосказанностью. И все бывшие жены, которых ты имел, были слепы по отношению к тебе. Но я не такой, как они. Я понимаю, что ты чувствуешь тоже, что и я, и твои родители бы согласились со мной, если бы были живы. Потому что такой же ход был и у твоего отца. Я бью об заклад, что он не подавал признаков любви к тебе, не жаждал отдачи с твоей стороны, но все равно питал к тебе те чувства, которые имеют любящие родители к своему ребенку. Так пусть же я стану тебе заменой прибежища. Хотя бы, пока я молод, пока тебя привлекает мой возраст, я бы мог дать тебе свет, ту надежду, к которой ты стремился с людьми до меня. Прошу, лишь позволь мне остаться с тобой вновь, хотя бы еще пару дней, чтобы я доказал тебе свои чувства снова. Я...
— Мне нужно отвезти тебя домой. – Старк ненавидит себя горше всех на данную минуту. Он опошляет эти откровения своим желанием возыметь все свое превосходство, собрать себя воедино так, как мог тем маем, когда Питер был столь доверчив и открывался ему так сильно и широко для юнца в свои годы. Ему отчего-то было уместным добавить к вере в доброту Тони еще и привязанность за короткий срок. Этим и отличался Питер от большинства: он позволял себе нечто хрупкое, неподвластное многим, он отдавал себя больше, чем делал это Старк, даже не думая, что это могло быть опрометчиво.
Тони слышит, как Питер прерывно дышит, как смущенно опускает голову и прячет взгляд, когда полностью внял словам мужчины. Он боится. Словно это не то, чего хочется на самом деле, лишь малая часть. Но с иного взгляда Питер верит ему так же, как и верил до этого дня. Спустя многое, отмахнувшись от страхов, Паркер делает шаг к машине, полностью подписавшись на то, что его начнут касаться там уже совсем скоро. И всю дорогу он думал только об этом, и уже с четверть часа на его колене появилась та теплая мужская ладонь, что мягко поглаживала выступающие линии сустава.
— Это же новая машина, да? – вдруг спросил Питер, вжавшись в кожаное кресло, когда пальцы спустились ко внутренней стороне бедра.
— Тебя это сейчас больше всего волнует? – Питер приоткрыл губы в надежде, что сможет противостоять нападению Тони, но его ладонь настолько сильно припала к его промежности, что он не смог даже посилиться дать ответ разумнее приглушенного стона.
— Мне просто кажется, что это слишком дорогая модель. Я лишь... Тони, – юноша нагибается вперед, вцепляясь пальцами в чужую кисть, с силой пытаясь заставить ее прекратить ласкать его так непристойно открыто.
— А порнофильм за десять долларов для тебя лишь сущий пустяк в плане денег? Скажу, что был поражен твоей настырностью. Найти актера, что так похож на меня. Возмутительно, Питер Паркер.
— Тони, прекрати. – Юноша был прав. Ему был ясен замысел Старка и то, как он умел выходить из воды сухим, из трудного положения победителем. Найти никчемно малый в нашем мире грех Питера, чтобы потом в укор напоминать о нем, играючи поддаваясь усладе от слов мальчика. Ведь Паркер так хочет быть всегда хорошим в глазах Тони, но не наоборот. Энтони останавливается у съезда на главное шоссе до пригорода, расстегнув на молнии брюк Питера молнию. Последний прижимается руками к панели управления, опустив голову как можно ниже. Ему было смертельно стыдно, его страх переплелся линиями беспокойства, чувство уязвимости поглотило все бледное тело, вынуждая орган дернуться под ладонью мужчины.
— Это была проверка, Питер? – он вздрагивал от нежных движений на его коже, от того, как пальцы Старка дарили ему что-то редкое и драгоценное. В его глазах настала пелена, не дающая ему увидеть его во всей своей прельщающей красоте. Энтони был как всегда победно прав, и это смущало Питера сильнее обычного.
— Дождусь ли я того дня, когда ты разрешишь мне ласкать тебя? Так же чувственно, мучительно медленно, чтобы ты отдался мне, только моим рукам. Я ведь мог, маленький, мог найти себе совершенную куклу в любом пабе. Что же меня останавливало все эти недели? Дыши, не забывай дышать. – Это напоминание не было бессмысленным. Питер наконец сделал глоток воздуха, сводя ноги сильнее, уклоняясь от спазмов и нарастающей теплой боли ниже живота.
— Я, я н-не знаю, я был обижен. Ты причинял мне боль, чтобы потом утешить и снова ранить. Тони, мне так стыдно, Тони, Тони. Пожалуйста, Тони. – Он повторял его имя, словно молитву, разрешив мужчине делать с ним все, что только вздумается. И это было пределом его несгибаемости. От каждого ровного движения на его органе все тело пронизывала ломота, он выгибался под его поцелуями у ключиц, где снова стали появляться бутоны только-только расцветающих фиалок. Прелестных, которым нет равных. Энтони смотрел на него преисполненным любовью взглядом, той любовью, что так жаждал испробовать еще задолго до крушения самолета с самыми родными ему людьми. Юноша так трепетал в его руках, так неподдельно чисто смотрел на его светлыми, как солнце над горами ранним утром, но такими бездонными, опасными глазами, заманивая в ту пучину безрассудства. Энтони был слаб и подвластен такой юной душе, его просьбам и словам о чем-то возвышенном, горящим так ярко и ослепительно горячо.
— Тебе хорошо? Питер? – Старк сжал ладонь на твердой плоти, потянув пальцы вверх, на что Паркер откинулся назад, на кресло, приподняв ноги во время бесстыдного стона. Он несколько задыхался от пережитых им ощущений, но этого было все еще ничтожно мало до пика.
— Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, Тони, мне так хорошо. – Он почувствовал,как его ремень отстегнули, чтобы позже развернуть тело так, чтобы юноша был прижат спиной к двери авто. Старк замер, убрав кисть с плоти и посмотрев на него так, словно он не мог понять и решить то, что так хотел сделать. Питер пытался восстановить дыхание, расценивая подобные действия как злую шутку. На его глазах появились сверкающие линии, окаймлявшие и создавшие на веках влагу, тронувшую Тони за нутро. Его щеки дотронулись пальцы Паркера; столь робкие и незримые линии зарождались на мягкой коже лица. Тишина заставила юношу надумывать излишне много исходов, но, только заметив непонимание во взоре мальчика, Тони приблизился к нему непозволительно близко, опуская свое эго, свое самолюбие и выдержку ниже уровня его дозволенного. Он припадает губами к животу его возлюбленного, дальше спускаясь чуть ниже, прочувствовав, как Питер в знак протеста замотал головой, прося его не делать этого. Как только губы захватили в этот сладкий теплый плен орган почти целиком, юноша отчетливо вскрикнул, ощутимо ударившись затылком об оконное стекло. Его глаза были плотно закрыты, а правую руку перехватила ладонь его мужчины, поглаживая и успокаивая все его существо лишь легкими движениями пальцев. С его щек опали первые слезы, рассыпавшиеся на потемневших отметинах на выступающих косточках ключиц. Он старался держать себя в руках, не давать себе добро на соблазняющие его тело толчки вперед, но это выходило более чем жалко. Поддавшись вперед, он застонал, прикрыв рот рукой. Старк остановился, выпустив плоть изо рта.
— Скажи, что любишь меня. – Питер встретился с ним взглядом, моментально зардевшись и закивав головой, и, как только хотел сказать что-то слаженно и красиво, его снова и снова подавляли под лаской точно в том сокровенном месте. Паркер начал ерзать, и последнее, что он помнил, как спазм новой обжигающей цепью обвил его внутренности, как все одним потоком опустилось ниже, завязываясь в тугой жгут у самого паха.
— Мистер Старк, я люблю Вас.
Энтони отвлекся и с присущей ему силой сжал ладонь Питера до тихого хруста суставов. Услышанное повергло его в изумление, но останавливаться ему было запрещено будто бы самим Богом, хотя само упоминание Бога в столь непристойный момент было бы грешнее всего пройденного Энтони Старком за сорок три года жизни. Он прикрыл глаза и опустился до самого конца, нечаянным образом задев чувствительное место зубами. Юноша то ли от незначительной боли, то ли от восхищения всхлипнул и что-то проговорил совершенно неясное и скомканное. Пара движений заставили его сжаться и прикусить губу до проступившей крови. Все произошло достаточно остро: на последнем издыхании Питер вскрикнул его имя дважды, пытаясь остановить все движения, ведь задуманное самим Старком было свыше всего, что он мог пережить. Ему недоставало места, машина совершенно не была предназначена для подобного случая, но это отнюдь могло хоть как-то колебать. Старк, опустившись совсем вплотную к молочной коже, принял все, что попадало ему на язык и горло. Вязкие капли беловатой жидкости растеклись по его полости, отдавая весь вкус юного тела. Он держал его за руку, положив вторую на талию, чтобы мальчик не так сильно вздрагивал и оставался на своем месте. Мужчина не до конца, будем честны, понимал, как согласился на подобное в его-то возрасте и при его статусе, но он позволил себе таков выход. Питер держал свободную ладонь на своих губах, пытаясь вернуть дыхание в норму. Слезы непрестанно зарождались и оставляли после себя поблескивающие тончайшие нити, кои вскоре иссохли и исчезли.
— Черт побери, как же спина затекла. – Старк откинулся на сиденье, выдохнув и потянувшись на месте. — Все хорошо?
Питер молчал. Тони привычно потянул его к себе на колени за воротник кофты, наслаждаясь всей разбитостью и тем, как распален сейчас был перед ним его мальчик.
— Мы не закончим на этом. У меня были некоторые планы на тебя, но, ты же знаешь... Все подвластно лишь тебе. Даже я сам.
— Поцелуй меня. – Больше настаивал Питер, удерживаясь на мужских коленях. Он не мог заставить себя внятно говорить и понимать все слова, что давал ему Тони, но все, чего он хотел сейчас, был лишь поцелуй. И он его получает.
Когда же они все же нашли силы свернуть на дорогу, Питер выглядел совершенно не так, как раньше. Его волосы были спутаны, несколько небрежно уложены назад. На его лице все еще преобладали оттенки спелых алых ягод, только тон его кожи был менее отчетливым. Бледность смешалась с пастелью розового цвета, и то было лучшее, что видел Тони. С открытого окна струями сочился свежий морозный ветер, Притер положил свою ладонь на край стекла, пробуя ветер меж своих пальцев: он перебирал аккуратными ногтями порывы воздуха, замирая взглядом на том снеге, что слетал с двери авто и рассыпался у него на коленях. Все казалось как в замедленной съемке, где нет ничего плохого, и где снега не так холодят душу. Где нет склок с Энтони Говардом Старком, который так неустанно смотрел на юношу с неподдельным интересом, хоть и приходилось отрываться от неземной красоты юноши на поворотах и перекрестках. Старк заговорил медленно, чуть растягивая слова, Питер же вскорости сомкнул стекло с дверной сталью.
— Я так хочу показать тебе все то, что видел. Ты уже знаешь тепло Португалии, высотки Манхэттена. Я отдал бы все, если бы ты согласился оставить здесь свое прошлое, и переехать со мной в Лондон. Даю слово, Хэппи поедет с нами.
Питер улыбнулся, повернувшись к Тони лицом.
— Мне бы стоило повидаться с матерью. Она так и не решилась задержаться в твоем доме свыше десяти минут. – Он посмеялся, когда Тони нахмурился и вздохнул в привычной ему манере.
— Я терпеть не могу знакомство с родителями. Мы почти одного возраста, вот только проблема в том, что я тебе в отцы гожусь. И она же все прекрасно понимает, у нас отнюдь не платонические отношения. – Юноша послушно кивнул головой, слушая Тони так, словно он и до этого не знал всей его нелюбезности к его матери.
— Тебе неловко, что с ее сыном спит мужчина старше его на двадцать шесть лет? – Старк взвыл, сбавляя скорость на последнем подъезде к пригороду.
— Тебе, позволь заметить, уж больно нравиться вводить меня в краску.
— А такое возможно, Мистер Старк? – Паркер залился звонким смехом, от которого в груди Энтони что-то больно сжалось и закололо. Питер вовремя заметил, что с мужчиной что-то не так, и наскоро убедил его притормозить в нескольких метрах от дома. Питер смотрел на него и сжал его ладонь в своей, молча наклонившись и прижав свою голову к его плечу.
— Очень больно? – Питер выглядел более чем встревоженным, его взгляд пропитало искреннее волнение, и скоропостижная тревога стала нарастать и обрастать вокруг его покоя и непринужденности. Он поцеловал левую сторону груди Энтони через тончайшую ткань рубашки, качнув головой так, словно это бы могло как-то облегчить боль и спазм.
— Терпимо. Это возрастное. Наконец-то смогу скоро провести вечность в вечном сне и не бояться, что меня захотят засадить за твое растление. – Мальчик отпрянул от Старка и непонимающе покосился на него, всем своим видом напоминая, что его вовсе не веселит подобный расклад с его мужчиной. Он без промедления захотел ретироваться, выйти из машины и дойти до дома самостоятельно, но Старк сумел перехватить его руки и вернуть Питер к своему телу.
— Пошутил неважно, понял.
— Отвратительно, Тони.
— Больше не буду тебя доводить этим. Я лишь ненавижу то, что теперь ты знаешь мой небольшой изъян.
— Небольшой!?
Энтони закатил глаза и получил на это неодобрительный, с укором взгляд. Старк восхищался упорством юноши, и тому, как быстро он отошел от судорог после оргазма.
— Это сердце. Не что-то, что можно подлатать без риска для здоровья. Ты должен пить все препараты, которые есть в протоколе, я слышал, что ты отказываешься от них.
— Есть на то свои причины.
— Мне плевать на побочные действия после таблеток. Либо ты пьешь все, что тебе прописал врач, либо я не буду даже слушать о твоих мечтах отвезти меня в Лондон. И если даже отвезешь с силой, то я поведу тебя к моей тете.
— Еще и тетя имеется? Какой ужас. Питер, надеюсь, мне не придется знакомиться с твоим дядей, если такой имеется? Избавь меня от этого.
Все внутри Питера вмиг переменилось. Он помрачнел, вся его осанка стала лишь отбрасывать тень на то, что он все еще был привит Тони к манерности. Паркер убедился, что Энтони так и не заметил его печали, которая, казалось ему, была лишь слепцу невидна.
— Нет. Нет, конечно нет, не придется уже иметь с ним дело. Да и он бы вряд ли...
— Старк творит непоправимое. Его сын лишь загубит все, что было создано его отцом. Нет, Мэй, ты не понимаешь, что это значит для мира и нас в целом. Все эти машины, оружие, сама броня. Все это может попасть в руки человека, который будет обращаться с этим, как с игрушками. А если к тому же он будет пустозвоном? Халатным мерзавцем, которого будет интересовать даже не разработка важнейших вселенной инноваций, а пабы и бордели? Горе стране, горе всему, и удалить меня! Меня! Человека, который был незаменим лишь из-за угрозы. Один шаг в сторону Старков – и все, что было нажито, исчезнет. Это бездонная яма, с которой Питер не должен связываться, в их крови уничтожать, а не строить. О, Рейлли, я буду молиться, чтобы этот мальчишка не поддался искушению и не стал ввязываться в эти сети.
— Он чудесный ребенок. И никакие Старки не смогут повлиять на него, если он сам того не допустит.
— Это самое главное. Страх, что единственный здравомыслящий ребенок в этой семье станет достойным продолжением рода. Его родители – это сущий кошмар. Я догадывался, что муж Мэри низший человек.
— Увы, Бен, мы ничего не можем сделать с его участью, расти в этом мраке будет сложно, но посильно.
Питера отозвал Тони, что все это время наблюдал за тем, в каком ужасе юноша начинал смутно вспоминать разговоры дяди о Говарде. Казалось, что он, обычный подросток из Куинс так далек от высшего общества, в котором жил с самого рождения Тони, вдруг оказался с ним колоссально близко. Совсем рядом, прямо-таки в одной машине на данную минуту. Питер выдохнул и положил свою руку на скулу Энтони, поддавшись вперед для поцелуя. Он смущенно прикрыл глаза и перестал дышать, заскулив, когда Энтони ответил с такой непостижимой ему опытностью, все силы отходили и увязали в безмерно, необъятно большом беспамятстве, откуда выбраться было практически невозможно. Он целовал его с такой любовью, с некой толикой одержимости, когда осознание доходило до самых потаенных уголков разума. Насколько младше Питер Паркер. Его пленяла нежность Питера, его изящность, грация, воспитанность. Его образ, что повторить или изваять какому-то архитектору, увы, уже будет не под силу. И чем больше вставало и заходило солнце, чем чаще дни бежали за стрелками часов, тем больше Энтони отдавался ему, влюблялся крепче, с наслаждением и трепетом вглядываясь в зеркала души юного очарования. И запах летних пионов, замерших в оранжереях роз, был создан для Питера. И этого образа у него уже не отнять.
— Как же мне повезло с тобой. – Проговорил Тони, оторвавшись от слегка припухших и сладких губ. — Трудно верится мне, что я сумел дождаться тебя, а ты меня. Что бы было, если бы я оставил себе одну из бывших жен? Сколько бы я таил в себе тоску именно по тебе, мой мальчик? Я не могу оставить тебя, но и после этих слов я смогу причинить тебе боль, разочарование. Я циничен, думаешь ли ты?
— Нет. Все пройдет. Со временем все пройдет. Оно поможет понимать друг друга лучше. Ведь чувствовать лучше, чем быть застывшим во льдах. Без любви, привязанности. Посмотри на меня. Разве ты хочешь быть таким каменным? Ты заверяешь, что циник, но посмотрев тебе в глаза, Тони, я лишний раз убеждаюсь, что ты наглый обманщик.
Питер уткнулся носом в шею Тони, пока последний покачал головой и поник, смерив взглядом осыпанные ветви елей белым снегом. Энтони чувствовал, как юноша невольно приоткрыл влажные губы и дотронулся кончиком языка до кожи у плеча, нежно целуя ее и прикусывая зубами.
— Детка...
— Ты открыл для меня новый мир. Новый. С новыми людьми, правилами и мыслями. Я так благодарен и так страшусь, что однажды ты покинешь меня. Я не могу оставить тебя так же, как и ты меня. Но и быть убежденным в том, что я останусь с тобой навсегда, дать зарок, или поручиться... Все это лишь синонимы одного моего страха: смерти. Я не смогу пережить твой уход не по времени. Если я останусь здесь, на этой сырой земле, где нет тебя, то, что я найду? Отрешенность, мое отшельничество от общества. Это так пугает, Тони. Именно поэтому я не могу дать тебе пренебрегать своим здоровьем. Мне не столь хочется быть тебе надзирателем, как был ты мне в одно время, но иначе я не могу. И ты прекрасно это понимаешь. Я люблю тебя и все, о чем прошу, быть рядом. Сохранить себя для меня, как бы это эгоистично не звучало. Ведь я верю, что был создан только для тебя. Никогда. Никогда не оставляй меня, Тони, никогда в этой жизни я не снесу тоски по тебе. О, Господи, я столько наделал глупостей, столько думал, что убеги от тебя, то закончатся все беды и несчастья.
Энтони слушал его слова и изредка кивал, поправляя в момент речи Питера его вьющиеся короткие волосы у лба. Он был таким идеальным для него, и эта неровность левой брови, мельчайшие крапинки в карих глазах, голос, что создавал в душе Энтони свет и тепло. Весь Питер – олицетворение прекрасного.
— Но я ошибся. Сколько раз ошибался, сколько раз вставал на эти грабли. Я больше не хочу сбегать так постыдно, так легкомысленно давать тебе почву для размышлений, для ложных доводов. Я только твой, Тони, – Старк смотрел в его глаза и углядел в них крупицы той юношеской надежды, которая, казалось, уже никогда не проблеснет звездным сиянием в глубине глаз Питера Паркера.
— И ничей больше.