Рассвет после грозы | starker

Питер всматривается в полумрак комнаты, сжав в ладони ткань пухового одеяла. Он чувствует, как над ним нависает крепкое мужское тело, так приятно пахнущее и незабываемо красиво отливающее бронзовой позолотой в свете янтарного ночника. На улице все еще оставался разгар дня, хоть зимой было несколько проблематично назвать светлое время суток таковым. Обычно нагнанные на небо облака создавали темень на земле, и только ближе к марту эта пелена развеивалась по разные стороны. К весне было легче дышать, выходить на улицу и жить. Сейчас же казалось, что весь мир погружен в полудрем, его окутала вечная мерзлота и холод просачивается будто бы не только в города, но и в сердца людей, заволакивая их в безысходное состояние апатии.

Энтони нагибается к его шее и целует молочного оттенка кожу, запоминая, как Питер смотрит на его руки, грудь, в сами глаза. В один момент юноша поднимает свою ладонь и ведет ею от солнечного сплетения мужчины, до его низа живота и замирает. Он молчит, переживая самую легкую смерть в своей жизни. Его переполняет волнение горше, чем когда-либо. Его предположения о том, что это будет столь легко и подвластно ему в момент рухнули, оставив после себя незаметный пепельный осадок на душе. Как неловок он был с Энтони, как марал их близость своими сомнениями и стеснением. Для мужчины его поведение было чем-то недосягаемым. Держаться так прямо, стать послушником взрослого человека, но в их единение прикрывать себе рот рукой, чтобы не так громко стонать в доме, в котором уже стали относиться к подобному снисходительно. Однако именно на сей час в особняке не было никого из прислуги. Питер словно выжидал, когда Старк шумно выдохнет и направит самостоятельно его руку на очертание твердости в тонких брюках. Юноша еле слышно всхлипнул, задержав дыхание на мгновение. Так близко, так пленительно близко находится его запястье там, где бывает так редко. Мужчина помогает ему расстегнуть молнию на одежде, чтобы позже освободиться от ткани на ногах, дальше — от белья. Питер одет только лишь в длинную рубашку, доходившую точно до выступающих аккуратных чашечек колен. Больше ничего на нем нет, и это не столько пугает, сколько сковывает и распаляет одновременно. Обнажив свое тело, Питер Паркер не может здраво осознавать все свои действия: от ярких, ослепительных вспышек желания, до терпкости в поцелуях. Тони следит за каждым его словом, вздохом, порывом к ведению. Недолог путь от впадинки на животе, до самого сокровенного. Питер задыхается в преддверии той сладострастной игры, но деревенеет, когда соглашается с телом и отдается ласке его покровителя. И сколь бы он ни говорил, что Тони не его вездесущий наказ, по правде вам сказать, все так и было. Все так и было.

— Дыши. Я рядом с тобой.

— Я знаю. Мне так хочется, чтобы ты всегда был со мной рядом.

Энтони смягчил свою грубость неисчерпаемой любовью Питера. Оба знали, что именно Питер являлся ключевым звеном, помогающим Тони жить со всеми своими пороками. И кажется, это именно то, что нужно было заядлому холостяку в свои сорок три года.

Тело так скоро реагирует на все движения пальцев по чувствительной коже мальчика. Со временем он прогибался в спине и слышно глотал ртом воздух, прикрыв глаза от непосредственных раздумий о том, как хочется остаться в его руках навечно. Без того страха за любимого, без опаски уже научиться смотреть вперед и позволять себе что-то большее, чем просто отступ назад. Мужчина старается все делать крайне медленно, но в то же время его ведет на некоторую резкость, когда он вновь припадает губами к чужим устам, пробуя юношеский вкус под алым языком. Он вынуждает Питера распуститься для него и развести ноги шире, дозволив последнему придвинуться ближе и опустить руку до узкой щелочки. Питер вздрагивает и приподнимается над постелью, до сих пор не до конца веря, что они и вправду решили заняться любовью в его комнате, где на письменном столе все еще были аккуратно разложены учебники по философии, где так небрежно раскиданы по углам тетради с эссе и конспектами. Как все это было по-юношески притягательно. Тони думал о том, что ему поистине сильно не хватало этого манящего запаха молодого тела, кое-где раскиданных брюк и кофт, включенных видео-игр и спутанных проводов от дорогостоящей приставки, которую он захотел купить своему мальчику не так давно. В тот день Питер был крайне недоволен и считал, что этот подарок слишком дорогой для него, мол, он не так хорошо себя вел и не заслужил поощрений. Но Тони настолько его любил, что готов был отдать чуть ли не себя самого, чуть ли не все свои деньги ради его счастья. Как это непостижимо современности. Ведь вряд ли можно повстречать таких же донельзя прекрасно подходящих друг другу людей. Настолько, что кажется, словно все это — лишь сон девушки с синдромом Офелии. Тихой, заплутавшей в сетях любви и беспокойства, барышни с золотистыми волосами и нежно-голубыми глазами. Тони вознамерился направить все свое средоточие на то, чтобы не сделать ему больно никоим образом.

Он касается его там, влажными от геля, кончиками пальцев, чтобы в один момент протолкнуться чуть дальше и вызвать у юноши сладкий мужчине полустон. Питер ищет его вторую ладонь, рьяно водя рукой по простыне и заполошно дыша, когда крупные и длинные пальцы настигают его простату, с легкой оттяжкой надавливают и поглаживают ощутимый бугорок внутри узкого прохода. Юноша хнычет так восхитительно, чувствует влагу не только на своих глазах, но и на головке органа, как выделившаяся смазка стекает тончайшей прозрачной ниточкой к животу, пачкая кожу и несколько смущая мальчишку. Все смещается, Питер не может справиться со своим нетерпеньем, двинувшись навстречу фалангам, что уже чуть больше вошли и оглаживали бархатные стенки с таким желанием и тем самым голодом, который присущ Старку еще с их первого раза. Мужчина старается держать себя в руках, но это выходило откровенно паршиво, ведь так заворожен, так одурманен этой податливостью, гибкостью тела, на котором видны укусы и поцелуи только Энтони Старка. Сводящий с ума шепот, полузакрытые глаза Паркера и впившиеся отросшие ногти в кожу ладони Энтони, все это понудило старшего свести Питера с ума дозволенной ему грубостью. Он опускается на уровень груди мальчика и припадает губами к розоватой бусине, чтобы позже облизать ее и несильно прикусить между зубами, двинув пальцами до самого упора в костяшки.

— Господи, твою мать! – вскрикнул Питер, на что получил ощутимый удар ладонью по левой ягодице. Последний не мог найти себе места, он то и дело прикусывал язык, но все равно сдавался, когда Тони вылизывал его так открыто и пошло. Все заставляло его забывать о том, что уже через пару часов ему будет чудовищно стыдно за содеянное, но он старался оставаться в этом моменте. Только сейчас, только с Мистером Старком.

Старк резко выходит из тела и Питер теряется сам в себе, когда невольно зацепляется за чужой взгляд, так любовно рассматривая в темно-шоколадных глазах нечто греховное и такое родное. Его низ живота сводит колкий спазм, когда они оба понимают, насколько контрастируют. Насколько Питера младше, как выглядит подобное со стороны и как возбуждает до боли во всем теле.

— Скажи мне, если будет больно.

Питер запоздало кивает, резко выдохнув, когда Тони раздвигает его ноги еще шире, вызвав у Паркера чуть высокие ноты недовольного скулежа. Мужчина скрепляет их пальцы в замок на одной руке, прижав ее над головой мальчика к подушкам, второй же налег на матрац и ровно встал подле любви, замерев на пару секунды, чтобы погасить эту туманность у себя в голове.

— Я люблю тебя.

Голос юноши действует на него однозначно. Он толкается вперед, входя в него наполовину, начиная терять рассудок, когда мышцы так плотно сжались вокруг его плоти, чуть ли не доводя его этим до исступления и развязности. Старк снова целует его в губы, терзая зубами то нижнюю, то верхнюю до хныканья рядом с его головой. Позже возвращается к коже у начала роста волос, оставляя рядом с ухом Питера очередную метку, спускаясь вниз, ища редкое место, где еще не побывали его губы. Он сжимает его руку в своей, двинувшись до конца, задышав чаще и закрыв глаза, целуя Паркера так остервенело, терпко, с подобием животного укуса. Юноша окончательно окунается в бесконечный стыд, в котором так тепло и влажно. Внутри так много, так приятно. Заполненность там прельщает его горше всего на свете, все становится блеклым по сравнению с подобными ощущениями. Вниз стекает вытекший гель, безмерно пошлые звуки раздаются, когда мужчина, наконец, делает первые толчки и в точности попадает по нужному месту, намеренно выбивая из мальчишки вскрики его имени, брань, за которую он предупредительно шлепает его по округлостям, ведь хорошие мальчики так себя не ведут.

Показалось бы притворством, если бы здесь не было сказано о том, что для Старка каждый их последующий раз — как новый. Так невыносимо приятно, так сводит с ума этот запах цветочного геля для душа. Питер весь столь невинен, никто и никогда бы смог предположить, что он дозволил себе насаживаться на крупный орган его мужчины в свои семнадцать, вводя не только себя в беспамятство. Рука Тони все еще держала ладонь Питера, пока последний жадно целовал губы мужчины и выдыхал жарко, непростительно похабно те слова, которые так стыдился бы произнести раньше.

— Бог мой, сильнее! Пожалуйста, прошу тебя, прошу, Тони! – Питер заскулил и стыдливо уткнулся в изгиб чужой шеи, прикусив губу за свою распущенность.

— Я теряю рассудок с тобой, Питер, какой же ты невозможный. – Паркер стонет ему на ухо, инстинктивно обвив своими ногами талию мужчины, получив еще сильнее предыдущих толчок, что вытянул из него все здравомыслие. Его полностью поглотила страсть, из-за которой он не мог различать совершенно ничего вокруг себя.

— Н-Невозможный?

— Невозможно притягательный мальчик. Самый хороший мальчик, ты просто умница, Питер. Давай, сожмись вокруг меня, ну же, детка.

Питер чувствовал на языке металлический привкус. Он прокусил губу, но это так мало его сейчас волновало. Тони возвышенно вздохнул, когда тело под ним вновь выгнулось, а стенки прохода крепко сжались вокруг органа. Мужчина вынужденно остановился, чтобы размашисто толкнуться внутрь и слушать его. Только стоны, мольбу, пока Тони его хвалит и начинает двигать свободной рукой по стволу Питера, восхищаясь той твердостью и слегка липкой жидкости, которая натекла на юношеское тело за все время.

— Ты так хорошо справляешься. Такой замечательный. Господи, как же я люблю тебя. Питер, Боже, моя ты любовь, какой же ты узкий.

Паркер покорно принимал все, что ему говорят, все движения, все то, что приносило ему удовольствие. Каждый новый угол проникновения, толчки по тому месту такие ровные, умопомрачительные. Мужчина целовал его неустанно, приговаривая все то, что так редко произносит, ведь маленький мальчик так хорошо принимает его внутри, так крепко сжимается и поддается самостоятельно, лишь бы получить больше, еще гораздо больше, чем есть. Он плачет. По его лицу стекают слезы, губы Тони собирают их и передают соленый вкус в поцелуе, когда тело уже и у него самого сводит судорога.

— Детка, могу я...?

— Да, все, что угодно. – Пролепетал Паркер и откинул голову назад, вскрикнув от очередного прилива тепла и спазмов. Мужчина задвигался более сильно, глубоко, да так, что у Питера отнялся дар речи, он не мог выговорить хотя бы подобие любовных фраз, его просто опьяняло все, что с ним происходило.

— Пожалуйста, наполни меня.

Мужчина неловко сжал в руке плоть юноши, вслушиваясь в тот лепет, на котором он не по своей воле задержал дыхание. Дурея от всего сказанного Питером, он изливается почти одновременно с мальчиком, застонав куда-то над ухом Паркера, доведя последнего до пика и вытянув из него абсолютно все, что только в нем было: силы, честь, даже сперму. Внутри растеклось тепло и Питер застонал от перенапряжения, вздрагивая от намеренных касаний его органа после оргазма. Он не мог этого вынести, его несильно подбрасывало над постелью и сковывало приятной болью, на что тело реагировало отнюдь неоднозначно. Семя стекало по стволу к аккуратной мошонке, сильно позоря его и делая таким пользованным и нуждающимся в постоянной наполненности. Старк при нем облизал свои пальцы, что были перепачканы в семени и усмехнулся, когда юноша закрыл себе лицо ладонью и расцепил ноги на талии. Из его узости мгновенно стекла беловатая жидкость, капая на одеяло и оставляя после себя впитавшуюся в ткань лужицу. Тони заваливается рядом и напористо целует своего мальчика, давая ему попробовать себя самого и успокоиться после всего. У него почти не выходит открыть глаза, найти в себе силы, чтобы встать и сходить в душ. Он полностью изнеможен и больше не готов даже попытаться начать свою премилую тираду о том, какой Энтони Старк законченный любовник, от которого болит теперь не только сердце, но и все тело, в особенности вся кожа на шее и задний проход. Питера накрывают одеялом и целуют снова и снова, на что он не может даже начать протестовать, он просто позволяет мужчине метить его любыми на то способами, какими бы они ни были странными или дикарскими. Тысячи и тысячи укусов, отметин, пятен и любовных слов, загнавших Паркера в тупик. Он снова пропадает в темноте и нащупывает руку Тони в полудреме, сжав ее и проговорив слова «не уходи», на что Старк только, что несвойственно ему, ложится рядом и прижимает ребенка к себе, позволяя себе уснуть запыхавшимся и влажным от пота на новом постельном белье в час дня.

— Я так люблю тебя, маленький. – Говорит он во мглу, проведя кончиком носа от скулы юноши, до уха, поцеловав изящную мочку. Юноша вздрагивает и выдает подобие улыбки от щекотки. Волосы вокруг лба завились от капелек пота, все тело стало таким расслабленным, что Тони просто не мог дать себе уснуть, не насладившись тем, как оно ощущается под его руками. Каким нежным, шелковым оно было и как поддавалось под его касаниями вперед, ближе к его груди.

— Я всегда буду с тобой, Питер. Поспи, малыш.

Но Питер уже спит, впервые за долгое время ощущая, каково это — быть с ним в таком хорошем расположении духа, быть тем, в кого так сильно верит, в кого так глубоко влюблен Тони Старк. Он последний раз выдыхает рядом с ним и уже не чувствует, как все вокруг становится тяжелым, все пропадет в черноте бездонности, в которой есть только он и ощущение руки Тони на его ладони. Больше ему было не нужно.

Питер изредка вздрагивал от снов, что посещали не так часто в этой жизни. Он учащенно стонал его имя в какой-то душной горячке, прижимаясь ближе к груди Старка. Все мелькало, разгоралось и опаляло его разум так молниеносно. Любые воспоминания были для Паркера чем-то походящим на кошмар: долгий, тягучий и влажный кошмар, обволакивающий тело и резко опускающий его вниз, на бесконечное падение в безразмерный колодец, где эхом раздавались голоса людей.

— Я тебя отвоюю. Чего бы мне это ни стоило.

Сны зачастую приносят нам неуемные воспоминания, но редко позволяют видеть что-то красивее и изящнее правдивой реальности. И если даже и так, даже если снится время, где нет проблем, все, то что бы оставалось людям, как не решать дилеммы и не ломать голову над чем-то недосягаемым и необъятным? Питер не может разлепить глаза, задыхаясь в душном тумане, словно кто-то нещадно выкурил весь воздух вокруг и заменил его садящим горло дымом. Темнота, беспросветная мгла, откуда не сбежать, не укрыться от шума в ушах. Снова все начинает давить и стеснять грудную клетку. Старк порой сталкивался с подобным припадком, но такой момент у Питера впервые за свои годы. Руки обдает ледяной ветер, хочется притянуть одеяло туда, где знобит, но даже куска ткани нет под рукой. Ноги подогнулись и все, что оставалось лишь распаленным воображением, словно восстало и загрохотало с серебряными искрами под колесами. Никого нет, кто бы мог помочь, кто-нибудь, но так одиноко и до дрожи в коленях страшно оставаться столь далеко от родного тела. Питер уже не помнит, просыпался ли он, может, его неровный взгляд по верхам шкафов был лишь обманкой, чтобы снова уготовить ему страшнейшую расправу за минутное счастье. Он видит перед собой некого мужчину в длинном, чуть ли не до пола, пальто, больше похожее на мантию. Никак не получалось догадаться, кто это, как его зовут.

— Отвоюешь? А если ты уже проиграл, Питер?

— Жалкий бастард.

Питер на удивление тихо просыпается, поморгав и выдохнув, когда на его шуршание под одеялом реагирует Тони. Он снимает с носа очки и кладет их на прикроватную тумбочку, закрывая книгу, позабыв заложить на странице медную пластинку. Мужчина чуть сползает вниз и пробует поцеловать мальчика в висок, на что последний еле слышно мычит и пытается вспомнить то, почему они все еще и его комнате.

— Ты неважно спал. Кошмары? – Энтони лег напротив него и дождался, когда Питер удостоит его своим взором, в котором до сих пор мелькало приевшееся восхищение. Каким же Старк был идеальным. Хотелось писать с него портреты, или лишь касаться его кончиками пальцев, боясь, что изваянная кем-то богоподобным скульптура разрушится в мгновение. Паркер качнул головой и прикусил губу, рассчитывая, что этого жеста хватит, чтобы не отвечать на вопросы.

— Обычно не сплю днем. Так все трещит вокруг, словно кто-то поднес над ухом погремушку. – Тони улыбнулся, протянув руку вперед и начав ласково перебирать вьющиеся локоны, один за другим переплетая их, незаметно создавая подобие колтуна.

— Тони, чего ты добиваешься?

— Тебя.

Питер опешил. Он старался не распространять свое волнение повсеместно, но от такого заявления его охватило легкое негодование. С каждой секундой ему казалось, что он теряет какую-то важную нить, связанную с ним и его мужчиной. Но так и не смог вразумить себя. Его уже стали целовать так желанно, несколько с жадностью, смотря с вожделением. Все вышесказанное описывало отнюдь не все, что всходило в его душе за время ласк. Энтони был очень сдержан в плане утех, тем более, когда они уже занимались любовью менее пяти часов назад, но, видимо, период воздержания сказался только на Старке. Питер не препятствовал ему, лишь отсрочил момент близость словами о нужде в уборную. Там, в светло-голубой кафельной комнате было до того одиноко, что показалось, что он один в этом мире, а за дверью лишь пропасть, прыгни туда — будешь падать подобно Алисе, все вниз, вниз, встречая на своем пути стеклянные банки из-под варенья и карты. «Какой бардак в голове» — думал Питер, всматриваясь в свое отражение. Почему ему снится такое? И к чему эта едкость в словах неизвестного? Он же не мог быть приемным. Его не могло посетить озарение прямо-таки во сне, но, а если это правда? Что же, тогда, излишка зла и та ревность, которой бы позавидовал Отелло, была объяснима даже на пальцах. И следует ли заводить такую тему с мужчиной, который сейчас вряд ли может думать о чем-то ином, как о нагом молодом теле на его коленях. Какое бесстыдство. Все обломилось, как печенье, когда в дверь постучали, так бесцеремонно вваливаясь в уборную и прижимая юношу к стенке кабинки, начиная целовать его губы с такой любовью, так желанно вдыхая запах с мягких каштановых волос.

— Ты так пахнешь, Господи. Иногда я хочу проклинать себя ежесекундно. – Питер незаметно закатывает глаза, когда ладонь снова дотрагивается его там, аккуратно поглаживая чувствительное место.

— С чего бы тебе себя проклинать? Проклинал бы то молоко за пять долларов у нас в холодильнике. Тратишь деньги как хочешь, даже не смотришь на ценник... Ах! – пальцы несильно сжались вокруг ствола, опустившись ближе к тонким волоскам на лобке.

— Был бы помоложе, то прожил бы дольше с тобой. Не обращай внимания на цену молока, когда я уже купил тебе колье из белого золота. Ох, ты смотри, уже проговорился о подарке на Новый год. Какая досада, маленький.

— Какой же ты...

— Какой, Питер? Какой я в твоих глазах сейчас? Я бы хотел высказать тебе все, о чем думаю, но, боюсь, ты мало что вспомнишь из речи, если я продолжу гладить тебя вот так.

Мужчина нагнулся к нему и моментально подсадил на свою талию, быв при этом более уверенным и резким. Питер словно ничего не весил, его переполняло нечто непривычное и горячее внутри сердца. Возможно, это и есть та любовь, о которой твердят в книгах, но Тони точно не мог ответить даже себе на вопросы.

— Ты хочешь на стиральной машине? Прямо вот так? – вдруг перевел тему Питер, упершись затылком в стенку над машинкой, где висели махровые полотенца.

— Я лишь посчитал, что так ты быстрее ответишь мне. Либо я начну вторгаться в твое тело сиюминутно.

— Я лишусь рассудка с тобой, – пролепетал юноша, разведя ноги и вздрогнув, когда его притянули за колени ближе к выпуклости в домашних брюках. — Хорошо, ты так же невозможен, как и я. Я испытываю с тобой полную беспомощность, хотя, в то же время, тону в опеке, в любви, которая мне так нужна. Ты будто бы находишь тот баланс, который непременно будет служить мне микстурой от одиночества. Но я категорически против этого колье, ты вернешь его в тот магазин, попросишь заменить на... Даже не знаю. На очередной перстень? Прошу, я же никогда не выезжаю на светские вечера, я даже не девушка, черт возьми!

— Оно сделано на заказ, вряд ли возьмут обратно. Зато под стать тому велюровому пиджаку на серебряных пуговицах. Вот я наглец, со вторым подарком тоже промахнулся. Думаешь, стоит докупить третий? Питер Паркер, я с кем разговариваю?

Энтони замер в удивлении. Питер отвернулся от него и затуманенным взглядом глядел в стену, представляя, как очарователен он будет во всем том богатстве, которое ему предоставит Старк. Он был уверен, что то колье инкрустировано камнями. Они голубые? Боже, если и вправду голубые сапфиры, темно-синий пиджак и брюки? Все это идеально бы сочеталось с шелковым галстуком Тони, его несколько громоздкими, но выдержанными часами с золотыми отливами на свету. Сам Старк бы был тем нужным дополнением его выхода, где все были в полном восторге и разочаровании. Ведь такой мужчина, как Тони никогда не будет в ответе за того, кого так любит и держит под сердцем каждую ночь. Вся эта красота — лишь игрушка, украшение, быть может, приемника? Внебрачного сына? Камердинера? Кем станет на этот раз Питер? Всеми, но только не любовником с приличным опытом обращение со Старком. Жить рядом с ним и получать такое обхождение? Питер был вне себя. Он словно очнулся от своего же глупого, наивного настроя сердца. Струны скривились, заиграла музыка хуже цыганской, хотя, порой, музыка их авторства захватывает дух даже у коренных американцев. Но Питер, увы, не был ни американцем, ни британцем, французом. Полукровка с русскими корнями. Энтони старался двигаться точно как в фильмах пятидесятых годов, от ложбинки к ложбинке, целовать словом, губами и кончиками пальцев, так маняще. Оторванный от нужды в прикосновениях, Питера прострелила дрожь, которую он больше не мог позабыть. Холод внутри перекрыл все желание целоваться с ним, а ревность к женскому полу разразилась громом в самой глубине его сознания.

— Питер, я не могу понять твоего молчания. – Паркер вспыхнул словом, спрыгнув со стиральной машинки и направляясь прочь из комнаты, ища попутно свои вещи, что так небрежно были раскиданы по полу после всего случившегося.

— Ты и не должен понимать. Ты никогда меня не поймешь, как ты можешь так поступать со мной! – его глаза заблестели в свете торшеров, словно они являлись неподдельными бриллиантами, сверкающими так завораживающе. Но то были настоящие слезы, которые возникли по причине неразумности Тони. Того, как он обращается со своим любовником и то, как проявляется его любовь сейчас. Все дорогие дары не были нужны Питеру, ему была лишь нужна та правда, которая так и не шла от него который месяц.

— Я подумывал, что ты будешь рад лишней безделице на твоем туалетном столе.

Питер приосанился, обдумал ответ, но так и не решился завести с мужчиной тот скандал, который так и напрашивался после такого выпада. Он повернулся к Энтони и замолчал, опуская все свои обиды и решая лишь довести его до понимания. Хотя бы до того злосчастного уровня чести и достоинства, которым так гордился его любимый.

— Был рад, если б ты назвал меня, как полагается там, куда приведешь в январе.

— Питер, ты же знаешь, что это исключено. Позже, через год, как мы и хотели. Послушай, у нас все по-взрослому. Я бы никогда не стал играться с тобой, ни за какие деньги мне не купить твоего доверия, но сейчас я буду благодарен тебе, если ты дашь мне то, что я так хочу получить.

— Мистер Старк, вы же знаете, что это исключено. Спать с людьми низшими по социальному статусу будет для вас ниже собственного достоинства. Так что уберите руки, сама неуязвимость, и идите к девушкам из пабов.

— Питер, прошу тебя, я не потерплю этого самонадеянного спектакля. Пару часов назад все было хорошо, но ты снова норовишь сбежать от меня черт знает куда. И я решил, что пока я жив, пока ты все еще находишься под моей опекой, я лично буду подвозить тебя до тех мест, в которые тебе нужно попасть.

— Тони, пожалуйста.

— Ты сам напросился на это. Теперь ничто не заставит меня передумать.

Юноша с презрением покосился на него, но, через пару пролетевших мимо него мыслей, послушно встал на колени напротив мужского паха. Ему нужно было пропасть в доме его родителей и все выяснить, жертвовать таким важным делом лишь из-за какой-то напускной глупости, из-за ссоры на пустом месте было бы слишком по-юношески. Он покорно прижался к горячей плоти и спустил одежду до колен, коснувшись руками твердости. Какой бы ни был в том мотив или ирония, но Старк не потерпел подобного и превзошел словно бы самого себя. Он разуверил юношу, одевшись и спустившись с того надменного состояния на более приземленное. Вероятно, у него все же были свои моральные принципы.

— Я бы показался тебе полной сволочью, – сказал Старк, сев на край постели и посмотрев на юношу, который так жалко опустил глаза в пол. Тони не был из тех, кто поощрял подобное поведение, такую покладистость, но презирать Питера за то, что он так себя повел — нелепость со стороны взрослого человека. Привитая к нему покорность — дело Старка, и никто, кроме него самого, не был причастен к такому роду поведения. Мужчина погладил себя через брюки, стараясь хоть как-то унять все то желание, которое так умело сорвал мальчишка, но это было сложнее, чем найти достойную тебя девушку в публичном доме. Питер не сходил с места, стоя на коленях.

— Иди ко мне. – Настойчиво говорил Тони, похлопав ладонью по правому колену. Питер не сдвинулся. — Ко мне, я сказал. На колени, или получишь...

Он осекся, замолчал. Не понял, как сказал такую глупость. Энтони самостоятельно встал и потащил его к постели, на что последний запротестовал и закричал так, словно его хотели использовать самым низким способом. Он заплакала, запричитал, стал дергать руками и просил отпустить его, но все было словно в непроглядной дымке в его голове. Энтони никогда бы больше не причинил ему боль, но его мысли роились так шумно, что правды, или хотя бы веры в ту правду, отданной Тони когда-то ему в руки, он так и не мог увидеть. Старк больше не хотел им манипулировать, не желалось ему больше его запугивать всем своим колким арсеналом из выученных фраз. С него было довольно.

— Успокойся. Паркер, возьми себя в руки. Посмотри на меня, ну же, что ты заладил! – Энтони Старк встряхнул его за плечи и усадил на свои колени, прижимая к своей груди, невзирая на то, как близко промежность Питера была к его неровности под бельем.

— Пожалуйста, хватит. Я не хочу, пожалуйста, не хочу этого!

— На меня. На меня смотри, что опять на тебя нашло? Я не стану делать тебе больно, хоть раз такое было?

— В м-мае, в мае тебе было все равно на меня! Сейчас ты даришь мне эти украшения, чтобы потом затолкать меня в темный чулан! Я ведь тебе безразличен, я ведь просто твоя личная подстилка, почему я должен терпеть это столько месяцев? Я люблю тебя, но ты не отвечаешь мне тем же, ведь я... Ведь я же твой сын. Твой приемный сын, который спит с тобой и оказывается самым небывалым позором современности. Тони, пожалуйста...

— Питер, все не так.

— Тони. Тони, посмотри на меня. – Питер устало всмотрелся в чужие темные глаза, находя в них редкое смятение. — Я приму все, что ты захочешь мне отдать. Только назови хотя бы приблизительно то время, когда я стану свободным и наши отношения приобретут должный статус.

— Питер, сейчас ты выглядишь, как точная копия жертвы педофила. Нат меня заживо похоронит, если увидит тебя в таком виде. Мне стоило сказать раньше, что это дело в процессе. Ты вел себя как нельзя хуже сейчас, хотя, если бы постарался без истерик, то, быть может, все бы обошлось без моей грубости.

— Что ты хочешь этим сказать? Кто такая Нат?

— Если бы я была из протокола по охране детей, я бы усадила тебя на пару лет за решетку.

Питер запоздало повернулся к двери и тотчас же слез с чужих колен, поправляя одежду и так заинтересованно взирая на девушку в изумрудной блузе и черных узких брюках. Ее огненно-алые волосы доставали до плеч и от ее походки плавно покачивались. Старк напрягся и посмотрел на гостью так, словно знал ее слишком давно, чтобы начать браниться за нежданный визит. Вся эта ситуация не только смущала юношу, она вводила его в судорожное непонимание его роли. Стоит ли и вовсе что-то говорить на их гробовое молчание уже как с пять минут.

— На фотографии он выглядел куда жизнерадостнее. – Отозвалась девушка о Питере, заметив на его руке еле проступившие следы от чужих пальцев. Она прошла к нему и взглянула на шею и плечи, посчитав, что имеет права на то, чтобы осматривать чужих детей в случае подозрительного вида. Ее руки нежно отгибали одежду у ключиц, осматривали запястья, чтобы потом вынести вердикт: все плохо.

— Если он заявится таким на церемонию венчания, то тебя могут без шуток уличить в насилии над ним. Ты ему дозволяешь смотреться в зеркало или пользоваться мазями? Я бы усомнилась, что твоя самолюбивая натура может хоть раз подумать не только о себе.

Паркер постоял на месте, но когда та продолжила осквернять честь Тони, он мигом прервал тот лишний ему осмотр и сделал шаг назад, покосившись на чуть встревоженного Старка.

— Я ничего не понимаю. – Проговорил Питер, прижавшись к стене у зашторенного окна. — О чем вы? Про какие документы идет речь?

— Ты ему ничего не сказал? – Наталья смягчилась во взгляде, прошествовав до двери, чтобы позже лишь сказать:

— Тони, надо поговорить лично.

Старк, если он не врал сам себе, терпеть не мог этих «личных разговоров». Как в юношестве, так и в зрелые годы. Это абсолютное расточительство его сил на чушь, которая впоследствии никогда ему не будет помогать или совершать благоприятные решения. Он оставил ребенка в комнате, чтобы потом, конечно же, услышать, как уже приведенный в порядок Питер сбегает по лестнице и встает около арки на кухне, стараясь быть как можно менее шумным.

— Выглядишь хуже, чем месяц назад. Как твой сон?

— Я медленно умираю от любви. Разве не видно?

— Тони, нам всем уже не по пятнадцать, стоит быть хотя бы слегка реалистами. Уверен, что он не изведет тебя к годам так пятидесяти?

— Даже не думай меня отговаривать. Считаешь, что я настолько легкомысленный, что могу отдать любому подростку свое состояние?

— Ты уже и деньги ему отдал. Тони, пора тебе прийти в себя.

— Я уже в себе, Наташа.

— Нет, ты полнейшая развалина. Тебе уже сорок три, черт возьми, года! Ты совратил его не из-за любви, это он тебе внушил, что ты его любишь. Ты никогда не думал о ком-то другом, тебе это несвойственно. – Девушка прошла по кухонному полу и прижалась к гарнитуру, заметив на плите небольшую кастрюлю с томатным супом. Вокруг было несколько небрежно разложены пряные специи, нарезанные овощи и россыпь тмина.

— Кто у вас готовит? Кухарка?

— Я. – отозвался Питер, вжавшись в деревянную арку. Старк выдохнул, сложив руки на груди.

— Обещал же в комнате сидеть. – Пробурчал Тони.

— Эксплуатируешь ребенка. Я не удивлюсь, если он еще и белье стирает, моет тут полы. Бог знает, как ты его поощряешь за такие труды. По крикам и твоим приказам в спальне я поняла, что он вовсе не хочет этого «награждения за трудолюбие».

— Нет, простите, можно я скажу? – Питер посмотрел на Тони, который, немного погодя, кивнул в знак согласия на его тираду. — Так вот, я независимый. Мне уже семнадцать, и моя мама знает, что я с ним. Она ничего не имеет против. В тот вечер, когда Мистер Старк бесцеремонно воспользовался моим телом, я, как здравомыслящий и полностью трезвый человек, мог бы дать отпор и попросить о помощи, закричать в конце концов, ударить его и убежать. Но я не сделал этого. Я скажу вам больше, Тони никогда не причинял мне боли. Даже против моей воли, даже тогда, когда казалось, что все созвано против меня, на деле оказывалось лишь пылью в глазах. Вся его грубость — способ защиты, Тони невероятный человек, порой мне кажется, что я настолько завишу от него, столь много вижу в нем значимое, что после его смерти я долго не смогу прожить, как бы ни хотел.

Романова роняет из рук стакан с виски, но успевает подхватить его почти у самого пола. Она криво смерила Энтони взглядом, пока же тот лишь замер в одном положении и не мог выговорить ни слова. Это молчание прерывали завывания ветра за окном. Снег так и норовил пробраться за стекла дома, все еще имея наглость напоминать о себе даже в такое неприятное для Тони время. Он встал с места и оперся об край стола, смотря на Питера с явным недовольством. Его речь звучала убедительнее слов любого из президентов Америки: четко, без запинок, так правильно и чисто. Ничто не могло положить под сомнения его откровенность, но для Натальи это было скорее как публичный спектакль, нежели правдивые чувства человека, который выглядит младше своих лет. Она чувствовала на себе чужой взгляд, будто бы Питер так же не был в ней уверен на все известные миру проценты. Паркер прикусил губу, почувствовав, что от Старка ему знатно влетит, как только та покинет их дом. Раз ему сегодня суждено получить по одному месту, то, верно, стоит подкинуть дров и разозлить Тони до нервозного и злого: «Питер, в свою комнату немедленно!». Он подумал буквально несколько минут, чтобы позже отречься от всех своих страхов и сказать то, что Мистер Старк с трудом разберет.

— Он мне как отец. Если бы мы не стали любовниками, я бы не пожалел, если бы именно он был моим настоящим отцом. Меня тревожит лишь то, что вы можете отнять у меня будущее, которое я так жаждал с ним построить. Я очень прошу вас, помогите и оставьте нас в покое. Хотя бы для того, чтобы он не упал. Ведь вы должны понимать, что я вкладываю в эти слова. Его жизнь уже не в его руках, и, простите, уж точно не в ваших.

Питер складно говорил на русском языке, всего лишь два раза запнувшись, подбирая точный склонения. Девушка словно заледенела от такого поворота. Питер почувствовал, что та все поняла, что она настолько обомлела, что теперь ее дар речи всяко не мог возвратиться к ней. Энтони непонимающе посмотрел на нее, но та лишь покачала головой и всунула Старку кипу бумаг со словами:

— Первого июня грядущего года ему будет восемнадцать. Достаточно заполнить первые десять листов, пройти переговоры с определенными людьми и он свободен. Дальше ты можешь прислать мне свадебное приглашение. Даю клятву, я там буду в первом ряду.

Романова мигом ретировалась, между тем проматерив весь дом, вероятно, даже весь свет, который породил этого ребенка и его стереотипную русскую смекалку. Вызвал жалость, поставил в известность и ударил по правде. Тони без него пропадет, но, а если и не критически, то точно сойдет с ума под очередной бутылкой крепкого алкоголя. Энтони дождался, когда никого не будет в их доме из посторонних, чтобы лишь сместить свое, словно налитое свинцом, тело, тем более, после таких происшествий у него на глазах. Он приложил правую ладонь ко лбу и отложил бумаги на стол, между этим еще раз попытавшись начать разговор с Питером, который, к слову, уже просто ослепляющее улыбался и что-то бормотал себе под нос на русском языке.

— Питер, что ты ей сказал?

— Мистер Старк, я сделал то же самое, что сделали бы вы, дай вам очутиться в похожей ситуации. – Старк то ли взвыл, то ли замычал от представления такого позора в его доме.

— Питер, не юли. – Мужчина подошел к нему вплотную и прижал своим телом к стене, не давая ему сдвинуться с места. Питер смущенно отвел голову в сторону, но не успел он опустить ее ниже, как его подбородок обхватили чужие пальцы, настойчиво приподнимая вверх. Они встретились взглядами. В отблеске высившихся ламп глаза Питера казались ему до того сверкающими и родными, что подобных он не смог бы себе выдумать. Паркер наслаждался их близостью, слышал, как дышит Тони рядом и как приятно пахнет его одежда тем парфюмом, который сам же Питер покупал ему на свои деньги. Да-да. У юноши все еще оставались деньги после ухода из дома. Именно на эти оставшиеся двадцать долларов он купил своему мужчине мечты самые недорогие духи, которые только мог найти в парфюмерных магазинах: в маленьком флаконе, с совершено ненавязчивым звучанием, более свежим и схожим с чем-то морским. Чрезвычайно много эмоций, его захватывает что-то страстное, на что Питер самостоятельно тянется к мужчине за поцелуем, затаивая дыхание и пропадая где-то в непроглядном смятении и запоздалом страхе ответственности. Неужели все так правильно? У них безоговорочная победа над судьбой, которая всегда готова помешать любым его мечтам, связанных со Старком.

— Я сказал, Т-Тони, пожалуйста, – Паркер положил свои руки ему на плечи, встав на носочки, лишь бы быть ближе, улыбаясь совершенно неощутимой свободе от каких-то проблем. Тони никогда не использовал его, Тони всегда тот, кем и представлял себе парень уже столько месяцев: достойный мужчина, человек, чье слово железно и незыблемо. Этот мужчина — его все.

— Так все перед глазами плывет. Мне кажется, что я и вправду болею тобой. – Питер смущенно поджал губы, выглядя при этом невозможно невинно.

— Ты можешь умереть без меня. – Сказал Питер, только через мгновение, поняв, как звучали эти слова и как на него посмотрел Тони после сказанного. В его груди что-то очень крепко сжалось, такое чувство, будто бы внутри все расцветало шиповником. Так пронзила его боль, та, которую ему довольно редко приходилось испытывать. Никто, право, никто и никогда не доводил взрослого мужчину до потери ясности ума. Он бы счел такой выпад слов лишь издевкой в другой ситуации, но сейчас... Нет. Энтони верит только ему, как последнему, кто может его заставить жить в этом кромешном мракобесии и ужасе. Только этот мальчик с шоколадными волосами и обворожительной, как считал сам Тони, улыбкой. Невероятный, и только его сокровище.

— Тони? – отозвался Питер, положив свою ладонь тому на щеку. — Мне так жаль, я наговорил лишнего, но она поверила. Понимаешь? Ты слушаешь меня? Тони, не говори, что разочарован, я же так хотел...

Тони не был разочарован в нем. Не был зол или недоволен. Энтони Говард Старк был счастлив, лишь потому, что так сильно, так долго грезил о том, что будет во так стоять на кухне и целовать кого-то в губы, зажмурившись, чтобы не дать слезам попасть на чужую кожу. Но это не удалось. Питер задрожал в его руках и обнял так, словно на этом вся их история заканчивается. Все ведь только начиналось, только всходило, поднималось и тянулось куда-то вверх, чтобы дальше раскрыться в нечто прекрасное, чарующее. Питер не знал, как точно описать то, что чувствовал: печаль? Тони плакал из-за него, переживал душевную боль, но плакал ли он от горя? Нет, увольте. Ему было так непомерно хорошо, так грело в его сердце слово Питера о том, что он без него — лишь пепел, развеявшийся над землей лет так через сорок. Пустозвон, порицатель всех жизненных принципов Питера. Он больше так не мог существовать. Перед глазами начало все блекнуть и превращаться в мутное стекло. Его слезы мешали даже разглядеть время на часах, ведь сколько они так стоят: неразлучно, крепко вцепившись друг в друга — было неясно никому. Юноша старался преодолевать робость, самим целуя мужчину то в уголок губ, то в сами губы или куда-то мимо, но смазано и по-детски. Каждый новый поцелуй отдавался в памяти Тони отзвуком всей преданности Питера. Его любовь была другой, он не мог найти ей подобную, не мог сравнить его глаза, нрав и голос с чьими-либо еще. Один такой, один, что и вдохновлял его на грандиозное, и опускал на землю, чтобы не так долго Энтони отбивался от забытья в пустоши мыслей. Они неизвестно сколько простояли неподвижно на кухне, под шорохи снега за окном, как ветер раздувал воздушные белые хлопья и ударял ими об каменные стены дома, несколько пугая Паркера и понуждая его вздрагивать от каждого такого порыва. Сердце так металось в его груди, стуча отчетливо, словно в унисон с сердцем старшего. Тихо, безмолвие поглотило весь дом, первый этаж, в придачу со вторым и чердаком. И это было так чертовски красиво: стать застывшим плодом любви, которая непостижима многим ротозеям в современное время. Питер ослаб в его руках, пока Тони вовсе и не думал отпускать его в мир. Ему нелегко было противостоять своей же морали, своим устоям, подмывающих его на привычное отторжение любовных мелочей. Переживания были ему незнакомы, но с таким человеком, как Питер, увы, ему пришлось столкнуться с ними один на один, привыкая к теплому телу рядом с ним каждую ночь.

Ведь без него, без юноши, казавшийся ему таким ветреным и глупым, он уже не сможет заснуть, наверное, никогда.

— Я и вправду умру без тебя.

Питер открыл глаза и уставился в стену, не решаясь повернуть голову и заговорить о том, что Тони как всегда неправ и говорит черт знает что.

— Прошу, Тони, не нужно.

— Я умру, это факт. Но я хочу умереть рядом с тобой.

— Не надо. Тебе еще столько жить. Я же никуда не денусь от тебя, чего же ты боишься.

— Я не боюсь. Скорее думаю о том, что я тебя обременяю.

Питер насторожился. «Обременяет? Меня?» — думал он, встрепенувшись и запротестовав так, будто бы собирался огласить весь список своего недовольства. Какой вздор!

— Ты никогда бы не смог обременить меня. Скорее я, Мистер Старк, – Питер скользнул рукой вниз, остановив ее на очертаниях органа мужчины, ощутимо сжав пальцы вокруг ствола через ткань одежды. Старк шагнул вперед, поставив свое колено между ног Питера, стараясь не поддаваться такой легкой провокации. — Все время докучаю, ведь веду себя отнюдь непостоянно, все время решая что-то вне дозволенного.

— Хочешь довести меня?

— Скорее вывести. Признаюсь, хотел вывести еще очень давно, но я так правильно себя вел. И даже эта утренняя сцена не повлекла за собой серьезных последствий.

— Несносный мальчишка. – Он надавил коленом вперед, вырвав у мальчика стон, который тотчас же приглушают грубым поцелуем, заставляющим Питера сжаться от волнения и предвкушения. Чего можно добиться, если играться со взрослым мужчиной так умело и развязно?

— Мистер Старк, это гормоны?

— Проклятый пубертатный период. Я бы душу отдал, будь он исчерпан в твоем теле, но его все еще предостаточно. Паркер, скажи, чтобы я остановился, не ты хочешь меня, скорее всего адреналин взыграл совсем не так, как следовало бы.

Питер смотрел, как увеличились у его мужчины зрачки, заволокшие весь цвет глаза своей безмерно вязкой чернотой, пленяющей вольность и делая что-то сродни с гипнозом. Он пытается понять себя, осознать, что его желания сейчас — лишь треклятая тяга ко всему, что приносит удовольствие. Переменчивое настроение — один из факторов подростковой жизни, но с ним давно не было чего-то подобного. Питер ответом целует мужчину, снова погладив его по тому самому месту, распаляясь от двухстороннего сумасшествия: стыд и желание слились воедино, рождая между собой нечто противоестественное и сладкое. Оно так приятно оседает внутри тела, от губ, до низа живота, снова все повторяется по второму кругу, голова говорит о том, что следовать необдуманности — порок, но тело хочет снова и снова принимать что-то крупное внутрь себя и стонать. Стонать, просить о большем, чтобы было глубже, резче, нещадно и с пряной прямолинейностью: не трогать себя, лежать смирно, но быть громче, чем раньше. Питера подталкивают к столу, который уже не раз выдерживал его. Бокалы и пара стаканов стали скинутыми Старком с поверхности, рассыпавшись прямо на глазах юноши и выведя его на минуту из полудрема разума. Все превратилось в осколки, люстра ослепляет его и Питер закрывает глаза, когда мужчина, почти не отрываясь от тела мальчика, просит ПЯТНИЦу выключить свет везде и насовсем. Терпеливость отходит на второй план и Паркер забывает себя самого, когда снова оказывается нагим перед ним в сплошной мгле. Прижавшись лопатками к стеклянному столу, на котором недавно были бокалы, что явно же стояли больше, чем те спальные брюки, которые Старк сорвал с Питера минутой ранее. Снова все воспламеняет мужчину, выводит его из себя и он позволяет себе сойти с рамок дозволенного, делать то, что так давно хотел в этой обворожительной темноте. Он спускает Питера на ноги и нагибает над столом, прижав уже грудью к холодной поверхности. Он слегка плохо понимал суть действий Тони, но, когда почувствовал сильной удар по правому бедру, сразу понял, что это именно то, что так было ожидаемо представить.

— Извел мне нервы, когда я хотел спокойно поиграть с тобой в уборной. Ради чего? Опозорил перед Романовой, но сам же и помог мне выйти из неудобного положения. Хотел дать тебе пятнадцать, но, если ты хорошо попросишь, я сжалюсь и дам десять. Что так хочется услышать твоему мужчине прямо сейчас, детка?

— Мистер Старк, этого больше не повторится.

— Промах. Дам еще один шанс. – Он резко, так ровно наносит удар, вынуждая Питера прикусить губу и захныкать под чужими руками на его талии. В словах нет ни единой доли злобы, у Тони лишь произошло желание доминировать так, как делал это в том злосчастном мае: грубо, неумолимо много и опасно.

— Я... Я не знаю, я, – Питер замирает, всхлипнув от нового удара, оказавшегося уже с другой стороны, но не менее сильного.

— Слушаться. Буду слушаться тебя. Обещаю!

— Прямо-таки обещаешь?

— Клянусь, знаю, что налажал.

— Налажал? Паркер, я же воспитывал тебя все эти несколько месяцев. Мы не в средней школе, чтобы так беседовать, понял меня? – он нанес удар, сдерживая его на месте, слегка задыхаясь от этой сомнительной игры в жертву и доминанта. Старк добрал все десять ударов, выбив из того не только все силы, но и желание снова путаться у него под ногами и вести себя хуже пятилетнего ребенка.

Питер вспомнит, как возвышался над ним его мужчина, как касался тела и дышал так близко, внушая то самое доверие, веру в то, что он не причинит боли. Его голос — колыбель для юноши, никак иначе. Все слова завораживали его до последнего вздоха, и как бы ни старался он противиться своей открытости, не стонать от переполняющих его эмоций, Паркер все еще отдавался всецело. До последнего разрешая ему вторгаться в тело и вталкивать его в этот твердый стол, захватив все сомнения и сжигая их, как в костре, после сбора листьев поздней осенью. Ветхий сад, покосившиеся яблони бы давно облетели в предзимнем ветре, покачивая ветвями и пугая детей вокруг своими скрипами. Они не могли оторваться друг от друга, словно больше не встретятся, словно сейчас их последний запретный секс на кухонном столе, но это было такой мелочью, по сравнению с проклятой вечностью, которую провел Тони в том гнилом одиночестве. С новым толчком внутрь, со стоном, сорвавшимся с нежно-алых губ, он понимал, как много потерял, как мало ему на самом деле осталось лицезреть этого крошечного, чуть ли не хрустального ребенка, который вот-вот хрустнет в его руках так звонко от вынужденной разлуки. Мысль о том, что он, Энтони Старк, первый, кто видел Питера в таком непотребном виде: с разведенными ногами, нагим и скулящим от приятного чувства наполненности внутри, съедала мужчину заживо. Прелестный, неземной ребенок, наверняка испивший какой-то запретный, неизвестный этому миру эликсир очарования и привлекательности, ведь таким невообразимо чудесным для Тони никто не был. Как он мог ошибаться в мире, когда рядом ходил неземной красоты мальчик, понимающий его в три тысячи раз лучше, чем многие и многие другие. Эти шелковые волосы, только-только вымытые под струями прохладной воды и пеной от простого цветочного мыла. Глаза с мельчайшими гранями, эти крапинки можно было разглядеть только при пристальном осмотре, и он однажды сумел заметить эту мелочь вблизи их лиц. Родинки, рассыпанные по телу, от талии и до длинной дамской шеи, губы касались запястья, где была первая темная звездочка родимого пятна. Словно головоломка, где по цифрам нужно соединять линии. Вторая у сгиба локтя, третья на плече, пятая на подбородке, дальше на щеке и самая последняя на кромке нижней губы. Тони сходил с ума, когда проходил влагой губ по этой незримой дорожке, зная, что на спине и пояснице этих пятнышек гораздо больше. Новый толчок, тихий всхлип у уха. Как прекрасен этот юношеский голос. Возвышенный, легкий, неосязаемый и мягкий. Чуть ли не для девушки был создан, но отдан по ошибке юноше со смелым сердцем и настойчивым характером. Но таким податливым, если найти к нему определенный подход.

Воспротивиться судьбе? Сомнения пустить под расстрел, когда так хочется быть рядом и пропасть в брызгах какого-то неизвестного моря, шумящего у берегов своими пенными волнами, что пропадают в тишине песков и голубой глины. Как никто другой, Тони понимал, что это за море. Все земли подвластны этой воде, которая заполоняет чужие сердца. Вернее всего сказать, что эти воды — чья-то любовь. И соленой ли она будет — решение лишь берега, даже не моря.

— Я твой. Только твой, я обещаю.

Старк, в проблеске уличных фонарей, казался ему иным. Несколько короткие волосы Энтони касались руки мальчика, он обхватил его шею и изредка поглаживал кончиками пальцев черные как смоль волосы, чуть оттягивая их, когда забывался в момент удовольствия. Взгляд нацелен чуть ли не в саму душу, дыхание ровное, но редко прерванное подавленным им же стоном. Тони все еще старался быть сильнее этой слабости, не поддаваться столь нужной ему сладости он уже не мог в силу возраста. Все тело было еще пленительно красивым и затмевающим требования юноши, оно отвечало на них так, словно все мечты были перевоплощены в подлинность. Торс, крепкие и крупные мужские руки, выраженные плечи и шея. Ниже смотреть было стыдно, так неловко, когда там их тела были соединены. Паркер окидывал взглядом все неровности зрелого тела, дотрагивался до обжигающей пальцы кожи, настигая ими пусть и немолодую, но все такую же любимую ему талию. К чему мысли о том, что возраст портит вид. Питер был отнюдь не привередлив, ему нужно было от Тони лишь одно: взаимность, которую получал столько, сколько потребуется. Вскрик, и Питер прогибается в пояснице, застонав громче обычного. Мистер Старк так надеялся, что его услышали снаружи во дворе дома. Так непостижимо высоко, переливаясь с плача до тех привычных судорог. Старк придерживал его и вышел наполовину, чтобы снова заполнить все нутро и излиться, выдохнув имя любимого человека. Он выставил руку рядом с головой юноши и задержался внутри, вызывая у последнего волну волнения и удовольствия. Питер хотел спрятать лицо в своих руках или в изгибах шеи Тони, но тот не давал ему сделать нечто подобное. Приходилось довольствоваться лишь туманностью в глазах, темнотой, что обвивала их тела и уже подталкивала закончить со всеми этими несерьезностями. Энтони наклонился к нему и прикусил кончик мочки, заставив Питера вздрогнуть и всхлипнуть от неожиданности.

— Так приятно. – Питер свел взор мимо глаз мужчины, пряча его в противоположной стороне. Ему было очевидно стыдно обсуждать что-то после выпада из долгожданного исступления. Он прикусил губу и прошептал: — что ты внутри меня. Так хорошо с тобой.

— Мне тоже. Ребенок, все в порядке?

— А? Да, д-да, я лишь... О, Господи.

Мужчина назвал его так именно для пущего эффекта. По щекам Питера заструилась теплая розоватая краска смущения, ведь так опошлить это прозвище... Сделать из него теперь что-то низшее и личное. Старк добился своего. Он вышел из узости и провел пальцами по раскрытому входу, собирая натекшую на них сперму. Последний замычал от осознания последнего акта. Его губ коснулись солоноватые капли семени, попадающие на язык. Паркер послушно вылизал фаланги под присмотром мужчины, стараясь не думать, что и у взрослых людей бывают подобные отклонения в плане удовлетворения. Облизав слегка сухие губы, мальчик привстал и сел на край стола, приглушенно зашипев от легкого жжения по стенкам и на коже ягодиц.

— Выглядишь так, словно я только что растлил несовершеннолетнего. Питер, я буду благодарен, если ты напишешь заявление. – Паркер незаметно улыбнулся ему и опустил голову, прикрывая всю наготу снятой с мужчины рубашкой, которую теперь придется явно стирать.

— Даже если будут угрожать, я все равно не смогу навредить тебе. Никогда-никогда. – Так трогательно на него смотрел юноша, покачивая ногами в воздухе, потому что недотягивался до пола. Он ведь действительно был малышом для этого безмерного дома.

— Я знаю, маленький. – «Ведь наврежу тебе скорее я, чем ты мне» — подумал Тони, отмахиваясь от подобной чепухи. Он не мог сейчас думать о подобном, так как все хорошо прошло, и вся любовь столь сильно вскипела в его душе, что Старк просто не мог по долгу чести отпустить все те воспоминания, которые ему отдал этот прекрасный мальчик. Невинный и чистый, незапятнанный пороком, мальчик, улыбающийся ему в ответ на замерший на нем взгляд без эмоций. «Я у него первый во всем» — шуршало у Энтони в голове, словно кто-то невольно напоминал этот факт раз за разом. Как это перехватывало дыхание и одурманивало до скрежета в сердце. Такой наивный и светлый ребенок, который стал его имуществом, каким-то дополнением жизни. Наверное, это та судьба. Питер предвкушает увидеть в мужчине такой же задор, ту же радость, но получает лишь монотонный отказ. Или страх? За будущее, за что-то серьезное между ними. Он потянулся к нему рукой, на что мужчина отвел ее и потрепал Паркера по голове, забирая у него рубашку и начиная вскорости одеваться, рассчитывая уйти сиюминутно, но этого не происходит. Питер запрещает ему уходить и сдерживает за локоть, обращая к себе, смотря так, словно сейчас выскажет все, о чем думает.

— Ты никуда не пойдешь. Не сейчас.

Старк еле видит те любимые глаза, на которых точно появилась влажная пелена. Он притягивает его к себе и гладит по спине, кивая головой на еще теплые строки для его покоя.

— Я люблю тебя. Так, как никого не любил. Не позволяй себе оставить меня сейчас, я чувствую, будто ты бросаешь меня после каждой ночи. Прошу, не оставляй меня.

И Тони ведет его в спальню. Чтобы пролежать с Питером так до самого утра, даже не заметив, как целый день провел в голоде. Они оба оставались в кровати под редкое тиканье настенных часов. Холода не было. Не было ничего, что могло сводить их любовь под сомнения. Находясь под толщей ткани вдвоем, в том безмолвии и тишине, которая нужна была обоим, было так просто и обыденно. Это казалось тем, что называют семейной жизнью? Радоваться совместному сну или поделенной постели? Мятые простыни, шуршащее постельное белье и одеяло, покрывающее крупное мужское тело и совсем небольшое юношеское, крепко прижатое к груди Старка. Потому что нужно, потому что без этого они — это уже чужие люди, не познавшие столько всего, от горя, и до моментов счастья. Для Питера присутствие Тони рядом, было как то самое заветное желание, которое так привыкли загадывать дети на Рождество. И Паркер будет последним лжецом, если выскажет, что не будет загадывать именно то самое желание в праздничную ночь: лишь бы Тони Старк был рядом, а остальное будет за ним.

— Пожалуйста, Тони. – Взмолился Питер, только тронув губами мужской щеки.

— Я с тобой. Всегда и только с тобой.

Но наутро Тони проснулся в будто бы гордом одиночестве. Он слегка потянулся и оделся в домашнюю одежду, спустившись после похода в уборную на кухню. Ему не казалось странным то, что Питер уже был там и готовил что-то на завтрак. Вся картина стала увенчана таким сладким и чутким видом мальчика, что Энтони на минуту застыл у арки, вспоминая, что вчера они хорошо нашумели в этой комнате.

— Я не могу дотянуться до вон той баночки. Ты мог бы мне помочь? – Тони понимающе кивнул и потянулся к специям на дальней полке, но не успел он тронуть пальцами стеклянный флакон, как под его бежевую рубашку забралась пара юрких рук, заскользивших по груди и животу. Энтони громко вдохнул воздух и закашлялся, пока руки сковали его тело и заставили замереть.

— Паркер, что ты... Ох, да прекрати же ты! – «он так редко смеялся на моих глазах» — промелькнуло в голове у Питера. Юноша притянул мужчину к себе и обнял, смотря на него исподлобья, застенчиво прикусив губу. Все тот же несносный мальчишка в клетчатых ночных бриджах до колен и в белой рубашке Старка, которая уже была чем-то перепачкана после готовки. Все еще ребенок в теле подростка. Или же они все еще малые дети?

— Ты мил мне, когда смеешься. – Сказал Питер, принимаясь за посыпание дробленого розмарина, перемешивая его с тмином на сковороде, где до этого уже поджаривалась белая фасоль и кусочки ветчины.

— Право, Питер, это несерьезно. – Посмеялся мужчина, вставая за мальчиком и целуя его в затылок, вдыхая запах, присущий только Паркеру. Родной, домашний и созвучный с тоном цветения липы в разгар лета.

— Хэппи утром сказал, что ты, собственно, был вчера не в духе.

— С какой стати мне быть не в духе после твоей расположенности целых два раза? Твои крики смутили его больше обычного? – Старк поставил на стол две тарелки, беря с подставки графин с черничной водой и наливая ее в стакан для спиртного.

— Я по сей день не мог поверить, что он ничего не имеет против нас.

— Против нас? Я не могу его уволить, ведь он друг семьи и знает меня еще полнейшим глупцом, который был расточителем всего, что было дома. Алкоголь, деньги, силы в постели. А так бы он имел все шансы потерять место, будь он последним ненавистником меньшинств.

— Избавь меня от твоих историй про похождения по барышням. Нет, он сказал, что разбитый набор бокалов на полу и полнейший погром на кухне — один из показателей, что ты опять впал в депрессию. Оказывается, ты был в ней?

Тони подлил себе в воду немного вина, запивая неприятный комок в горле после слов Питера. Он оставил стакан и положил одну руку себя на бок.

— Небольшая апатия — моя депрессия. Можешь не переживать, вечное смятение души, то в сторону самоубийства, то в сторону жизнерадостного выхода из дома. Это выглядит как-то так: доброе утро, Гарольд! Почему такой невеселый? Пошли выпьем, забудем все заботы, снимем девочку на часик и...

— Не продолжай, я понял, что вы были теми еще товарищами. Прямо как у Ремарка.

— Ох, да. Но с возрастом все изменилось. И дружба стала лишь условностью. Он — мой камердинер, я — его работа. Но мы все еще имеем нужду поговорить о чем угодно.

Питер дождался, когда мужчина рядом с ним уловит его намек и сядет на стул напротив него. Когда все же Энтони опустился и опустошенно взглянул на Паркера, тот уже раскладывал все по тарелкам, следя, чтобы у Тони было значительно больше, чем у него. Положив к еде ржаной хлеб, он сел и принялся есть, пока Старк поводил по еде вилкой, заинтересованно всматриваясь в лицо мальчика.

— Он не спросил причину битой посуды? – Питер покачал головой и, прожевав кусочки мяса, обратился словом к нему.

— Нет, я лишь сказал, что мы вчера немного повздорили. Но, мне кажется, что его это мало убедило. Стол мы вчера не протерли.

— Как-то неловко. Думаю, что в Лондоне Хэппи не станет врываться в нашу кухню, как в трактир, ища мой коньяк.

— Даже не могу представить, что через две недели мы будем уже в другой стране. Я же ничего не знаю о Британии. Как они относятся к русскоязычным американцам? Ах, не хочется позорить тебя ни перед кем.

Старк потупил взгляд, но вовремя, вопреки сомнениям, вдохнул побольше воздуха и, наливая себе в стакан хорошего бренди, заговорил:

— Не хитри со мной. Опозорить сможешь только, если откажешься от выезда в Великобританию. Мне придется отменить всю подготовку к нашему приезду, ведь тот дом не из самых новых, пришлось запросить некоторую реконструкцию.

Питер допил воду, положив свою руку на его широкую ладонь. Тони дернулся от прикосновения, медленно обхватив пальцами тонкое запястье.

— Ты что-то чувствуешь? – тихо спросил Старк, стараясь не выдавать волнения у последнего.

— Просто волнуюсь. – Начал он, рассматривая еле заметные морщинки на лице старшего. — После моего восемнадцатилетия ты отречешься от документов. Мы станем чужими на лето и осень. За эти месяцы ты сможешь обрести свободу, которую, быть может, уже и не надеялся себе вернуть.

— Питер, всегда верящий в правду. Сейчас же ты путаешься в паутине.

— Которую создал ты.

Тони не смог найти в себе сил продолжать дискуссировать с ребенком, лишь молча принялся к остаткам завтрака, ранив Питера таким поведением. Он знал наперед, что его отрешенность и надменность сделают с некогда возбужденным от счастья Питером печальную картину. Юноша стал травмированным от холода Тони, который он, не сказать, что необдуманно пустил между ними. Неуемное сердце словно заковали в жутко тесную клетку, от которой все внутри сжималось и давило на остальные органы. Снова эта боль, которая доставляла знакомое желание пожалеть себя. Безутешно жить рядом с законченным сердцеедом было бы проще, не имей в себе то драгоценное, что так нужно мужчине для питания. Питер был уязвим настолько, что любые склоки или невзначай брошенные колкости могли не просто полоснуть по его чувствительной душе рапирой, а грубо вонзиться в плоть лезвием, накрепко засев в ней до тех пор, пока сам убийца не станет спасителем положения. Они смотрят друг на друга, непрестанно сжимая руки друг друга, просчитывая каждый вдох, перебирая пальцы так, словно это не часть тела, а драгоценные камни, нанизанные на нити судьбы, расползшиеся по коже. Питер снова плачет. Молча, тихо, застыв в образе непоколебимой скульптуры ушедшего века. Старка ломает изнутри, извне души видно, как он старательно глушит свою больную любовь кнутом, не давая эмоциям взять над ним верх. Спустя пару минут он поддается им вновь, взвыв и поманив его к себе, сажая на свои колени. Лишь Питер не разбивался. Его маленький человек перед ним, только бы оставался им, каким прибыл в этот мрачный дом.

— Я люблю тебя. – Питер дышит так неровно, подрагивая в его руках.

— Закури. Пожалуйста, закури для меня.

Старк становится послушником. Для него Питер — тождественен грому в первых майских грозовых тучах. Пугающий и манящий к высоким мечтам. Он берет из портсигара сигару, поджигая ее с горящей свечи на кухонном столе. Теплыми руками Питер дотрагивается до его лица, смотрит вожделенно, как Энтони Старк делает первую затяжку. Глубоко, слегка обжигает горло. Он дожидается, когда дым ленно начнет стекать по горячим губам мужчины. Ветер с окна слегка сносит кружево дыхания в сторону, но Паркер ловит его ртом, впившись в его губы с терпким поцелуем. Юноша знал, что сигара должна еще минуты три прогореть, чтобы услышать это звучание вишневой мякоти, но ждать ему впервые рядом с мужчиной не хотелось. Он снова опускается для поцелуя, обжигая внутренности его бесподобно нежным взглядом. Его существо трепещет от прикосновений рук Питера к его плечам, к его груди, на которой виднеются залеченные шрамы. Питер не хочет спрашивать ничего о них. Хотя бы до завтра он потерпит с расспросами. Сейчас он хотел быть с ним рядом и стать тем самым уверенным в себе жаворонком, радующимся первым лучам солнца. «Поцелуй мои руки» — твердило отражение в глазах юнца «возьми меня в свои ладони, приласкай меня, пока я с тобой». И Тони подчинялся, среди тишины утра, вне вина или виски, он просто держал его у себя на коленях и курил между вздохами Питера рядом с его ухом.

— Я люблю тебя. Люблю тебя, люблю тебя. – Шепчет Питер, вплетая в волосы мужчины сорванные с букета цветки гипсофилы, довольствуясь улыбкой Энтони и его бархатным смехом.

— Мне бы хотелось умереть сейчас с тобой. Вот так. Потому что я отжил свое, а ты познал слишком много для своего возраста.

Они целуются еще с час, губы покалывают от постоянного терзания, в горле у обоих сухость, вызванная дымом от сигары. Вкус вишни раскрылся и Питер стонет в его руках, запрокидывая голову назад. Питеру нужно покидать дом, нужно ехать к отцу и задавать те вопросы, которые еще не были призваны волнением в душу.

«Разбей мои созвездия. Преврати их в пепел, сожженный твоими словами. Чтобы, когда ты вспоминал мой свет в твоем темном мире, ты знал, что он загорался лишь от моих слов. Увядал, когда ты оставлял меня одного: использованного, испачканного твоим семенем. Изодранная душа стала затягиваться, но ты стараешься навредить себе еще больше, причиняя боль и мне. Неосознанно, ведь ты — божество, которое никогда не познает чьего-то раздора. Ты внимаешь каждому моему слову, ты не поскупился на свою любовь в ответ на мои чувства. Но где была та благодарность за мою преданность, когда ты с рывком опускал меня на постель и раздвигал ноги? Где был тот чуткий человек, который сейчас нежит мои струны душевной арфы своими восковыми пальцами? Подними ты ко мне свое лицо, когда придет та весна, о которой воспевают птицы в нашем саду. Не пропади, не береди мои сны, в которых ты был всем. Ведь сейчас все совсем иначе...»

Питер наслаждался тем приливом сладостного уединения, которое ему перепало от этого времени. Дым развеялся, посуда была вымыта, а скатерть расстелена над твердым столом на кухне. На нем была все та же рубашка, а ноги несколько болели от длительного пребывания в согнутом положении. Все проходило, и это пройдет. Он вознамерился не скрывать от Тони, что он едет в дом его детства, чтобы поговорить со своей настоящей семьей о своем происхождении, но погода словно не пускала Питера на тропу опасений и надуманных страхов. Метель тушит на руках тепло, создавая на коже заморозки вековой стужи, пришедшей с севера. Питер стоит под снегопадом, пока хрусталь снежинок растапливается в его вьющихся волосах, превращаясь в ледяную воду. Старк держит его у своего сердца, будто залечивая тревогу своим родным: «малыш, я рядом». Питер целует его в щеку и спускается по крыльцу, дальше уходит по заснеженной дороге до калитки и пропадает в салоне дорогой машины, здороваясь с шофером. Дождавшись, когда авто отъедет от стоянки, Энтони звонит Хэппи и просит подготовить ему еще один автомобиль через десять минут. Как Паркер смог подумать, что мужчина сможет отпустить его в обитель прошлого одного? Ведь в таких встречах зачастую происходит что-то отнюдь нехорошее.

Подъехав к небольшому дому в двух часах езды от особняка Старка, Питер выходит из машины и просит водителя задержаться на месте и не уезжать без его ведома. Тот понимающе кивает и разворачивает перед собой газету Таймс, принимаясь за неспешное чтение новостной колонки. Паркер ретируется к полуоткрытой дверце в заборе, неизменно скрипящей и покрытой в некоторых местах пятилетней ржавчиной. Дом пришел в упадок, казалось, что в нем никого и нет давно, но свет на втором этаже был единственным доказательством, что кто-то все же находился. Юноша пробирается по непроходимой тропе, которую не то чтобы кто-либо давненько не расчищал лопатой, ее не трогали с самых первых заморозков в городе. Питер обнимает себя за плечи, утопая в пенном снегу, проваливаясь под толщи искрящегося моря, вспенивающегося от каждого его шага вперед. Когда же он доходит до двери, его взору предается странная вещь: ключ оставался в скважине снаружи, — закис, его невозможно было вытащить или провернуть. Но сама доска, которая напоминала ему входную дверь, была скошена вбок и вся попорчена трещинами. Что произошло с его ухода? По всей видимости, здесь уже нет заботливой женской руки, которая хотя бы провернула этот окаменелый ключ, протерла бы замызганные и покрытые пылью окна, смела бы с деревянных ступеней снег, под которым уже стала протягиваться ледяная корка. Войдя в прихожую и оглядев раскиданные по полу вещи, Паркер прошествовал к разбитой посуде на столе, неприятный запах порченой еды в холодильной камере разносился по коридору и вызывал рвотные позывы. От представления, что это могла быть даже не еда, он поежился и направился по лестнице наверх. Свет тонкой полосой лежал на паркете, воспоминания захлестнули его разум, все прошлое неудержимой стрелой вонзилось в его память, воспламенив внутри всю боль до щиплющих в глазах слез. Питер ощутил на себе, как удары приходились на его тело, как груб был с ним отец, и как мало от него отличался Старк в первое время их знакомства. От Питера исходило благоухание цветочного парфюма, — ноты жасмина крепко связывались с отзвуками персика, гвоздика звенела своей страстной музыкой под бриз крепких южных роз, заставляющих все исполненное красотой тело становиться еще очаровательнее. Кто-то за стеной комнаты услышал таков запах, чертыхаясь, этот человек выключил радио и встал с кресла, ведь Питер знал, что в этой каморке было то старое кресло, еще сумевшее устоять на трех низких деревянных ножках. Он проходит по свету и встречается с взглядом грузного и неказистого мужчины в старой одежде. Питер смотрит на него с презрением. У него к нему масса вопросов.

— Вернулся. Ха-ха, я же был уверен, что ты никогда уже не навестишь своего папашу.

— Вы мне не отец. – Резко завел Питер, рассматривая совершенно чужое лицо мужчины. Он никогда прежде не был так серьезен. Весь мир ему открылся заново, и взгляды их не могли не прожигать его сердце. Все становилось пылающим от ненависти, порожденной остатками преданности и любви. Этот человек был ему всегда чужим, даже когда мать пыталась доказать обратное. Его трясло от страха и рвения. Молчание уязвляло юношу, доносило, все, что так боялся познать рядом с этим человеком. Он, посмотрев на него сердито, выдохнул и обошел Паркера вокруг, оглядывая ту одежду, в которой был подросток.

— Ты пахнешь как он.

— Как он? – Питер непонимающе обернулся и всмотрелся в его дымные глаза.

— Как Тони Старк. Так же приторно. Парфюм, все с иголочки. Ты мне противен больше, чем когда-либо. Твоя мать заверяла, что ты теперь в хороших руках, но, о, беда, ты в лапах манипулятор.

— Он сделал из меня человека. – Защитился Питер, пройдя в коридор, следя, как за ним идет мужчина.

— Но какой ценой, милый? У тебя все есть теперь: деньги, любовь, крыша над головой. А что же ты оставил мне? Душе, которая помогла твоей грязной матери занять место в жизни и в очереди на будущее? Счастливое семейное будущее, от которого она отказалась, как только отдала тебя чужому миллиардеру! Как звучит паршиво, Питер. И как же ты не смотришься с этим подонком, у которого ты — лишь прислуга, но не более.

— Вы неправы. Я отнес дурные сны к бреду, но все оказалось тем, чем и должно. Она никогда не говорила, что мы с вами чужды друг другу. Но все однажды проявляется в жизни. Как и все когда-то исчезает, словно туман. Был, а теперь его нет. Мне нужно узнать, где моя мама, ее телефон она сменила.

Мужчина усмехнулся его просьбам, коснувшись пальцами юношеского небольшого подбородка. Питер старался не начинать волноваться из-за такой непереносимой близости. Все вокруг стало сдвигаться, словно стены настигали его плечи уже вот-вот.

— Это лишь ухищрения, Питер. Ты пришел, чтобы потешить свою догадливость. И ты выиграл. На этот раз тебе удалось узнать все о себе и принять лишь то, что ты ребенок от первого брака твоей матери. Вот тебе и благодарность. Сбежали оба, после этого надеясь, что я оставлю все как есть. Тони знает, что ты посетил своего отца, Питер Бенджамин Паркер?

Он наступал на юношу, пока последний неуверенно пятился и качал головой в знак отрицания. Темноволосый мужчина хохотнул и схватил Питера за грудки, тряхнув его так, что у Паркера закружилась голова.

— Спишь с приемным отцом. Спишь! Я сразу понял, что ты такой.

— Отпусти меня! – вскрикнул Питер, вцепившись в железную хватку ненавистного ему человека. Ричард крепко вонзился незримыми когтями в душу Паркера, поражаясь, как смог проглядеть. Как сумел ласкать ребенка, как принял в свою жизнь и как потерял так скоро не только его, но и жену. Но и все, что так хотел однажды иметь под крылом.

— Жалкая тряпичная кукла. В тебе нет уважения даже ко мне, даже к тому, кто вырастил тебя такого, — неблагодарного мальчишку с ветром в голове. Нравится так жить? Платить за кусок хлеба задницей? Или твой рот тоже уже можно считать пользованным? А? Мелкая, никчемная и грязная подстилка богатого мужика!

— Урод! Она ушла от тебя, потому что ты никогда не мог полюбить ее так, как был обязан!

— Обязан? В этой жизни я обязан был сделать что-то поважнее детей и свадьбы. Но она испортила всю мою жизнь лишь тобой. Ты не умер при родах, но умрешь в иной раз, когда твоего Старка не будет рядом! Когда он поймет, что опоздал.

Питер схватился за поручень, задергавшись в чужих руках. У его ног были ступени, ему было до того неописуемо страшно, что ступни словно онемели. В глазах появились слезы, а сердце больно билось в его груди, словно отбивая последний ритм. Паркер вспоминает, как сопротивлялся его смеху над ухом, как упрямился и выворачивался из каменных ладоней. Все было тщетно. Его держали за одежду, перед ним оказалось нечто страшное и разъяренное, то, что было в самом детстве. Боль в руках, порванные связки и кровь на губах. Мужчина на момент застыл, обратив внимание на окна. Питер последний раз дернул руками в его хватке, на что последний оскалился и наклонился ниже, точно к самому уху и прошептал:

— Передавай привет своей маме, милый Питер.

— Что?

Он не успел пережить всю палитру тех чувств, охвативших его существо. Юноша был отпущен над лестницей, по которой он разматывающимся шерстяным клубком покатился вниз, оставив на некоторых ступенях сорвавшиеся с лески браслета белоснежные жемчужины. Они круглыми бусинами отскакивали от досок, пока тело бездыханной игрушкой упало на грязный пол и застыло в полудреме от удара. Питер не мог разлепить свои глаза, все лицо словно стало изрезанным тонкими листьями кукурузы в разгаре октября. Питер мелко дышал от боли в груди, ноги стянуло будто бы тонким жгутом, пережимая поступление крови. Перед ним распахнулась дверь с улицы. Свет ослеплял его полуоткрытые глаза, пока весь вид мужчины напоминал ему Тони. Голубоватый свет исходил от груди незнакомца, а звук металла где-то вдали стал последним, что смогло ему напоминать о счастливой беспечной жизни в поместье Старка. Снег опадал на лицо Питера подобно последним искрам, увязших в растопленном воске. Все свечи погасли, сил бороться с усталостью и сном больше не было. По его верхней губе стекает кровь, пачкая зубы и пол. Энтони снова не было рядом, так думал Питер. Снова его жизнь выносит вердикт, который уже было невозможно оспорить или отсрочить.

Старк же, за минуту до случившейся трагедии погряз в снеге, непонятно для чего оставив при себе реактор. Но когда его глазам показался юноша, полностью разбитый и неподвижный. Где только кровь могла предать ему яркость и живой цвет, то по его телу растеклись ледяные струи непонимания. Он замер в прихожей, не решаясь подойти ближе и принять то, что Питер уже не дышит. Кровь из носа послужила ему ложным выводом. Энтони загорелся огненной ненавистью к себе, а затем и к отцу Питера, который все еще стоял на втором этаже у перил, постукивая пальцами по дереву. Старк свалился на колени перед телом, переворачивая его на спину и начиная неустанно трясти легкое тело в руках, говоря несвязанные вещи в порыве заполошного страха. Он проклял себя за то, что сказал ранее, он проклинал себя все то время, пока к нему не подбежали люди, приехавшие за ним следом.

— Маленький, посмотри на меня, давай же, – Энтони Старк не слышит, что говорят ему его люди, не может разобрать, что кричит Ричард полиции, вызванной самим Хоганом. Он просто стоит перед Питером на коленях, не внимая словам Хэппи. «Он дышит, Тони» — проговаривает кто-то сзади, но мужчина не двигается, притягивая мальчика к себе еще ближе, пока к груди напротив не прижмется что-то холодное и металлическое. Питер чувствует, как голубой свет просачивается в его сон, как напоминает ему небо, полное скорых облаков, бегущих на юг. Где тепло, где нет вьюг и холода. Есть такой же Тони Старк, такой же Питер Паркер, только у них все хорошо.

— Я с тобой. Я с тобой. Я только с тобой, малыш. – У Старка уже болит сердце, он опять не принимал ни один препарат из списка, за что мысленно дает себе подзатыльник. У него не было простейшего времени, чтобы просить ПЯТНИЦу напомнить ему об этом. Сейчас его больше всего на свете волновало здоровье ребенка и то, чтобы юноша хотя бы открыл глаза ради него. Через губительно длительное время они окажутся в больнице, запросят обследование, при котором Питеру выделят отдельную палату.

Через полтора часа Питер придет в себя, найдя свое бренное тело в небольшой комнате с голубыми стенами и одним окном с плотными шторами. Старк в тот час сидел подле него, без эмоций смотря в одну точку на стене. Паркер тихо стонет от боли в голове, пытаясь сфокусировать свое зрение на повязках на ноге и правой руке.

— Ничего себе упал. – Посмеялся Питер, заметив на себе обескураженный взгляд мужчины в строгой одежде.

— Паркер, что ты, черт возьми, устроил?! – рассержено возмутился Старк, встав с кресла и сев на край кушетки рядом с юношей.

— Поехал к семье. Я бы сам справился с ним, если бы...

— Знаешь, что я подумал, когда увидел у тебя кровь у носа? Знаешь?

— Тони, успокойся, прошу. Все же обошлось. – Старк выглядел ужасно: волосы были криво уложены, рубашка помята и испачкана, как было уже понятно, кровью Питера, а глаза... Ох, право, грустнее глаз Питер не мог вспомнить за всю свою недолгую жизнь.

— Я думал, что ты покинул меня. Что я спровоцировал твою смерть своими словами, и после этого ты говоришь, чтобы я успокоился? Глупый ребенок, которого не учит жизнь ничему.

Он встал со своего места и отошел к зашторенному окну, сложив руки на груди. Его проедало изнутри чувство сожаления. Ведь он сорвался на Питере, хотя знал, что такое пробуждение не пойдет ему на пользу.

— Питер, я умру без тебя. И ты это прекрасно знаешь. Я не могу отпускать тебя одного после этого случая, никуда и никогда. Это мое решение. И если ты...

— Я согласен.

Старк повернулся к нему и обомлел. Он был уверен, что Питер воспротивиться любым таким форменным уставам в доме, но сейчас Паркер был готов на все, лишь бы старший простил его вольнодумство и присел рядом. Словно прочитав мысли его любовника, Тони подошел и опустился к нему, наклонившись. Он целует его губы достаточно нежно, чтобы не сделать больно никоим образом. И все вокруг меркнет. Энтони опрокидывает его на постель, впиваясь в губы и пробуя вкус Паркера снова и снова, желая забыть ту страшную картину, когда Питер лежал так невозможно искусственно. Словно в его груди нет сердца, нет крови в венах, и там, внутри, под ребрами чистейший мрамор. Как стекали по ступеням жемчужины, как слезы молодой женщины на вокзале, где она не встретила своего любимого. Так же пусто и тяжело. Так же страшно смотреть назад.

Старк отпускает его и поправляет повязку на лице Питера, догадываясь, что с таким «украшением» ему придется проходить еще неделю.

— Я нашью на пластырь рубины. – Проговорил Тони, целуя самый кончик носа.

— Я видел голубой свет. Как светящийся круг. – Старк чуть удивляется, потом старается приструнить свою вольность. Он делает вид, что не понимает, о чем говорит Питер, вновь целуя его во влажные губы. И кажется, что Питеру и вправду привиделся тот загадочный манящий свет от чьей-то груди, но чувство очередного обмана извивается в нем, подобно змее, не дающее ему и думать о чем-либо другом, как о свете.

Уже дома, где их встретили некоторые из слуг, Питер держался неважно. Подступал вечер и он был вынужден, по просьбе одной из служанок, оставаться на одном месте и меньше двигаться, чтобы связки срослись быстрее. Трость Энтони для мальчика была недалеко от небольшого дивана в гостиной, на котором и расположился Паркер, все так же неустанно смотря на огонь в большом камине. Старк был рядом с ним, перед этим убедившись, что Питер уже успел согреться и может спокойно слушать его голос вопреки всем нападающим на него болям в висках.

— Питер, он будет осужден за убийство. Даже не могу помыслить, что в нашей стране, пока не всунешь денег под стол, не станут разбираться в пропаже человека. Питер?

— Да. Да, я лишь... Я просто не могу понять, когда это произошло. В чем она была виновата...

— Питер, я соболезную. Твое горе — мое горе. И если ты посчитаешь правильным не праздновать ничего из грядущего, я пойму тебя лучше любого другого человека. – Питер взглянул на него опустошенными глазами, вдохнув. Слезы норовили проступить, но он старался не падать перед Тони так по-женски. Но что он мог сделать с собой, со своей природой, если его семьи больше нет? Отец, который оказался чужим, отправится за решетку, а мать он больше никогда не обнимет. Единственным родственником, который все еще был жив и в добром здравии — была тетя Мэй, находящаяся сейчас в Лондоне. Она оставалась последней, кто смог бы утешить Питера сейчас. Тони же был настолько скован с юношей в такой момент, что тепла и поддержки ребенок просто не мог чувствовать. Неотразимость была в нем, ее невозможно было уловить, но и верховодить чувства не могли в строе души Тони. Его убеждения давали ему частые наставления: молчать, не подавать признаков поверхностной помощи, даже не смотреть, чтобы казаться выше. На голову ли? А не на сантиметров пять? Собственно, так всегда и было. Где был Тони мягок, там от него оставалось не что иное, как корень. Корень настоящего мужчины, внутри которого все еще жил оживленный друг для любого в доме. Питер помолчал с минуту, потом закачал головой и усомнился в своих силах на отказ. Он вынес вердикт:

— Мы нарядим елку. – Лицо Энтони неожиданно исказилось. Губы приоткрылись, а брови стали слегка сведены в полнейшем безмолвии. Старк отдернул свое молчание за рукава и приосанился, беря с подноса на столике чашку с черным чаем.

— У тебя вывихнута правая рука и порваны связки у ступни. Как ты представляешь себе это? Право, Питер, почему ты не родился оседлым? – Тони опустил на дно чашки кусочек лимона, надеясь, что Питер не станет превращать дом в полноценный детский утренник, на котором есть и ель, и гирлянды, даже те безвкусные носочки на стенах.

— Я хочу нарядить елку, Энтони.

И Старк выронил чашку на пол. Ему вспомнилось, как он, будучи юным, только потерявшим родителей, отвергал любую помощь и бранился на тех, кто пытался врезаться в его жизнь колючей болью опеки. Тогда была зима и точно таким же тоном, с каким эти слова произнес Питер, он пригрозил, что не будет праздновать ни Новый год, ни Рождество, ведь, с его слов было все понятно и без расшифровки.

— Я не хочу праздновать воскрешение Иисуса, потому что он забрал единственное, что у меня было и вы, омерзительные и черствые ничтожества, не посмеете даже напоминать мне о праздниках, пока я сам не решу их проводить в этом проклятом доме!

Старк словно очнулся от легкой дремоты, он волнительно посмотрел на юношу, заметив, что Питер даже не смотрит на него. Энтони поднял фарфор с пола, вздыхая, когда заметил, что весь чай впитался в кремовый шерстяной ковер. Питер Паркер прижался к подлокотнику мебели, тут же вдруг закрыв себе лицо руками. Он зарыдал, подступившая истерика растерзала его самообладание в клочья, сделав из него бесхарактерную хрустальную статуэтку, готовую разбиться на осколки, если ее тронут со спины. Но Старк бояться такого поведения Питера не привык. Его руки мягко обвили юношескую талию, притягивая к себе так, чтобы Паркер лег на его грудь и успокоился. Питер прижался к мужчине, но утихомирить свою боль и пересилить все то морозное угрызение не мог. По его щекам заструились непрестанно текшие вниз слезы, а глаза стались плотно закрытыми. Мужчина поглаживал его по спине и шептал что-то успокаивающее, превзойдя самого себя. Мораль Энтони была совершенно иная, и подчиняться эмоциям было ему чуждо и неправильно, но когда он, наконец, осознал, что боль Питера подобна его собственной и то, как справлялся Питер с ней, стало для него реваншем со своим внутренним строем. Энтони видел, как храбр и тверд в плане характера юноша, как в свои семнадцать лет не плачет так, как должен. Лишь задыхается от безысходности, гибнет сам в себе и снова воскресает ради Энтони Старка. Отмахнувшись от правил, манер, он просто плачет тихо, сжав зубы, только изредка донесется остывший где-то на языке тон какого-то незаконченного предложения.

— Я не... Не успел. Не успел сказать так много. Тони, о Господи, Тони, мне так больно.

— Я знаю, маленький. Я понимаю тебя.

Энтони вдыхает его запах с волос, подкидывая на спину юноши плед, попутно разворачивая его и заправляя как ему нужно. Питер прижимается к его груди, трется лбом и, часто моргая, пытается расстегнуть пуговицы на рубашке, разводя ее. Все внутри мужчины твердит о том, что у парня в голове тот еще ком, целый спутанный колтун из мыслей, которые не могут быть дополнениями друг друга. Он начинает целовать отшлифованные пластической операцией шрамы, проводя по линиям языком, чувствуя, как Старк непривычно вздрагивает и двигает совсем незаметно ногами под пледом. Ему хочется прекратить это занятие, но что-то не дает ему заговорить и запрещать Питеру делать то, чего сейчас хочет больше всего. Мужчина разрешает все, лишь бы юноша перестал так отчаянно плакать и ненавидеть себя. Питер целует кожу; влажно, с причмокиваем, облизывая шрамы. Последний выдыхает и кладет свою руку ему на шею, чуть сжимая горло.

— Я не хочу становиться обузой для тебя. – Начал Питер. — Балласт, лишний груз, так и требующий вышвырнуть его. Она покинула меня, потому что я был для нее лишним.

— Твоя мама почувствовала, что если от его рук умрет она, то следующим будешь ты. – Юноша привстал на локтях и воззрел на Энтони, стараясь не начать рыдать с новой силой.

— Она писала мне об этом. Просила, чтобы не имел смелости вмешиваться. Чтобы думал только о тебе, понимаешь? Малыш?

Питер молчал, перенимая всю жестокость мира на себя. Мэри осознавала всю плачевность ситуации, тем самым огородила Питера, своего единственного сына, от риска быть мертвым от рук неадекватного мужа. Старк был последним, кто мог предположить мотивы таких записей на его адрес, но страшился мешать судьбе и отправлять своих людей в дом, где жил его молодой любовник. Тем более, зная, как женщина была бы обозлена на него за помощь с финансами или охраной. Питер расстегнул последние пуговицы и раскрыл рубашку, положив голову ему на солнечное сплетение, параллельно этому обнимая его здоровой рукой за талию.

— Я скоро приду в себя, почитай мне. Уайльда. Оскара Уайльда.

— Точно Уайльда? Не Золя, не Бронте? – Тони прочесывал его волосы и думал, как может так спокойно переживать весь этот ужас, который пенной волной обрушился на юное создание, заполнив его легкие и внутренности соленой водой небытия? Как хотелось исцелить, залечить те глубокие раны, что воспалялись и надрывали так учащенно.

— «Портрет Дориана Грея». Читай, пока я не засну, прошу тебя.

Старк не хотел предавать гласности свои недовольные доводы рассудка. Он придержал юношу за плечи, чтобы встать с матраца и попросил обождать его пару минут. Питер неохотно кивнул головой и стал послушно следить за колеблющимся огнем в камине. Энтони поднялся по ступенями наверх, ища в кабинете нужную книгу на полках. Хоган находит его и поспешно отдает слова.

— Тони, впервые я волнуюсь за тебя. Как ты себе представляешь полную опеку над ним? Следить за успеваемостью, иметь долг перед самим собой. Так ты растеряешь всю свою гордость.

— Мне уже не нужна эта гордость. – Сухо ответил Старк, сняв книгу Уайльда с полки. Мужчина налил себе скотча, одним рывком опустошая стакан.

— Есть только он, я — последний, кто не даст ему стать таким же черствым. Если бы в мое время я имел такого же человека, возможно, не огрызался бы на каждого встречного. Моя задача поставить сейчас его на ноги, или хотя бы попытаться не дать ему окунуться в грубость с головой.

— Энтони, это сложнее, чем тебе кажется. Гораздо сложнее, чем...

— Чем спать с ним? Такого ты обо мне мнения? Он остался без родителей, его приемный отец теперь будет сидеть за решеткой за убийство и покушение. И тебе кажется разумным вышвырнуть ребенка под ноги его премилой тетушки? Чтобы все на свете разочаровались во мне и стали думать, что мой принцип, — воскрешать и пережимать горло.

— Утешая самого себя, Энтони, ты губишь мальчишку. Будет правильнее встретиться с его тетей и поговорить насчет вашего дальнейшего будущего.

Старк отпил из бутылки цвета янтаря коньяк, выдохнув от злости. Он подхватил книгу и пошел по направлению к Хогану, застыв перед ним, словно пытаясь главенствовать в их дискуссии.

— Его будущее — это я и все, что я возымел за свои годы. Я хочу, чтобы все, чего только коснется рука Питера в этом доме, в особняке в Лондоне, в Португалии, стало его. И я сделаю именно так, чтобы он не смел нуждаться в деньгах после моей смерти. А теперь, прошу прощения, мне стоит быть трезвым рядом с ним. Видишь?

Хэппи сложил руки на груди и поглядел на книгу, что чуть ли не под нос ему всовывал слегка опьяневший Старк.

— У мальчика прелестный вкус, сэр.

Тони посмеялся.

— Это моя любимая книга.

Сойдя с лестницы и пройдя к дивану, Тони аккуратно приподнял голову Питера за подбородок, узрев, что юноша все еще не может освободиться от угрызений. Он снова лег на его грудь и обнял тело, обвив его двумя руками: одной обогнул талию, другой прижался к плечу и потерся лбом об ключицы.

— Я не нахожу ничего интересного на улице, в книгах, в газетах. Но с тобой бы смог пролежать вечность. Ты не против? – легко говорит Тони, улыбнувшись. Он проводит по мягким волосам юноши ладонью, перебирая их между пальцами, как свежее сено с поля. Питер не был готов поддаться любвеобильности Энтони после нескольких стаканов спиртного, но и отклонять его намеки ему было противнее уборки дома.

— Не хочу, чтобы мы стали окаменелостью в этом мире. Все должно оставаться в движении. От рождения, и до смерти. – Энтони кротко выдохнул, раскрывая книгу на заложенном месте. Ему показалось, что Питер перестал вкушать хотя бы толику эмоций. Он то и дело подрагивал от холода, периодически распахивая глаза, ища рядом с собой Энтони, даже если тот присутствовал в прямом смысле под ним. Старк неизменно глубоким и бархатным голосом читал строки из книги, изредка смачивая горло лимонной водой из хрустального бокала. Когда и сам мужчина перестал понимать нить сюжета, путаясь в словах из-за усталости, он прекратил чтение и с надеждой взглянул на Питера. Но он и глаза не сомкнул.

— Тебе не холодно?

— А? – неловко покосился на него он. Энтони повторил вопрос и подтянул плед ближе к шее мальчика. — Ох, нет. Нет, ты теплый. Только не уходи от меня.

Тони весьма любовно смерил его взглядом, откидывая книгу на стол. Его нутро исполнено жаждой к Питеру. Он постыдно затирает в своей голове вольготные намерения, оставляя только единое целомудрие.

До прозаичной жизни теперь им было слишком далеко. Питер не сумел бы возыметь силы на второе дыхание, он тщился не упасть в эту вязкую смолу, которая так горячо облепляла его конечности и собиралась намертво пригвоздить к полу. Его тело вновь стало обременено запоздалым грузом сожаления к самому себе и все, что было связано с его нервным состоянием сейчас — лишь побочный эффект от неутешной борьбы с внутренним «я». Где была та слабость, и кто теперь его покинет? Тони, на данный ему век, это слабость, которая гремит в его голове шумным восклицанием имени. «Тони». Только и звучало оно в мыслях, напоминая, что ничто не вечно. Это не столь прискорбно, сколь угнетающе. И Тони однажды его покинет, и тетя Мэй, но он сам себя никогда не сможет ни покинуть, ни избежать. Ведь он это он, и бежать от себя, увы, некуда. Бездомность, которая, к сожалению, стала теперь главной проблемой Питера. Боязнь остаться одному, до дрожи и зарождающейся в нем паранойи. Энтони Старк залюбовался уже чуть дремлющим на его груди Питером, тихо попросив премилую ПЯТНИЦу появиться у камина, перед этим отключив весь свет в доме.

— Милочка, не стоит ли нам отнести его в кровать? Он постоянно спит, это нормально в его возрасте? – ИИ не могла отдаться эмоциям, как делали это обыкновенные люди, но умела воспринимать шутливый и ироничный тон создателя, отличая от серьезного.

— Полагаю, сэр, вам лучше не пытаться шевелиться под ним. Сон крайне некрепкий. Скорее легкая дремота, с учетом того, что Питер Паркер пережил эмоциональную травму.

Старк немного устало вздохнул и откинул голову на велюровые подушки, углубляя в них затылок. Он смотрел длительное время в потолок, затем перевел взгляд на потухающие поленья в очаге, что уже почти рассыпались на сплошные огненно-оранжевые мерцающие звезды. Все переживания стали понемногу отступать. Тело было расслаблено, а за окном так же завывал ветер, немного отдергивая сон от Мистера Старка. ИИ еще была проекцией у стены, немного подрагивая из-за помех.

Через только час Энтони сумел дотянуться до умиротворенного состояния, прикрыв глаза и заснув под юношей, что так часто что-то лепетал во сне, путаясь в ногах в пледе. Все ему казалось таким обыкновенным рядом с Питером: этот дом, диван, само его существование. Словно Питер Паркер был тем самым недостающим фрагментом витража в церкви. Тем потерянным когда-то искусно вырезанным мастером стеклом, преображающим свет в нечто неподвластное природе. Питер был рядом. Все это время. И каждый раз, когда Старк пытался поменять позу и перелечь на бок, юноша обхватывал его с такой силой, словно был готов вонзиться ногтями в смуглую кожу. Страх одиночества стал набирать силу снова, проникнув в его сущность и вышив в нем пугающие картины, те кошмары, что снились юноше на протяжении всего сна. Нет никого, сплошь темнота и меркнет в ней любой источник света, будь то свеча или лампа. Эхом раздаются шаги и куда бы ни ступил — вокруг черные моря дегтя, в которых без устали плещутся наводящие страх водоросли, походившие на щупальца. Они утаскивают людей на самое дно и перевязывают им ноги и руки, ломают жизни. Мальчик старался не поддаваться обманным иллюзиям, не уверовать в их влагу и подлинность, ведь их никогда не могло бы существовать. Но их шелест так страшил его и заводил в беспамятство, из которого невозможно вынырнуть, не будь рядом хоть кого-то.

— Питер?

Питер резко подскакивает на месте, озираясь, он всматривается в лицо Энтони, желая дотронуться до него пальцами. Все вокруг такое же; окутанное черной шерстью, мгла растопилась по мебели и стенам, по полу и окнам. Еще слишком рано или уже поздно?

— Кошмары. – Сказал он, ложась рядом с Энтони.

— Поспи еще. А я посторожу.

И Питер уснет снова, на этот раз беззаботно. Так, словно бессонная ночь для Энтони была равна покойному сну для Питера. И Старку это было ничуть не в тягость.

Прошло около недели с последних событий. Питер понемногу приобретал живой цвет лица, становился разговорчивее и начинал рьяно помогать Тони по дому, заметив, как преобразилась кухня с тех самых пор, как он перестал пребывать на ней. Из-за полнейшей опустошенности и чувства разбитости он мог лишь пить сахарную воду и закусывать ее ржаным хлебом с маслом. Он редко выходил из комнаты, где все осталось неизменно: вазы, свежие цветы и высившиеся над фарфоровыми головами статуэток торшеры. Все было таким же нетронутым и невинным со стороны, хотя вблизи же можно было разглядеть пустые сосуды из-под цветов и пыльный стол с книгами. Когда же юноша стал окрепшим, дышал глубже, а бесед с Тони ему вдруг стало слишком мало, он вспомнил, что так хотел все же нарядить ель в их доме. И сам хозяин всего убранства был, собственно, не так уж и против празднеств, если же Питер был радушен ко всем, кто заходил в их «храм». Сперва нужно было убедиться, что юноша не наигранно улыбается Старку и не создает маску беспечности, ведь, после пережитого им, вряд ли его разум мог еще представлять в ближайшее время развлечения. К вечеру проходящего дня, уже после отгремевшего католического Рождества, Питер в простой пижаме прошел по лестнице босой, разглядывая, как на кухне Энтони пытался уследить и за варившимся в металлической кастрюле глинтвейном, и за овощами в латке. Он тихо подошел к мужчине сзади, приобняв за талию. Тот, по всей видимости, такого резкого и нежданного появления Питера в комнате не мог и предугадать, из-за чего мелко вздрогнул, на инстинкте положив свои руки тому на ладони.

— Малыш. Почему встал с постели? – Тони не стал отпускать его от себя, сжав его кисти в своих руках крепче, понуждая последнего заговорить с ним.

— Скучаю. Сильно скучаю.

— Питер, мальчик мой, я знаю, что не в силах восполнить ее в твоей жизни, но я обязан хоть как-то тебя отвлекать от скорби. Ведь ты еще так молод, тебе, право, дана такая долгая жизнь и потратить ее на раздумья об ушедшей будет слишком опрометчиво.

— По тебе скучаю, Тони. Не по маме. Она на небе, она знает, когда я думаю о ней. Сейчас я обращаюсь исключительно к тебе.

Старку вновь вздумалось проклинать себя за то, что ведет с Питером разговоры слишком холодные и пагубные для его здоровья. Паркер поправил на мужчине серого оттенка кардиган и убавил горение конфорки под бурлящим темно-малиновым напитком с отзвуком гвоздики и меда. Он помешал гущу деревянной ложкой и собрал полуразмякшие дольки апельсина на небольшое блюдце, осторожно прикусывая одну из них. Сок вареного фрукта сладостью разлился у него по языку, согревая как внутренности, так и его сердце, которое снесло столь много горя за последнее время.

— Мне отрадно, что твой нос уже в полном порядке. Да и остальное. Дай Боже, чтобы больше ты никогда не отходил от меня ни на шаг.

Питер засмеялся, заглядывая тому в темные глаза под узкими прямоугольными очками со слегка толстыми линзами. У Энтони, к слову, был небольшой «минус» на глазах, но незначительный, оттого мужчина надевал на себя оправу крайне редко; либо при чтении, либо при готовке.

— Ох, не думаю, что я долго продержусь на твоей цепи, милый. Так, с неделю. Будет ли достаточно? – отшучивается он, откусывая мякоть от последней дольки апельсина.

— Вполне. – С минуту погодя, Старк недовольно посмотрел на юношу, который тотчас делал вид самой невинности этого мира, — нет, мы так не договаривались, юная леди, сейчас же вернись и выслушай меня!

— Мне уже семнадцать, я могу решать самостоятельно, куда идти, как одеваться и во сколько приходить домой.

Энтони наскоро выключил газ под едой на плите и поспешил за ушедшим в гостиную юношей, чтобы убедиться, что Паркер лишь мастерский издевается над человеком в возрасте. Так и случилось, юнец сидел на кресле возле камина и посмеивался над несколько обескураженным Старком в домашней одежде. Он измученно покосился на довольного мальчика, вспоминая, что каждый миг, рожденный с той редкой на сегодняшний день, улыбкой Питера делал Тони менее раздраженным и встревоженным. Ему удалось сесть подле Паркера, любовно рассматривая те шелковые кудри, спадающие на, словно запудренное, но такое свежее и молодое лицо. Большие глаза оттеняли неровности бровей и слегка пухлые щеки, на которых летом, порой бывают легкие веснушки, заметные только вблизи. Энтони не знал, с чего начать говорить с ним о грядущем празднике, да и стоило ли напоминать, если Питер сам не горел желанием. Он колебался от силы несколько минут, чтобы позже, заметив на себе тонкий взгляд Питера, приосаниться и высказать предложение по поводу их совместной встречи Нового года.

— Питер, прошла неделя с тех пор, как ты узнал эти страшные для тебя, для меня же печальные известия о твоей матери и о твоей семье в целом. Наступает новый год, то есть, встреча нашего нового года и новых возможностей в будущем. Как бы ты отнесся к тому, чтобы мы немного украсили дом и...

— И? – неуверенно допрашивал последнего Питер, заинтересованно воззрев на Энтони. Последний, ввиду своего положения, старался держать себя в руках и не подавать того чувства унижения перед самим собой. Ведь его самолюбие все еще могло взыграть в нем и всколыхнуть былое отторжение любого праздника для мальчика в доме. Если бы здесь был Хэппи, он бы сразу раскусил Старка и увидел в том непростительном молчании перед ребенком лишь циничные мысли, которые так и останутся несказанными, останутся тяжелым пеплом в голове Энтони, что так норовил стать для Питера всем самым прекрасным. Заменить ему целый мир собой. Только собой и никем иным.

— И прошлись по магазинам.

Питер был ошеломлен. Он слегка подавился воздухом, когда хотел заговорить, вместо речи закашливаясь. Юноша увидел, как Тони поправил на себе наручные часы. Питер, живя с этим человеком уже довольно долго, заведомо знал, что такой жест сулит самому Старку неуверенность в себе и огорчения от чего-либо. Последний встал со своего места и пересел к Энтони на колени, чем изрядно напряг мужчину.

— Это было бы так чудесно. Ты никогда раньше не предлагал подобного. Я надеюсь, что это не связано с тем, что я сейчас все еще пребываю в легкой апатичной версии себя. Это же не так, Мистер Старк? – без укора спросил Питер, проведя по видимой щетине на лице Старка пальцами, любуясь выраженными чертами и прельщающими его губами. Легкая седина на волосках заставляла его рассматривать их непозволительно долго, довольствуясь той красотой, которой наделила Энтони природа. Он замечает редкие серебристые волоски у самых висков, улыбаясь, думая о том, как прелестна на нем эта лирика старости.

— Как бы посмел. – Несравненно правдиво лжет Энтони, аккуратно поглаживая Питера по спине, незаметно спускаясь на бедра кончиками пальцев.

— Я помню, что ты все еще не готов, но, как только совладаешь с самим собой, скажи мне. Знаешь же, как меня заводит этот твой вид самой целомудренности.

Питер перекинул ногу и оседлал мужчину, прикусив губу от сомнений. От затаенного дыхания сводило все тело, оно чуть подрагивало под родными касаниями рук, под взглядом, полностью раздевающего юное тело и смущая само внутреннее «я» мальчика. Он тщился не думать ни о чем пошлом, старался не поддаваться ласкам Энтони и не дозволять развязному голосу наполнить его память низшими словами, а шепоту томному не сковывать его самообладание меж прутьев захватчика. Старк трогает его везде, наклоняется к выраженным косточкам ключиц и целует каждую, немного расстраиваясь, что за последнее время не мог даже прикусить одну из них ради собственного покоя. Он оставляет влажные поцелуи и ждет, когда юноша разрешит пометить его покалываньем засосов. И тот неловко кивает головой, проговорив одно лишь: «кусай». Старк одарил его сначала блеклыми и остывающими, позже же жгучими цветками дикого шиповника на фарфоровой коже. Приверженный к учтивости, Энтони пристально следил за тем, чтобы Питеру вовсе не стало больно от его чувственных и глубоких поцелуев. С каждым разом, когда Тони оставлял на юноше свои следы, Питер тихо выдыхал и двигался на твердости Старка столь сильнее и дольше, вспоминая хорошо забытые касания и слова. Когда рука мужчины расстегнула две пуговицы на ночных штанах мальчика, те спали вниз, обнажив прекрасное юношеское естество.

— Дверь... надо было закрыть ее...

— Расслабься. – Старший провел ладонью по чувствительной коже, размазывая по чуть алеющему кончику естественную смазку. — Дыши. Скажи мне что-нибудь на ушко. Мы так давно не играли с ним. Ты так не считаешь?

Питер высоко вздохнул, заскулив в его руках. Он спрятал свое лицо в изгибе шеи мужчины, пробуя всасывать кожу Старка губами так же, как делал это сам Тони. Ему почти не удавалось оставить видные пятна на теле, но заводить поцелуями последнего было слишком хорошей идеей. Энтони прикрывал глаза и продолжал водить пальцами по плоти, слегка задыхаясь оттого, как умилительно под его рукой изредка дернется орган от ласки.

— Я так доволен тобой. Тебе так нравится, когда я играю роль твоего покровителя, да, малыш?

— Ты не мой покровитель. Мужья — не покровители. Ох, черт...

— Уже скоро? Так нравлюсь тебе?

— Тони. Тони, хватит. – Шепчет он, будто бы сгорая от ненавистного стыда. Ему так не хотелось униженно кончить на грудь своему мужчине. Это казалось немыслимо неприлично и пошло. Чем больше говорил непристойности Старк, тем горше тело поддавалось на подобные изощренные игры с ним. Питер задышал учащенно, умоляя себя не слушать его, не позволить ему сделать все так, как должно было бы случиться. По крайней мере, кульминации хотели оба, только одному все еще было трудно и практически невозможно привыкнуть к такому положению в этом доме. Где он самая настоящая девочка, которая должна подчиняться мужчине, как бы ей не хотелось противостоять и показывать характер. И ведь он был же мужского пола, имел то же самое, что и Старк, вплоть до половых органов, но с этим, увы, никто не считался.

— Я разрешаю тебе испортить мой кардиган. Можешь сделать это, можешь кончить на меня. Любовь, давай.

Юноша рьяно задергался в его руках и всхлипнул от преисполняющего стыда. Он весь сжался, когда Старк поцеловал его за ухом, прикусив мочку в тот самый момент, когда молодое тело в последний раз дернулось и пронзилось учащенной дрожью. Теплая сперма стекала по пальцам Энтони и по его одежде к брюкам, понуждая Питера тихо успокоить себя каким-то набором слов, схожих с невнятными извинениями: «простите меня, Мистер Старк, мне так жаль, это так неправильно». Чтобы прекратить тот заполошный лепет Питера, мужчина собрал остатки семени и поднес их к губам мальчика, следя, как последний старательно слизывает остатки поутихшего удовольствия. Через некоторое время Паркер привстал с груди Старка, смущенно ища повод для беседы после произошедшего.

— Отдохновение происходит прежде всего из-за меня? – Старк засмеялся, непринужденно потянувшись на диване под телом Питера.

— Ты так сладко стонал. Хочешь, можем повторить в машине? – Питер так и не ответил ему на предложение. Он осторожно встал с колен Тони, потихоньку приводя свой разгромленный образ у настенного зеркала. Питер задумался над тем, что смотреть на свое отражение слишком больно для него самого. Его глаза все еще оставались грустнее чьих-либо других, а сил на утехи с Тони становилось все меньше, достаточно было лишь вспомнить причину своих небольших заросших ранок на носу и руке. Сердце вновь пропиталось горечью. Безгранично прекрасен снаружи, когда же внутри распадаются на части все дома, построенные когда-то ласковым солнцем, тоскующей по звездам луной. Питер водит пальцами по родинкам на руке, опустошая свой внутренний мир одним лишь дыханием. Теперь за его спиной нет практически никого. Тони и Мэй. Больше никого, кто смог бы стать ему роднее. Только Тони и Мэй. Как она? Как ее собака с большими ушами? Слишком давно юноша был рядом с ее плечом и говорил с ней о том, как скучает по былым временам, когда он, будучи совсем еще ребенком в милых одежках и с клубничными конфетами в ладонях, залезал к ней на колени. Когда же он был тем, каким уже никогда не станет: легкомысленным, непостоянным. Весьма порядочным и мужественным его сделал именно Старк, но и положение юной леди стало неотъемлемой частью его недолгой жизни. Сочтя тишину в гостиной слишком настораживающей, Питер зашел в комнату, но мужчины там он не обнаружил. Взойдя по лестнице наверх, Паркер дознался, что Энтони каким-то образом незаметно прошел в их спальню и стал переодеваться. Он смотрел на него несколько секунд, потом невольно отвел глаза, когда Энтони откинул кардиган на дверцу шкафа, примеряя на себя лазурного оттенка рубашку на небольших искусно вырезанных пуговицах из дерева в виде раскрывшихся бутонов роз.

— Не слишком заурядно?

Питер отошел от легкого, словно хмельного, дурмана, пройдя к Тони и принимаясь вдевать в прорези пуговицы, вместе с тем ища на полках подходящие запонки.

— Ты прекрасен.

— Не смог бы быть милее тебя, мой мальчик. Ты уверен, что хочешь поехать со мной сегодня? Знаю, после всего, что случилось менее часа назад, такой вопрос звучит слишком насмешливым.

Он нашел на туалетном столике запонки, нежно беря руки мужчины и зацепляя их за ткань. Энтони неотрывно рассматривал юношу, переживая пылкое желание впиться в его пухлые губы и терзать их до того момента, когда Питеру уже станет нечем дышать рядом с ним. Старк опустил свободную руку на талию мальчика, слегка сжимая ее и давая понять, что ждет скорого ответа на вопрос.

— Нет, нисколько. Мне и вправду нужно было успокоиться таким... образом. А впрочем, разве поездка в город станет худшим проведением свободного времени? Отнюдь. Так что... позволь мне пару минут на сборы.

— Безусловно, Питер.

Внимая словам Тони, юноша провел последний раз ладонями по широкой груди мужчины, останавливаясь у воротничка рубашки, чтобы пригладить его и поцеловать заметные родинки на шее Энтони. Когда он вставал на носочки, то Старк привычно удерживал его за плечи, чтобы тот оставался в таком положении еще немного подольше. Так и проходили сборы. От фраз: «ты не видел мой вязаный бордовый свитер?», до «малыш, мне ты по вкусу даже без этой одежды». Энтони вел машину, периодически посматривал на Питера, что был прикован взглядом к осыпанным белыми лепестками яблони улицам. Снег был везде, невысокими горками лежал на переулках, шапками нависал на фонарях и ссыпался на людей с карнизов порой. Тоскующий читатель, чем тебе роднее стрекот цикад, листвы шелест или хруст снега под ногами? Питер же любил больше всего на свете даже не лето, не зиму или осень. Он восхищался весенней простотой, легкостью, наполняющую твою душу, только выйди из дома. Как теплый ветер обдувает короткие каштановые волосы, как цветут деревья, хором воспевают о погоде птиц стаи. И как причудливы песни ночных соловьев. Как скучает сердце по весне и радуется, что зима не вечна, и за ней обязательно сбудется желание о греющем плечи солнце. Они остановились у большого торгового комплекса, дошли до нужного этажа и старались не выделяться из потока веселящихся людей, что уже отпраздновали Рождество и рвутся отметить и наступление очередного нового года. Питера зацепили игрушки на стеллаже, как между ними сверкал искусственный снег из блесток и ваты, как ярко-ярко освещала магазин длинная гирлянда по всему потолку. Энтони постоял рядом с мальчиком и доверился своему личному чутью, предложив им для начала пройти именно в этот отдел. Для Паркера это было чем-то сродни уязвлению, которое вмиг становится отголоском добрых побуждений. Скорее всего, Энтони все еще видит в нем совершенно беспомощного ребенка, но даже такое отношение не создавало в сердце юноши боли или разочарования. Вероятнее, простая неловкость, состояние, когда ты, юнец, ставший не просто любовником самого обожаемого, самого ненавистного и богатого мужчины Америки, а кем-то большим, кем-то важнейшим в жизни Энтони. Чувство большой ответственности, но не рядом с отделами Лего.

— Думаешь, что хочешь покупать в будущем нашим детям? – Питер чуть не роняет стеклянный шар с рыжей белочкой внутри, моментально понурившись. Он оставляет игрушку на полке, выдохнув под ехидным взглядом мужчины. Последний не выдерживает столь злых, по его мнению, шуток.

— Тони, даже не смей говорить об этом здесь. То есть, сэр, Мистер Старк.

— Ох, конспирация. Сейчас уже поздний вечер, никто не станет следить за нами. Тем более, у меня есть охрана.

— Сэр, вы обещали, что мы будем без вашей свиты. – Тони скрытно улыбнулся и провел рукой по спине юноши, вызвав у того ледяную волну по коже. Он словно потерял дар речи, норовя отмахнуться от таких касаний, повергающих каждую девушку, а порой и молодого человека, в состояние полной забывчивости и вольнодумства.

— Право, малыш, я могу вспомнить лишь твои губы на моих пальцах. Больше ничего.

Теплая краска растеклась по лицу Паркера, потому он вынужденно оторвался от теплых прикосновений старшего, обходя стенды с куклами и плюшевыми игрушками. Отдел по франшизам. Он дотронулся до неизвестных ему коробок с фигурками из комиксов, его привлекли рисунки мужчины в железном костюме. Питер достал с полки игрушечную модель, холодящую его пальцы. Реактор загорался по нажатию кнопки светло-голубым сиянием. Такой же свет он видел перед тем, как потерять сознание у лестницы. Он словно чувствовал тяжесть подобного железа у своей груди рядом с тем человеком, хотя последний раз ему больше казался побочным эффектом после обезболивающих препаратов. Казалось, что такого не может быть, что разум явно пленяет его здравомыслие глупостями. Но ему не было покоя. И образы человека в «доспехах» казались ему до боли в голове знакомыми. Каждый новый поворот плеча, нарисованной головы и...

«Ты».

— Это ты.

— Малыш?

Питер поспешил поставить на полку фигурку Железного Человека, отвернуться от стендов и быстрым шагом оказаться в отделе по Звездным Войнам, правдоподобно став изучающим некоторые сюжетные игрушки и элементы от собирательных конструкторов. Старк подошел к мальчику, окинув несколько подозрительным взглядом слегка запыхавшееся существо рядом с его рукой. Питер воззрел на него, всем своим видом выдавая то, что его состояние спокойное, а точно не преисполнено треволнением. Его стойко осаждал страх и правдивость, и память слов, которые однажды прозвучали от его тети и дяди. Еще живого Бена.

— Питер, все в поряд...

— Да. – Не дал ему договорить Питер, вскорости стерев со лба проступившую испарину. — Да, мне что-то дурно стало. Кондиционеры, вероятнее всего, здесь не работают.

— Быть может, хотя зимой их работу сбавляют до минимума. Точно не хочешь спуститься к машине? Тебя встретит один из моих людей, никто не тронет тебя.

Питер ощутил, как затрепетало его сердце, как дыхание стало ему неподвластно. Тони. Он так пренебрегал своим желанием отдаться всей своей душой к юноше, стать ему опорой сейчас и не дать плохому самочувствию взять реванш. Но Питеру не было дурно, право, скорее наоборот. Сердце словно стало облито морозной водой, сковывавшей каждый удар в груди и делая его менее сильным. Все переменилось внутри него, каждая деталь нашла свое место, как в тех самых конструкторах от Лего. Все, до последней крупицы.

— Я все равно люблю тебя. Ты... я так восхищаюсь тобой, мне так тяжело от мыслей, что ты можешь пострадать. Что даже мои родные люди... – «нет, нет! Только не о Бене!» — проскользнуло в голове у Питера сиюминутно, — нет, просто люди, могут ненавидеть тебя, даже не узнав, насколько ты прекрасен. Сколь много делаешь для народа, как умеешь справляться с горем. Смерть твоих родителей сделала тебя неповторимым циником, полного предрассудков и предубеждений. Но...

— Но ты напомнил мне, что я был когда-то другим. Девушка! Да, куколка, там есть два конструктора...

Питер слышал, как Тони уходит за продавщицей, мило с ней беседует, но возвращается уже в более спокойном расположении. Он положил свою руку на плечо Питера, заглядывая тому в опустевшие и взволнованные глаза.

— Я кое-что купил нам. Домой доставят завтра. Но подарю только на праздник, хорошо?

— Не стоило, Тони, Бога ради, на что ты тратишь деньги...

— Только на самое важное. На тебя.

И Питер прикусил губу, чтобы не заплакать после таких откровений. Тони сделал вид, что не заметил такой реакции и повел мальчика к стеклянным игрушкам для елки, к отделу с самими елями, что, казалось бы, доходили до самого потолка магазина. Вся эта новогодняя идиллия и праздничный привкус сладостей создавал в душе юноши нечто несравнимое с предвкушением дня рождения или Рождества. Свет от высившихся над ними люстр ослеплял, крики радующихся грядущему празднику детей окунал в забытую свободу от печали и тоски. Тони держал его за руку, пытаясь найти ответ на ту грусть, что покоилась внутри груди Паркера. Ведь парой минут назад он был таким счастливым, а что же теперь? Он же не мог разочароваться в хождении по магазинам? «Это раньше так приводило его в чувства» — думал Тони, оценивая качество игрушек на ветках елей. Питер же усердно сокрыл в себе загоревшуюся где-то под толщей гранитового сомнения искру надежды. Ему хотелось вымостить дорогу в темницу, чтобы засесть там навек и говорить с самим собой о том, что свет в игрушке, свет на комиксах, это один и тот же свет, что и в его воспоминаниях. Манящий, яркий, завораживающий. И этот свет был тем самым реактором, который изображали на рисунках. Бог простит, но Питер не сможет. Он не может простить себе эту юношескую невнимательность, его глупость и веру в то, что показывал ему Старк. Он просто создавал вокруг парня его скромный, но настоящий мир вне интересов молодежи. Все говорили о Железном Человеке, но никто не упоминал его имя, его цвет глаз и рост. А рост был...

— Только не говори, что маловат.

Питер подскочил на месте, рассматривая Энтони перед собой. Он держал в руке небольшую стеклянную лошадку с черной гривой на тонкой леске.

— Думаю, она будет чудесно смотреться на ели. Выбрал уже что-нибудь?

Питер Паркер только хотел сказать, что выбора слишком много и определиться так сразу он не сможет, но вместо слов прозвучал лишь тихий вздох. Питер прошествовал к стеклянному шкафу с игрушками, рассматривая фигурки, на что Старк прошел за ним. Идя, мужчина почувствовал что-то неладное. Он поднял из кармана очки и призвал ПЯТНИЦу к выявлению проблем с обстановкой. Питер обернулся на Тони, что-то показывая на полке. Старк неуверенно взглянул на Паркера, который застыл в ожидании слов старшего, но тот все молчал и старался вести себя непримечательно. Время словно застыло для них. Энтони только мог нервно осматривать помещение, ожидая, когда ИИ выдаст хоть что-нибудь по нарастающей обстановке на нижних этажах. Сверху послышался громкий лязг металла. Питер боязливо прижался спиной к стеклянному шкафу, но это было лишним движением для него. Позолоченная люстра с хрусталем еще раз покачнулась и сорвалась с креплений, стремительно начиная падать ровно вниз. Тело юноши словно одеревенело, он не мог пошевелиться, даже закричать, весь страх овладел им, захватил весь инстинкт самосохранения и обжег его зрение горячими слезами.

Pov. Питер Паркер.

Я не мог дать себе кивок головы на решение. Я уповал на что угодно: на Всевышнего, на охрану Тони, на самого Энтони в конце концов. Что мне удавалось сделать с собой, как почувствовать в себе силы отскочить от той злосчастной люстры. Не мог. Не удавалось восстать против этого онемения, от холода в руках и ногах. Все бы кончилось для меня плачевно, не дай мне Бог еще один, ах, да какой один... Какой раз я уже выживаю при подобных обстоятельствах?

— Паркер! Соберись!

Меня сильно схватили за руку и отбросили с такой силой, что мое тело столкнуло несколько подле стоящих невысоких елок. Я схватился за голову и попытался не обращать внимания на неприятный колющий писк в ушах. Снова мутная картина перед глазами. Свет от других люстр уже был приглушен, почти все отключено, лишь крики людей, бежавших в неизвестном мне направлении и он. Такой же, как и на обложках глянца. Герой без точного имени, столь великий для меня и столь возвышенный, недосягаемый. Ты рассек чем-то этот хрусталь, осколки лежали омертвевшими слезами на полу, они хрустели под твоими ногами, когда ты шумно проходил ко мне и стоял в метре от моей головы. Запах машинного масла. Металл об металл. Я смутно понимал, что делал, голова, казалось бы, раскалывалась на части, рассыпалась от каждого шага на те же крошки горного хрусталя. Ты. Словно снизошел до моего бренного тела, предстал передо мной, подобно Богу, который даровал мне еще один шанс на жизнь. А я протянул тебе руку, на что ты подал свою. Ты. Человек или мое благословение.

— ПЯТНИЦа, домой его.

— Тони.

Я тщился встать с пола, но только поранил руку об осколок, моментально взглянув на ладонь. Стекло неглубоко вошло под кожу, отдаваясь болью. Голубой свет покинул как меня, так и мое сознание. Опустившись в омут сумрака, я чувствовал, как что-то подхватило меня и стремительно понесло прочь из здания. Но верить ощущениям было, с моей стороны, напускной глупостью. Хотя в глубине души я все еще ощущал тепло руки Энтони под железной броней.