45.
Меня вовсе не встревожило то, что я очнулся в постели Энтони совершенно одиноким и брошенным. Он, право, всегда поступал со мной не должным образом. Мое тело все продрогло и словно покрылось неровными и зазубренными узорами мороза. Ледяной ветер сочился с приоткрытого высокого окна и понуждал меня покинуть обитель запаха моего мужчины и идти, идти... Нелюбимый твой. Порой любые чувства могут вызывать не только легкую дымку радости или истомы, что приятной ломотой разовьет свои длинные вьющиеся побеги по телу, но и горе и страдание. Быть может, когда-то наша любовь станет тождеством гибели. Я словно жил в неведении, но до той поры, как только за мои руки ухватились отливающие серебром и пламенем стальные когти. Они не ранили мою кожу, лишь мягко приподняли еле шевелившееся тело и понесли книзу, куда-то невозможно далеко, где же меня позже обнаружили люди Старка. Сейчас я уже пытаюсь совладать со своими размышлениями и тщусь, хоть бы на минуту, но разглядеть в темноте за окном блеклый отсвет от тепло-оранжевых фонарей. Напоминающий моему существу то, как мягко под их лучами все еще рассыпался снег. Как шорох с крыши чуть пугал, но позже становился колыбелью: убаюкивает так, словно не просит меня покидать дом. Голова после вчерашнего разгрома моей жизни все еще давала о себе знать, в висках пульсировало неприятной колющей болью, а ноги будто бы сгибались на ходу, выдавая всю усталость и изнеможенность. Ланьей походкой я прошествовал до своей комнаты и стал искать подходящую одежду для улицы. Или хотя бы для домашнего приличия. Накинув вязаный свитер и прикрыв пастельно-желтые панталоны широкими утепленными брюками, тут же разразился пронзительным криком в коридоре.
— Мистер Старк? Где вы?
Я обошел все комнаты, зажег везде свет и стал обдумывать местонахождение Энтони в столь поздний час. Было уже за полночь.
— Папочка?
Необдуманно проговорил я, из последних сил надеясь, что на такой зов Старк быстрее ветра прибежит ко мне и утешит, но мрачное и настораживающее молчание лишь нагнетало неприятную обстановку. Я желал выпутаться из этого паутинного царства, где тебя могут поймать в мгновение и окунуть в душный кокон из своих страхов. Бродя по этажу, я принял правду, — Энтони Старка не было как наверху, так и внизу, ведь звук или мой крик всегда был слышен ему ото всех углов гостиной или веранды. Порой мне чудилось, что я совершенно не один в помещении, и что вот-вот кто-то передо мной заревет или прорвется из темноты. Отбросив все свои выдуманные беседы с самим собой, я прошествовал к вешалке с уличной одеждой, но и там не обнаружил пальто Мистера Старка, так же, как и его обуви. Мою голову посетила несколько благоразумное решение, я встал на середину вестибюля и громко выговорил:
— ПЯТНИЦа, доступ ко всем действиям Энтони Старка за последний час, пять часов, день.
— Доступ запрещен.
— Простите?
Я не мог выговорить ни слова, поражаясь вердикту механического голоса. Разумение покинуло меня быстрее, чем я мог предположить. Чувство полного насмехательства надо мной вновь дало свет и расцвело. Старк позаботился, чтобы я не обнаружил его нигде, чтобы потерялся и оставил себя и его в полном покое, но я был бы не я, если б не увидел в этом поступке вызов. Вбежав в кухонную комнату, я опрокинул в себя настойку из клевера и успокоил неумолимо быстро бьющееся сердце, что явно намекало мне таким стуком о том, что я извожу его своим треволнением. Сократив путь и войдя уже в темный и сырой чулан, мне удалось отыскать там подаренный мне однажды кинжал, и, спрятав его в карман шерстяного пальто, я отправился к подъездным чугунным воротам. Мои зимние сапожки проваливались в сугробах, горы неубранного за день обилия небесной манны морозили покрасневшие ноги, что были не полностью покрыты тканью брюк.
— Кто-нибудь? Эй, вы! – я вышел за калитку и обратился к высокому белокурому сторожу линии. Он неуверенно обернулся на меня, а как только разглядел во мне того самого Питера Паркера, молниеносно повернулся на пятках и помчался в кромку леса, прикрываясь широким ведром с золой.
— Нет, подождите! Прошу вас, вы не видели...
Я так и не успел даже догнать его, шум в ушах накрыл мое сознание и понудил упасть на колени, погрязнув в холоде от земли, в тепле от одежды. Можно было предположить, что мое бренное тело заметил какой-то прохожий, но в такое время никто толком не ходит пешком по подобным узким дорогам, тем более рядом с лесом. Люди, проживающие рядом с особняком Энтони, скорее всего имел представление о том, кто живет в таком убранстве и отчего по ночам с окон выше разносится то ли плач, то ли детский лепет с просьбами о «большем». Слуга Старка, один из прислужников в доме поднял меня за плечи и баритоном прогремел в самое ухо.
— Молодой человек, немедленно вернитесь в постель, сэр Старк будет крайне недоволен тем, что вы покинули дом без его ведома.
Я оборонился, выскользнув из его некрепкой хватки.
— Я не его вещь, не игрушка, которую ему дозволено удерживать дома. Я имею полные права на то, чтобы уволить вас в эту секунду.
— О, молодой господин, помилуйте!
От такого обращения я испуганно пошатнулся и прикрыл рот рукой, ожидая чего угодно, но не «позы», в которую встал мужчина. Он рухнул передо мной на колени и взмолился, чтобы я оставил его на службе, что у него дома четверо детей и все голодные, и все ждут его с ночной смены, а Мистер Старк так и не удосужился выписать тому бедолаге чек на несколько долларов. Я опешил. Впервые я узнаю от человека столь душераздирающую правду. Хладнокровием я обделен, но, тем не менее, я мог усомниться в его словах. На мое недоверие и легкое негодование мужчина замотал головой и достал бумажник, позже вытянул из него фотокарточку и показал всех детей, свою жену, обозначил всем малышам возраст и поклялся, что никогда не посягнет на мое здоровье. В жизни не осмелится перечить мне, если я решаю самостоятельно идти куда-либо или не идти вовсе. Ведь я — тот, за чье здравие Энтони Говард Старк рассечет кому угодно не только тело, но и будущую жизнь, подписав тем самым приговор. Я поспешил объясниться перед работником и поклясться, что деньги тот всяко получит в ближайшее время, предположил, что Старк из-за своей работы отнюдь не сможет упомнить каждого человека в рядах прислуг, которым он должен, но и это еще не все. Энтони Старк, как сказал Гэйлорд, а именно так звали прислугу, прежде не выплатил ни цента горничным и коридорным. На это я не выдержал, тотчас же захотел разразиться бранью на своего возлюбленного, но оглушительный писк в ушах победил мою стойкость. Я чуть не покинул этот мир от перенапряжения, апатия одолевает весь стан и валит к стопам охраны, но худые и промерзшие ноги все еще удерживают меня над мягкостью снега.
— Дайте ответ: где Энтони Старк сейчас, куда он ушел, уехал, когда меня привели сюда. Кто-то видел его?
— О, да, господин, он у себя в мастерской. Обычно в такое время вы спите, он остается в своем подвале часов до пяти утра, а позже возвращается и предается вашему обществу, сэр. Вон тот амбар. Сам он строго запрещает слугам уведомлять кого-либо о том, где он. Но... вы.
— Сын. Да, мне можно. Я безмерно благодарен вам за содействие. Деньги вы получите в двойном размере уже завтра. Прошу меня простить, я ретируюсь.
Дурная и непростительно неудобная ситуация. Узнать от человека низшего класса о том, что его «барин» не торопится выплачивать жалование за труд. И ведь я был точно таким же несколько месяцев назад... На размышления практически не хватило времени, мне пришлось около нескольких минут пробираться сквозь завалы еловых ветвей, срубленных для удобства на проезжей части, так как ширина этих темно-зеленых крыльев дерева была внушительной. Дойдя до высокого здания, я сильно и резко дернул за ручку, та поддалась и неприятно скрипнула мне в ответ. Совершенно продуваемое ветрами место; какие-то замысловатые схемы, графики и запах машинного масла. Свет исходил из-под досок пола. Нагнувшись к небольшому очертанию квадратного люка, я вздернул его и чуть не провалился вниз, заворожено оставаясь вглядываться в ошеломительную высоту. Железные полированные ступени шли во тьму и рассеивались, чтобы позже снова быть освещенными знакомым голубоватым свечением.
— Реактор.
Я не мог осознавать всей абсурдности положения. Я, приемник и любовник Тони Старка, вынужден ползти по лестнице в старом амбаре, где также неприятно пахло сверху. Когда моему взору показались неясные очерки коридора, мое нутро все содрогнулось и потерпело прелюдии неподдельного страха. Приглушенный свет словно зазывал меня, мерцание огней казалось подобием звездного летнего неба, на котором и покоилась бы та россыпь божественного жемчуга. Голос раздался подле меня, обладатель сладких ночных речей с собеседником, как оказалось, был расслаблен и говорил медленно и тягуче, растягивая стакан кальвадоса. Механический голос оповестил Энтони.
— Сэр, непреднамеренная угроза.
— Ух, угроза. ДЖАРВИС, я сейчас с ума сойду с тобой. Ты бы еще...
— Сзади вас, сэр. Ваше «великолепие» соизволило пожаловать к нам.
Мою душу остро затронули колкость этой машины. Он говорил слаженно и без запинок, повергая меня в мимолетное забытье. Энтони минует наше молчание и встает, моментально застегнув на себе облегающую черную куртку.
— Каким ветром тебя сюда занесло? – грубо отозвался Старк, приближаясь ко мне. Я интуитивно отступил, прижавшись к металлической двери. Вся его мужская дородная фигура и сводящий с ясности ума запах сотворил со мной беспомощное напоминание человека. Темноволосый мужчина нагнулся ко мне, прикрыв собой вид на поблескивающую под лампами броню.
— Тони. То свечение реактора, та броня, это был ты. Ты и никто иной.
— Пошел вон отсюда, иначе выпровожу силой. Просто возьму тебя за шиворот и выкину, как котенка на мороз.
— Ты не посмеешь так со мной говорить, что... что на тебя нашло?
Он покорно взглянул и стал выискивать чуждое мне смятение чувств. Скупость его переживаний заставила мое нутро прожигаться нестерпимой горечью. Разлившаяся внутри скорбь и жажда узреть прежнего Тони, не давала мне прийти в себя. Я мягко отвел голову в сторону, положив свои руки тому на грудь.
— Я заколочу окна, я привяжу тебя к кровати, если ты не станешь слушаться меня. Либо ты сейчас идешь домой, или применить силу будет крайним решением, Питер.
Мне было тяжело сознавать всю ту патовую ситуацию. Его глаза неестественно, словно пламенные драгоценные камни, горели в полумраке рядом со мной. Руки Энтони спустились на мою талию и плотно обхватили ее, выжидающе замерев.
— Тебе уже некуда отступать. Причинив боль сейчас, наутро вновь не сможешь принять, что воспользовался мною вне моего желания. Тони, прошу, ты сильнее этого. Давай, посмотри на меня, разве этого заслуживает твой патрон?
— Зубы заговариваешь? – отозвался он, вдыхая мой запах с одежды. — Так сладко пахнешь. Льстит то, что ты неукоснительно выбираешь меня. Твое «нет» всегда обозначает «да» для меня, ты не забыл?
— Т-Тони? Тони, нет, нет! Пожалуйста, не надо, я не хочу! Кто-нибудь!
Как страшны мне были воспоминания о том фрагменте нашей общей жизни. Энтони грубо опрокинул меня на стеклянный стол, сбросив с него все чертежи, что когда-либо были ему нужны для разработок. Мужчина неласково пригвоздил мое худое тело к холодной поверхности и стал вскорости пытаться расстегнуть пуговицы пальто. Я не выдержал, крепко схватившись за его воротник рубашки, норовя вразумить смутно понимающего свои действия Энтони, но это было более чем бесполезно и безрезультатно. Презрение и надменность преисполнили его вид, пальцы ловко подцепили все заклепки и принялись срывать оставшуюся деталь одежды, полностью исключив дальнейший мой победный финал. Я дышал чуть размеренно, отчаявшись, перестав дергаться в его руках, и только поддавался тому, как они низко прикасались ко мне, оставляя глубокие незримые раны, источающие все мое нежелание близости. Как этому чуткому и сердечному человеку все же удалось полновластно отдаться дурману простейшего спиртного? Уважающий себя сэр, атлетической фигуры и высокого нрава, но безвозвратно упавший в этот смутный колодец из грехов. На последнем издыхании, силы блекло проступили желанием спасти свое, еще не совсем потерянное достоинство. Я затрепетал, вздохнув от волнения. Мужские пальцы коснулись самого сокровенного, но ведь Мистер Старк был недопустимо пьян и смешон... Я не могу позволить этому случиться, мне приходилось бороться не только с его развязным, манящим и соблазнительным тоном над ухом, но и со своей покладистостью. Воля присутствовала в сердце, что твердила без устали: «борись», невзирая на мои потуги ослабнуть в его власти и похоти.
— Тони, пожалуйста... Тони, давай же... Чем провинился перед тобой? Ты спас мне жизнь, но я слишком хрупок сейчас. Слишком сонный для твоего удовольствия.
Я взял его лицо в свои руки и направил ближе, дожидаясь, когда мой мужчина отступит со своими ласками и соблаговолит оставить мое тело. Уверует, что я слишком слаб и удручен всей этой историей. Ты, словно отошедший ото сна, бормочешь что-то и отпускаешь меня, на что я поспешно одеваюсь и отступаю в надежде на спасение, но вместо свободы получаю твое раскаянье. Обманчивое и лживое подобие сожаления. Неукоснительно Энтони делает со мной самые страшные вещи, которые только могут вообразить себе люди. Боль по всему телу расходится подобием тысяч тончайших иголок, вонзившихся в плоть и оставшихся там мешающими спазмами. Старк берет меня грубо, закрывая рот рукой и приговаривая, чтобы я был тише, стал покладистее и чище душой. О, сколько горя мне принес тот ночной час, как страшен мне был тот миг, когда твердый, словно каменный орган вторгся в меня и стал неумолимо глубоко вталкиваться внутрь. Я заходился, упивался его любовными словами, что не могли стоить ни единой доли правды. Все то было лишь фальшивой монетой, стеклом, что выдают за подлинную драгоценность. Мои глаза периодически открывались и всматривались в дальние углы помещения, пропахшего вечной работой и металлом. Там, в самом конце коридора, перед моей разложенной наготой был навешен на крепления костюм. Золотисто-красный отлив, столь завораживающе блистающий в свете высившихся холодных белых ламп. Казалось, что броня может самовольно встать с места и пойти по полу, став Энтони очередным ротозеем, надсмотрщиком, без какого-либо стыда, рассматривающего то, как мужчина, его создатель, пользует юношеское тело и оскверняет нутро своим семенем. Я пребывал в легком забвении, мочи противостоять слабости в теле больше не было, зачатки, последние ростки живительного желания борьбы со злодеянием моей первой, настоящей любви, погибли сиюминутно.
— Энтони! Молю, сжалься... – лепетал я в тумане чар зла и похоти. Очередной раз боль окатила меня ниже поясницы и скопилась колющей болью в районе промежности. Словно по чувствительной коже провели веткой острого шиповника в цвету. Отчетливо застонав с надрывом, я прижался грудью к ледяному столу, мысленно читая молитву на русском языке, все так же отчаянно придерживаясь веры и мыслям о том, что любое испытание дано нам за незначительные грехи, что простятся только после преодоления трудностей. Недолог был момент погружения в мои раздумья, разумение все было преисполнено непомерным грузом страданий и скорби. Ненависть не могла зародиться после содеянного Тони, но чувство презрения к самому себе... Право, корни силы воли иссохли и треснули, передавая власть забвению. Сетовать на свою жизнь я не имел и права, но поклоняться и подчиняться мужчине не мог по долгу чести. После длительного издевательства, я облегченно выдохнул, когда же меня, словно наигравшись, оставили в склонении над столом, всего оплеванного лишь подлым и мутным взглядом Энтони Старка. По ногам текло горячее семя, вынуждая меня постыдно свести колени чуть ближе и, от своей же неловкости, свалиться на пол, громко, несколько оглушительно вскрикнув от ощущения порванного прохода. Я слышал шаги поодаль от меня, видел, как он вытирает руки об шелковый платок с его инициалы и бросает мне под ноги, туда, где белые капли окрашены в неярко алый. Боги... На последних минутах своего приглушенного слуха я застал становление Энтони прежним. То, как он бродит из одной стороны комнаты в другую, чтобы позже опешить и броситься ко мне с расспросами о состоянии, о здоровье, но кровь на полу дает ему уже явный прямой ответ. Горесть сожаления кралась в его непоколебимый стан, расшатывая все всесильные маски хладнокровия и мрака. Энтони Старк осознает, что сотворил неизбежное, и что моя душа теперь запятнана его черной рукой.
Пробуждение настигает уже в неизвестное мне время. Находясь в прогретой комнате без печи или огня, я вздрогнул, вскорости поднимаясь с матраца, но тут же отставляя от себя эту затею, заведомо понимая, что от малейшего шага или движения, внизу разразится новая пульсация боли. Я оглядел озаренное приглушенным теплым янтарным светом помещение, что выглядело как обыкновенная комната с обоями, прикроватной тумбой и шкафом, в котором, верно, должна быть чистая одежда для гостей. Но пришедших в этот пугающий подвал людей здесь не ждали, полагаю, уже с несколько лет. И Энтони сам добивался такой скрытности, утаив свою мастерскую от меня, от половины слуг и даже от прессы и газет. Бесстыдство вчера понудило меня вжиматься в мягкую простынь, ища вокруг себя укромное место, куда можно провалиться и никогда больше не всходить к свету. Стыд, что был пограничным с чувством нелюбви и грубости. Весь мой ум не мог принять этот вердикт, он звучал подобно приговору, который озвучивают при скорой казни. Эшафота мне или Энтони никто не подаст, но память, что отныне полнится той страшной ночью, увенчанной насилием и утехами сэра, громко гудит, шумит, словно ветер в колокольнях. Звон и гром из прошедшего ужаса, значившимся для меня вечным крестом, я заберу с собой в могилу. Побагровевшее солнце заходит за ровную линию горизонта, вот так же закончилась моя пьеса. Мыслить о том, что все еще можно было исправить, увы, не удавалось мне даже с нескольких попыток. В особенности, когда мои мольбы воспламенялись и горели звучанием в полудреме. Неумолимое животное, зверь, что набросился на беззащитную лань, забрав у нее все самое дорогое и сокровенное. Порой я порывался позавидовать тем ланям, антилопам, которых раздирали на части, когда хищники настигали их. Ведь страдания заканчивались скоро, всему приходил конец, который освобождал их от вечных мук и отчаянья. В жизни людей же все отнюдь не так. И клинок, вонзившийся в самое сердце, стал последним, что я снес вместе с Энтони Старком. Я пал, став навечно обессиленной тряпичной куклой в его больших мужских руках. Дарившие мне как удовольствие, так и разрушение.
Еще не один раз я проваливался в легкую дремоту, из которой меня вытягивали образы кошмаров в больном разуме. Я сжимаю в руке угол пухового одеяла, дергаясь под ним и путаясь ногами в обители жара. Мне чудится, словно древнее божество нависло надо мной и разглядывает перед пробой на вкус. Мужчина в легкой летней одежде, льняные брюки, рубашка, что расстегнута до низа живота. Он целует меня столь страстно и благоговейно, распаляя всего покорного юношу в лице моем. После что-то говорит, но обыкновение голоса я не слышал, лишь гул, отдающийся будто вдали широкого и глубокого колодца. Энтони оборачивает вокруг своего запястья металлический браслет, чтобы позже воссоздать на смуглой руке железную перчатку.
— Тони... Тони, что это? – он не утруждается отвечать мне, лишь заносит леденящий кожу обрывок брони над моим лицом, дальше ведет ею по кадыку и резко сжимает. Сковывает мое горло недвижной хваткой, понуждая меня затрепетать и всколыхнуть внутри себя явственным страхом. «Нет, нет!» хриплю я, вжимаясь в его перчатку руками, лишь взглядом моля остановиться. Все тщетно. Я увядаю у него на глазах, теряю рассудок и смутно начинаю принимать то, что это только сон, что был воспроизведен моим поломанным воображением. Распахнув глаза от ужаса, застыв в немом крике, я тотчас же рухнул с кровати, кутаясь в широкое полотно, обвившее меня словно кокон. Морозец, шедшее откуда-то из-под двери холодное течение ветра, стало обмораживать мое лицо, на котором еще оставались еле заметные полосы от складок подушки. Боль жгучей стрелой прострелила мою поясницу, на что я изнеможенно застонал, откинувшись на спину, упав на твердый паркет.
Под моей легкою и женскою рукой словно расцветали блики зимнего солнца, которое породила искусственная раритетная лампа, напоминающая мне образ юбки молодой девицы из-за своего абажура. Попеременно чувство пренебрежения к своему здоровью возникало так, словно это подлинный недуг: жар заходился во мне, овладевал моими мыслями и голосом, не давая произнести ни слова, даже воспроизвести в голове строки молитвы не выходило подчас. Разбитый и ничтожный, низко павший мальчишка, который запоздало пытается выползти из этого омута бесстыдства и позора. Теперь мои честь и достоинство, наконец, пресекли, их сожгли дотла и оставили лишь горстку пепла. Сил на большие потуги не оставалось, последний раз поборовшись за бодрость в теле, я обронил самого себя в пучину греха. Но Бог видит, мое противостояние Энтони, его нездоровью в тот момент, когда благоразумие покинуло его, значилось мне последним рывком, тем «вторым дыханием», что дает людям, попавшим в беду, второй шанс. Но мое существо было слишком слабо и изранено, вера в лучшие стороны души Мистера Старка сыграли злую шутку, превратив самопожертвование и смирение в ужас и страх, который останется со мной до конца дней.
Неугомонное сердце. Вот оно, стучит в груди и не дает мне вынести той муки, обрамляющей все вокруг своей тишиной и горькой грустью. Я просыпаюсь часами позже, когда тепло в комнате снова наполняет ее домашним уютом и покоем. Дверь прикрыта, а подле, в кресле, с накинутым на ноги пледом, сидел Энтони Старк, прикуривая искусно созданную трубку. Он придерживает ее двумя тонкими и изящными пальцами, поднося к губам, чтобы сделать первую затяжку. Запахло вишневым табаком, мягкий аромат разнесся по полам и потолку, оседая прямо на краешке постели, на которой я, измученный щегол, лежал в полнейшем забытье. Я посмотрел на него невидящим взглядом, напрямик через образы в своей же голове. «Мне привиделось это, он так целомудрен и прост, в нем нет пороков. За это я его и люблю» думал я, стиснув зубы от осознания своей же неправоты. Боже милостивый, я защищаю насильника! Каков позор, но как мне быть, если на душе я не чувствую обременительного равнодушия, хладности, которых стоило бы ожидать после всего произошедшего. Но я ничего не мог вспомнить, все будто бы истерли и залатали белыми плитами, чтобы навсегда запретить поднимать со дна эти осколки прошлого. В лице Энтони, моего будущего мужа, я различал лишь жеманность и напускную любовь к «высокому взгляду». Он делал вид, словно день начинается для нас более чем по обыкновению. Что не было той брони, что повергла меня в изумление, и что Энтони Старк сам не бросился на меня с желанием расстелить и доказать свое превосходство. О, как глуп этот человек бывает в жизни, он сожалеет, сокрыв страдания под железной маской спокойствия. Взглянув на меня вновь, мужчина побледнел, отложив в сторону трубку. Он вернулся на кровать и лег рядом, чтобы поправить мои волосы у лица, что находили на глубокие, чистейшие карие глаза, созданные под стать самой дорогой карамели на зависть. Сэр видел в моих детских, блестящих глазах все, что только хотел. От сожаления, и до прощения, от ненависти, и до брани. Все, что только мог вообразить. Наклонившись ко мне, он прижался ближе, вслушиваясь в мерное дыхание, пытаясь сохранить в воспоминаниях этот хрупкий момент нашего примирения. Я не прощаю его на словах, ведь мое поклонение к нему лежит из страха за будущее, что лучше него у меня никогда и никого не будет. Но мысленно... я отпускаю ему грех, хотя сам того желаю не столь сильно, чтобы уверовать в истинное решение души. Все так сложно для меня, все заставляет смущаться собственных размышлений, ведь услышь их кто, я бы сгорел со стыда от неловкости. Кто же в здравом уме и трезвой памяти следует отпущению такого злодеяния? Неужели я и есть тот больной влюбленный, который живет лишь верой в то, что мужчина моей жизни может делать все, что только пожелает? Как со мной, так и с моей жизнью.
Энтони смотрит на меня с тяжестью, с сожалением, когда я дергаюсь под его рукой, не несшей мне ни капли боли. Его снедает непомерное чувство собственной вины, ведь я, теперешний юнец без сил на беседу, молчу, словно обделенное сладким, дитя. Все опустело, Энтони Старк, вы опустели в моих глазах.
— Я прочил себе иное будущее, Питер. Мой мальчик. Мой поступок не терпит прощения, но ты должен заговорить со мной.
Я застонал от его мягкого голоса над ухом, от губ, что любовно прильнули к моей мочке и оставили на ней невесомый поцелуй.
— Иное... Без меня, с дюжиной куртизанок и дорогим алкоголем. – Огрызнулся я, отворачиваясь, но тотчас же всхлипнул от боли ниже поясницы.
— Тише, не так сразу. Мазь еще вряд ли подействовала как обезболивающее средство.
От услышанного мое спокойствие пошатнулось. Я вскорости решил покинуть эту комнату, но Старк схватил мое тонкое запястье, придерживая на месте, всем своим видом показывая, что мое поспешное решение лишь пагубно отразится на здоровье. Мой пристальный и оскорбленный взгляд не остался незамеченным господином, он раздосадованно смерил меня взором, чтобы позже отпустить руку.
— Ты слишком слаб сейчас, но если так жаждешь покинуть гостевую комнату, я разрешаю это сделать, Питер.
Я бурно зашелся гневом на его слова.
— Благодаря кому я сейчас лежу в этой постели?
— Питер Паркер, я требую, чтобы ты прекратил обращаться ко мне в таком тоне. – Не выдержав изречения Энтони, я привстал с предельной аккуратностью на кровати, всматриваясь в омраченное ситуацией лицо мужчины.
— Тебе еще позволительно требовать от меня что-либо? Когда я кричал, звал на помощь, пока ты брал меня против моей воли!
— Питер, я давал тебе время уйти, ты сам виновен в том, что теперь страдаешь от ран.
— Благодетель, что послан из Ада. В твоей душе нет ни горсти милосердия, ты причинил боль, а теперь касаешься вне моего же ведома, считая, что это сойдет тебе с рук! Ты лечишь меня, но какова цена любезности после приступа доброты с твоей стороны? Ты — единственный, кто остался у меня, последний, кто мог доказать, что в мире еще есть светлые и сострадающие люди, а не последние грубияны и негодяи, как мой приемный отец. Только ты был моей неотъемлемой частью жизни. Ты был везде; в моих мыслях, в воздухе вокруг меня. Ты обрек меня на страдания, но я поклялся самому себе, что буду думать о тебе лишь хорошее, только сохрани меня от гнета печали. Сейчас я все чаще сомневаюсь в твоих чувствах ко мне. К низшему существу, способному лишь принимать, только соглашаться с приговором, а не идти напрямик через указ.
Энтони поднялся с постели и обошел ее, вставая на колени передо мной. Я в этот же момент залепетал, чтобы он не делал этого, но его отнюдь не испугали мои слова. Он виновато воззрился на меня, взяв в свои руки мои, чуть поглаживая нежную детскую кожу.
— Я подобие Люцифера для тебя. Самый страшный и холодный кошмар, что есть на земле. Но моя душа, в наличии которой я порой сомневаюсь, будет вечность гореть за свой проступок. Я заклинаю ее всей нечисти, которая была порождена Дьяволом, чтобы не предаваться кощунству. Осквернив твое тело, я понесу наказание длиною в вечность. Только, Питер, не препятствуй моим мольбам, это решение голоса рассудка. Я со всей страстностью жажду твоего прощения, но не могу всецело отдаваться твоей мочи замаливания греховного деяния. Все мы будем прощены Всевышним, но твое слово, оно мне дороже горше всего, Питер. Моя отрада, бесценность, созданная лишь для моих падших ладоней. Твои черты сводят меня с тропы благоразумия, наружность повергает в блаженный трепет, лишь взгляни на меня ты, лишь взойди своей тонкой рукой к моему лицу. Мне страшен исход судьбы, что я могу истереть тебя в пыль, что я жесток и опасен для тебя. Но мне известна кара за, то опошление твоей души, за постыдные утехи, к которым я приучаю тебя. И как мне будет тягостно существовать поодаль плоти совершенства. Моего ангела, снизошедшего до омраченной воли старого падшего человека.
Мое молчание продлилось довольно долго. Но, превозмогая ощутимую боль в гранях сердца, я, убрав от Старка руки, понурил голову. Оказавшись в нестерпимых муках совести, которые исчерпывали мое нутро, я отрекся от желания предаться прощению зла Энтони. Стекленеющими глазами я смотрел куда-то в сторону, весь истощенный пережитыми событиями. Треволнение охватило меня, пронизывая легкой дрожью все тело. Ты замечаешь это, но действий никаких не предпринимаешь, лишь молчишь, с надеждой убеждая себя, что всей моей бескрайней любви хватит еще на несколько твоих ошибок. Но это, увы, не так. Руки обессилено упадут на мягкую перину, и я вместе с ними. У меня больше не остается сил бороться с твоим грехом. Я хочу упокоиться в этой постели до тех пор, пока к моему телу и душе не приложится твоя истинная любовь и забота. Не та, что вызвана предательскими обстоятельствами. Не та, что подарена была тобой многим другим проходимкам. Вот же я, среди таких же падших кокоток, лежу среди твоего царства небытия и разврата. О, сколько стыда претерпело мое сердце, как отяготели мне узы этого надзора. Лишь мысль о свободе стала мне любима за последние часы, проведенные с тобой. Дисциплина и вымуштрованный нрав, что соглашается лишь с устоями своего хозяина. Энтони Старк обжигал мою память новым образом, исчерпывающим былое благородие и сдержанность. Боль, причиненная мне непосильно велика, стесняет горло будто бы железной рукой, не давая дышать, с каждым разом все сильнее скрепляя крепкие пальцы. Переменность в его действиях, мнении стали мне чуждыми и пугающими. Словно тот Энтони, которого я повстречал раньше, в теплый май, был другим. И то, что я лицезрю сейчас — отнюдь не он, а лишь качественная копия, неподлинный нареченный, который не видит в своем проступке настоящего зверства и жестокости, если не сказать хуже. Мой мужчина играет роль праведника, выступая с речью высокочтимого джентльмена, но за фасадом распушенной мантии виднеется правдивая реальность. Он не умел сожалеть до меня, не сумел научиться испытывать это чувство и сейчас. Совестно ему становилось только в случае нонсенсов пред высшим светом, когда я норовил прикоснуться к нему или обратить внимание донельзя искренне и чутко. Так, как делают существа достойные, чтобы их любили и уважали. Я вольный человек, из плоти и крови, скованный цепями этого безумия и власти холодного и страшного человека. Мою судьбу прочит мгла, источающаяся от самого Мистера Старка. «Стать ему тенью?» — думалось мне, пока я собирался пожертвовать доверием Энтони и попытаться сбежать из этого неизведанного места. Но даже только помыслив о побеге, мужчина насторожился. Он прикрыл дверь на ключ, отшвырнув его куда-то на пол, нависнув над моей крошечной фигурой так скоропостижно, что дыхание в момент замерло, а на глазах проступили первые хрустальные слезы, поблескивающие в свете люстры, высившейся над нами. Мороз от его стана внушал мне страх, я отполз от него, моля не прикасаться и не причинять моей израненной душе боли, но он не стал слушать, лишь притянул меня к себе, несколько грубо прижимая свои ладони к моей подрагивающей спине.
Сквозь пелену из помутневшего взора, через преграду пред зрением, я залепетал, что не верю ему, что рвусь на волю, с усилием вырываясь из крепких родных рук. Я сознал, что меня безбожно и беспощадно поработили, обманом завели в эту обитель терна и шипов от увялых роз. Все стало непомерно скоро расти и обвивать мое тело цепкими лианами, тяжесть и горе обуяли мной, как и чувство своей беспомощности. Нет никого из родных, каждый из его слуг настроен против меня, либо же напрямик выразится таким образом, что мнение и решения Энтони Старка будут превыше всего. Даже моей мольбы. Приняв и это, я стал кликать кого угодно на помощь, зарыдав, находясь словно в беспробудном сне, окутавшего меня после бессознательного потока слов и ругательств. Тело все пронзил жар, голова неимоверно стала ходить кругом, вынуждая меня опасть в его руках и прикусить губу зубами практически до привкуса металла на языке, ведь щемящее сердце сливалось вместе с зарождавшейся горячкой в нечто невыразимое. Презрев свою плоть и кровь, свое нутро, все пропитанное его присутствием, я последний раз тщился низвергнуть в собственный прах в его объятиях. Желалось навсегда покончить с этим, забыть о чувственных моментах, о подлинных переживаниях и сердечных делах, что казались мне правдивыми и чистыми. Неужели Энтони Старк такой же, поистине бессердечный и алчный, как о нем говорили все, кроме меня? Минула ненависть, осталась пустота, которую заполняло отрешенное тепло Тони: его поцелуи ласкали мою изувеченную наружность, предлагая мне свое могущество прекрасного обладания. Он обладал мною настолько сильно и властно, что одолеть его, пренебречь им было невозможно. Скорее летом пойдет снег, чем Энтони откажется от своей великой силы прельщать и привораживать лишь одним мановением руки. Это дар, ниспосланный Господом ради искушения молодых гувернанток и леди высшего света, но я... Чем согрешил, где провинился я, если теперь несу столь мучающий меня крест? Я не лишенный чувств, не механический и не деревянный, я живой. Тот, кто может страдать и сносить боль, но не так долго и не так безжалостно и дико. Я становлюсь для Энтони ничем, доподлинно известно, что все его бывшие жены стали низшим классом после их развода, он даже не имел важности перед ними подавать некоторые суммы на жизнь. Его гордыня казалась мне лишь малым сколом в его стане, но сейчас этот скол основательно исказил его портрет во мне. Мистер Старк страшный человек, я должен немедленно покинуть его поместье и выжить без него на этой проклятой Богом земле. Но мочи, веры в себя у меня больше не оставалось за душой. Все превратилось в вязкий туман, в котором я бездумно иду, все так же неустанно зовя на помощь любого, но мне никто не отвечает.
— Прекрати распускать свои руки, Паркер! Угомонись, иначе я выпорю тебя сиюминутно! – Тони сжал мои запястья с такой силой, что мне невольно подумалось, что еще немного, и они переломятся.
— В моих руках твоя безвольная душа, ты для меня видишься маленькой птичкой в клетке. Так бездумно бьешься об эти прутья, просишься к солнцу, которое тебя и породило. Знай же, что мне стоит только сжать эти ладони крепче, чтобы они надорвались.
— Прошу, не надо...
— Не надо? Я здесь лучше знаю, как нужно с тобой обращаться. Питер, тебе говорили, что от меня одни беды, но ты не слушал их, ты считал, что это все выдумки, ради того, чтобы ты уступил им свое место. Теперь тебе страшно? Наконец, в твоей бестолковой голове появились разумные мысли о страхе.
Я не желал слушать его, отворачивался от жарких губ, проговаривающих точно рядом с моим ухом эти слова.
— Прошу, Тони, тебе дурно, ты...
Мне вспомнится, как долго я всматривался в этот чарующий голубоватый свет, исходящий от его глубоких темно-карих глаз, словно теплый горький шоколад растекался по ним. Он разжал пальцы на запястьях, опустил голову и нагнулся ближе к моей шее, прижимаясь носом у кромки роста волос. Я неуверенно повел руки к его спине, кротостью преобладая, объял его, но совсем незаметно и легко, чтобы мужчина не оттолкнул или не стал браниться. Все мое тело словно пронизывала обоюдная боль, его сожаление и нечто схожее со скорбью по самообладанию ощущались мне явственно, чего доселе никогда не испытывал.
— Ты цветок в моих грязных руках. Они все изранены и запачканы кровью. Мне достаточно лишь забыться, уйти от этого мира, чтобы переломить твой тонкий стан. Я опасен для тебя. И тебе должно быть присуще бояться таких, как я. Страшных, остервенелых и искусственных. Ты был всегда прав, мой мальчик, я несу разрушение. Мне суждено Господом дожить свой век в одиночестве.
— Я не раз говорил тебе, что причиненная мне боль не так уязвляет и губит, как напускное решение расстаться. Наш... наше общее построено на горстках пепла, но оно уже есть за нашими плечами. И тебе, право, хочется, чтобы мы были порознь? А как же...
— Да, Питер.
Мужчина покидает меня в той комнате, прикрыв дверь. Я сразу же вознамерился последовать за ним, но та оказалась вновь заперта. Оказавшись в бесконечном времени размышлений и пересудов с самим собой, я стал безнадежно искать способы выйти отсюда, но даже приложенная сила или голос, воззвавший Энтони к помилованию моего здоровья, оставался ему неслышен. Нерушимая стена; незыблемая и не поддававшаяся ни единому моему болезненному стону о помощи и благе. Предзнаменованием смятения чувств оставалось то, что я до нынешней минуты не мог отойти от увиденного. Те свинцово-синие завораживающие глаза, сверкающие истинным холодом и безразличием. В обрывках надломленной памяти мне все еще показывались, будто бы дребезжащие кадры, связанные с неудовольствием от его болезненной хватки на моих руках. Но, то сияние, прерывающее во мне любые потуги укрыться от неумолимо жестоких жестов, горячим сокрушением внутри сносило все без остатка. Таинственное молчание влекло на шанс молвы, но Тони был непреклонен. Требовательный и устремленный взгляд, который был почти незаинтересованным во мне, мог рассказать достаточно, чтобы я усомнился в своих намереньях вразумить взрослого человека. Он был невменяем, чудилось, что еще мгновение, и вся наша любовь и доверие расколются на две части, оставляя лишь пыль разочарования.
— Питер? – послышался металлический и безжизненный голос ИИ, но уже точно не принадлежащий женской программе.
— Мистер Паркер, ваш пульс значительно снизился, норма была пройдена десятью минутами ранее. Мне стоит позвать Мистера Старка?
— Нет. – резко ответил я, перевернувшись на левый бок, искривившись в лице от неприятных ощущений в узком проходе.
— Помогите мне выйти отсюда. – Прямо требовал я, получая на это лишь гордое механическое молчание системы.
Я выдохнул, накрывшись отнюдь негреющим меня одеялом, поджав ноги после нескольких попыток согреть себя, забираясь с головой под постельное белье. Безмятежность в обогретом огнем в камине в комнате сейчас казалась сущим изобилием прекрасного. Руки озябли, онемели, стались одеревеневшими. Страшно было попробовать ими пошевелить, казалось, что они тотчас треснут. И только заметив пар, что шел у меня изо рта, я стал поистине волноваться.
— Как там вас... ДЖАРВИС, прошу, я не понимаю, что происходит с отоплением? – ИИ не отвечало несколько минут, пока мне приходилось гадать и отмахиваться от всевозможных вариантов издевательств надо мной. Но вскоре голос произнес:
— В вашей комнате отключена подача энергии, видимо, так захотелось Мистеру Старку.
— Что? – зашелся я, привстав на кровати от удивления. «Он хочет, чтобы я замерз?» — думалось мне, прежде чем очередная волна холодящего душу воздуха не прошлась по моим рукам.
Прошло мне неизвестное количество часов. Я думал над поступком Старка слишком долго, чтобы уследить за течением времени хотя бы приблизительно. Невзирая на явственное желание уничтожить все остатки чувств к Энтони и покинуть это место, я все еще намеревался перемолвиться с ним о том, что им ведет сейчас, что его таким сильнейшим образом цепляет на долю причинения мне боли. Омраченный всем пережитым, мой разум воспрепятствовал нарастающей от скорби по былому страсти. Она разожглась внутри губительным пламенем, срывающим с душевных тонких ветвей последние зазеленевшие листья, оставляя от них лишь обгоревший черенок. Снедаемый этой вездесущей лихорадкой, я прибился к течению треволнения. Дрожь в теле стала преисполнять меня, понуждая к действиям.
— ДЖАРВИС? – прошептал я, упершись спиной к изголовью кровати.
— Да, Мистер Паркер?
— Умоляю, вы... вы же можете повлиять на его решения? Известите Старка о том, что... если я еще немного пробуду в таком холоде, то неминуемо скончаюсь.
— Ваши показатели в норме.
— Нет, не может такого быть, я весь озяб, я не чувствую даже своих ног, мне нужно выйти отсюда! Хватит меня здесь держать, я не загнанный зверь, не его собственность!
— Протокол говорит об обратном, Мистер Паркер. В указанном документе сказано, что вы и есть собственность Мистера Энтони Говарда Старка, так как являетесь...
— Его сыном, я знаю, но это формальности. Наталья занимается урегулированием этой ситуации, в скором времени мы поженимся, и факт моей принадлежности к Старку не будет так подделен, как сейчас.
— Вы являетесь его имуществом по размещенной информации от июня текущего года. В протоколе ясно отпечатано то, что Питер Бенджамин Паркер самолично подписывает договоренность с господином Старком ради совместного проживания и права на половину имущества (движимого и недвижимого), и состояния в банке, лежащего под крупный процент. Мистер Старк распорядился, чтобы в кабинете, где происходил обмен подписями, не было видеонаблюдения и прослушивания. Ведь...
— Вы с ума сошли? – вскричал я, слезая с матраца и начиная ходить из стороны в сторону, беспомощно цепляясь за последние надежды благоразумия электронного голоса. — Это же очевидно, Старк отказался от фиксации процессии из-за моего отсутствия на ней! Я ничего не подписывал, мое имя нигде не было указано, он подделал все бумаги, я вам клянусь! Ему это присуще, он готов пойти на все, лишь бы сделать так, как ему будет удобнее и нужнее. Прошу, сообщите, что я хочу с ним поговорить. Позвоните ПЯТНИЦе, Хэппи, известите о моем положении кого угодно, это безнравственное поведение, это нарушение прав человека. Я свободная личность со свободной волей, я не намерен отсиживать под замком вечность!
Я тщился пролагать дорогу среди непроходимого скалистого навеса. Звуки производили на меня ненужное впечатление: грохот за стеной, страшный вопль, заставляющий меня всего побледнеть и заползти под кровать, прижавшись к полу настолько сильно, что через некоторое время стала неприятно покалывать грудь. Гул от нетронутой никем тишины в ушах стал непереносимо больно звенеть и безостановочно напоминать, что с каждым новым проведенным здесь часом я теряю силы на ту злосчастную борьбу со сном и апатией. Взыскующий найти выход из четырех непроходимых стен, я потерял сквозь пальцы всю надежду на жалость со стороны мужчины. Голодный, продрогший, мучимый раздумьями о жизни своей, я свалился на пол у железной двери, вдыхая слегка прохладный ветер из просвечивающей щели. Свет погас. Мои глаза сами стали закрываться, но голос ДЖАРВИСА заставил меня опешить и сесть ближе к стене, противостоя нужде в дремоте.
— Питер, вам нельзя спать. – Сообщал ИИ, — это может кончиться плохо для вас и вашего здоровья, ваша бдительность будет снижена, а это значит, что при преднамеренной угрозе вы не сможете вскорости покинуть помещение.
Я поморщился, заматывая себя в одеяло и простыню, что сорвал с кровати пару часов назад. Непонимание слов ИИ вызывало у меня странные чувства. Робость и кротость в поведении резко сменились «вторым дыханием», которое вверило мне последний порыв к желанию выбраться из клетки.
— Угроза? – вторил я, смахивая со лба завитки прядей, мешающих мне всматриваться в кромешную черноту, к которой, стало быть, мне уже нужно было привыкать. Моментом в моей голове собрались несколько возможных вариантов исхода этой несуразной пьесы. Энтони никогда не причинял мне боли, точно не по злому умыслу или специально, вся его злоба превращалась в подлинное благоухание исцеления и сожаления, достаточно только было затрепетать и обрушиться на него с потоком чистейших девичьих слез. Сейчас на него не действовало ничего, любые слова в свою защиту или отвержение его лживых извинений обращались гневом и лукавством. Энтони гнушается надо мной и считает совершенно правильным испытывать меня на прочность. Но меня надолго не хватит, голод почти захватил все мои мысли, а жажда в живительной влаге давно затмевала остальные нужды человека. Предвестником неспокойной бури опасения и страха стал инстинкт сохранности самого себя. Среди мнимого мною звука поодаль, у самой кромки здравомыслия до меня дошло одно важное изречение ИИ. Насторожившись, я взглянул на себя в отражении высокого и начищенного до блеска зеркала, которое будто бы нависало надо мной все больше и больше. Отмахнувшись от подобных выдумок болезненно-воспаленного разумения, я тронул неугодную мне тишину голосом.
— ДЖАРВИС, что с Тони Старком? Отвечать мне, это приказ. – Ответа не последовало. — Я, как... – прикусив язык от унижения, я понурил голову, чтобы позже все же выговорить это постыдное слово, — как собственность Мистера Старка, имею полное право на то, чтобы знать о его здоровье все, что считаю нужным. Прошу возвестить меня о его самочувствии. Свет от его глаз, почему они стали так ярко гореть, точно так же, как реактор?
— Доступ запрещен.
— Прошу. Он человек высокой самоотверженной души, он всегда был добр и честен со мной, отчего же сейчас ему я должен быть противен? Почему сейчас он станет отвергать меня и мое неспокойное нутро, требующее объяснений?
Помолчав несколько секунд, недостижимые блага достались мне, чуть ли не сорванными с самых верхушек незримых растений, расцветающих где-то вдали, там, где невозможно разглядеть малейший блеск от капель росы. Мгла, заполоняющая все вокруг. Нагнетающая тишина стала отступать, бездушное существо кивало мне на свою искусственную совесть, с расстановкой дозволяя мне слушать долгожданные слова.
— Экстремис, введенный господином Старком прошлой ночью, крайне неудачно прошел становление с ним в симбиотический союз. Для этого нужно больше времени, хотя по его расчетам, недели должно было хватить для того, чтобы попытаться вернуться в былой распорядок дня и не навредить, как вам, так и его слугам.
Я долго не мог понять той связующей нити между мной и этим голосом. Слова, что неизвестны мне, стали неподъемным грузом давить на голову, вынуждая выживать на неясных выводах, сделанных мною. Мне никогда не давалась возможность понять Энтони настолько, чтобы не ощущать преград между нами. Мною обуревало странное и чужое чувство скорби по покою рядом с его фигурой, неизменной с каждым новым годом. Его стройный и ровный вид, заметная седина на легкой щетине, волосы, что окрашены в цвет поздних сумерек, в отголосок ночи, покрывающей стелющиеся поля и леса в нашем поместье. Его истощало прошлое, подкармливало лишь пребывание рядом со мной. Каждый прожитый день вместе был ему дорог, в особенности, если я уделял ему все свое свободное время, пренебрегая своими же заботами. Готовить ему обеды и ужины, воздерживаясь от наемной кухарки и посудомойки, стирать его дорогостоящие брюки, которые никогда не бывали сильно измяты или запачканы пылью. Направлять заказы к модистке, учтиво обращающейся со мной, заведомо зная, что я непростой ребенок, а скорее тайный любовник человека, который просит улучшить костюм, вышив на лацканах листья молодого дуба или цветки свежего ландыша, растущего в глубине лесной чащи. Я размышлял над нашей жизнью столь долго, что вздрогнул от озноба, проникшего в мое тело достаточно стремительно и беспощадно заполонив мое беспристрастное занятие подрагивающими ступнями и онемением всех пальцев. Пуховое одеяло не могло сохранить тепло, либо же его было настолько мало, что я перестал воспринимать его так, как стоило бы. Ожесточив свою силу воли, я уперся спиной к твердой стене, подавляя первый зарождающийся всхлип, который так юрко проскочил по моим губам и сорвался с них в пустоту не отапливаемой комнаты. Горячие горькие слезы незаметно опали на мои бледные щеки, заскользив мимо крошечных пятнышек юношеских веснушек, закатываясь куда-то под скулу. Безнадежный и омраченный решением судьбы мальчик, что неустанно шептал молитву во спасение. Это был я. Таким и останусь в памяти этой комнаты: ничтожно маленький и брошенный собственным хозяином. Не побоюсь этого слова теперь. Я принадлежу воистину страшному и неизведанному никем человеку, бродящего в потемках уже несколько часов, повергая меня в беспамятство от своей свирепости и честолюбия. Я был готов поклониться ему, потереться о его ногу и сделать все, что он так страстно попросит, но и в то же время я отплевывался от своих же решений. «Стыдно! Поведение походит на невоспитанную и малодушную, алчную девицу, готовую пасть на колени за лишнюю золотую». Мне не приходилось сталкиваться с таким возможным клеймом, но Энтони чисто на духовном уровне мне внушал то, что я обязан по долгу чести, обязан перед самим Господнем принять все, что мне дают и отдать гораздо больше.
Пресекая таковые раздумья, я пытался предаться безмолвию у себя в голове, но только я отбросил воспоминания, как на место их пришло настоящее. Что за слово отчеканил ДЖАРВИС? Оно доселе мною было не постигнуто, скорее даже логично подавлено и задвинуто вглубь сознания. Это лекарство? Так хотелось думать, но свечение карих глаз оставалось в запечатлении. О, как красиво они отдавали свой рассеянный свет, как соблазнительно рдели среди тускнеющего мира сего. Природа этого свечения и, самое главное, мое фанатичное отношение к его изменениям в портрете, пугали меня горше, чем что-либо на всем свете. Я не мог точно объяснить мой интерес и наплевательское отношение к тому, что Старк сейчас — настоящая невыдуманная угроза для моего здоровья и жизни. Тем более, когда я находился даже не дома, а в неком подвале, сооруженным под стать самому Энтони. Даже последний хлев бы выглядел для Тони произведением искусства в стиле барокко. Он не может иначе, и именно за такие мелочи я его превозношу еще выше, чем положено любой праведной жене. В моем же случае, любовнику и нареченному.
«Почему я так сильно чувствовал его запах? Он был близок ко мне, дышал часто, но запах... Что-то терпкое и сладкое, будто раздавленная в ступке ежевика. Хотелось без устали пробовать его кожу на вкус, ведь она могла оказаться такой же восхитительно вкусной. Как и сами ягоды...»
Я оперся на свои руки, желая сдвинуться с места, но от холода и слабости все словно окаменело. Оставалось только ждать своей участи и попытаться не заснуть. Но все тщетно. Глаза предательски стались закрыты тяжелыми веками, дыхание, из учащенного, превратилось в размеренное и глубокое. Мое существо отдалось во власть сна, отнюдь не обращая внимание на любой шум со стороны, на любые советы ИИ, а самое главное, на запах, который так сильно манил меня к деянию, схожего с опошленным желанием связаться с любым мужчиной атлетического телосложения. Отдаться в его крепкие мускулистые руки, дышать только его запахом, забывая всю боль, которую мне причинил недостойный человек.
Но вместо своеобразной комбинации из тысяч лиц и тел, я все равно видел его. Мужчину сорока трех лет, уроженца Америки, самого невозможного и эгоистичного мерзавца и обманщика, которого можно было представить.
— Тони. – Я очевидно бредил, сдерживаясь, чтобы не толкнуться бедрами по воздуху, жалобно заскулив от незнакомой мне ревности. Мне отчего-то казалось, что он выбрал не меня. Любого другого мальчика, быть может, даже женщину, готовящую ему муссы или суп, стирающую ему рубашки и гладящую его по волосам, прежде, чем спуститься своими губами к горячей плоти. Меня ранил тот факт, что я могу быть заменен кем угодно, когда угодно. Ведь я обычный не незаменимый юнец из Куинса, так же жаждущий главенствования его души в моем стане, все так же требующий любви от человека, который не имеет сердца. А мое он уже практически вырвал и заменил свою пустоту им.
— Папочка, пожалуйста...
— Тони, черт тебя побери, Питер пропал! – кричал во все горло Хэппи Хоган, ворвавшийся в убежище Энтони. За дверью пошла неумолкаемая возня.
— С каких пор тебе велено так со мной разговаривать? – отсекает Энтони, выдержав при этом нужную паузу между ними. Морозности в его тоне было настолько много, что можно было получить настоящий ожог от леденящего дыхания.
— Нижайшие прошу вас простить меня, но я весь извелся! Со вчерашней ночи его нигде нет, я боюсь, что с ним могло произойти что-то непоправимое. Молю, не велите писать по собственному желанию, я рвусь отыскать его, уже пущены все ваши слуги, ни один маячок на его одежде не получается отследить...
Все говорил и говорил мужчина, еле сдерживающийся, чтобы не опасть на свои колени и попросить помощи от самого Старка. Но мужчина был непреклонен. Он, вероятно, с крайней бесстрастностью взирал на жалкого друга, выжидая, когда лучше отпустить того с очевидным нагоняем. Весь исступленный и пылкий, облаченный в сущее треволнение и беспокойность, Хэппи на минуту утих, обращая внимание свое на что-то мне неизвестное. Мое затаенное дыхание сорвалось на последнем собравшемся фрагменте витража разумения. Распахнув слипающиеся глаза, я, что есть мочи, дернулся к двери, застучав по ней раза три, умоляя открыть ее, как и прежде, так же остервенело и бездумно долго.
— Прошу, кто-нибудь! Пожалуйста, откройте! Умоляю, он запер меня здесь! – буйствовал я, прижимаясь к металлу. Спокойно и сурово стоял на пороге порыва гнева Энтони. Я отчетливо ощущал его злость от моих потуг докричаться до них, благо, на счастье Старка, у Хэппи были проблемы со слухом. Они находились не поодаль от меня, даже не столь близко, но я все равно мог услышать возгласы взрослого мужчины. Затем последовал встревоженный вопрос.
— Вы так спокойны к этой вести, сэр. Право, он же ваш родной человек, если бы мой близкий потерялся и не выходил на связь несколько дней, то я бы заволновался пуще всевозможного!
— Хэппи, кто-нибудь видел его? Он не мог настолько бесшумно покинуть поместье, даже если бы надел на себя белое пальто и сапоги из белой шерсти.
Мистер Хоган насторожился, с минуту погодя, отвечая.
— Его сопровождал один из сторожей. Его зовут Гэйлорд Эшкрофт, совсем недавно приняли на должность.
— Снять с ведущей обязанности перед мною и запросить увольнение.
— Слушаюсь. А что...
Я никак не мог понять, отчего Энтони так жесток и бессердечен с обыкновенным рядовым работником, вышвыривая его, словно жалкого котенка на мороз. Ударив по двери еще раз, я свалился рядом с ней, на оставшемся издыхании пытаясь выкрикнуть слова о помощи. И меня услышали.
— Сэр, чей-то голос. Нет, нет, мне не кажется, я точно слышал чей-то сломленный голос.
— Тебе стоит отдохнуть. В любом случае, за Питером водилась и раньше страсть к внезапным пропажам. Мне будет гораздо приятнее позаботиться об этом. Распусти слуг и скажи им, что на время отсутствия мальчика, можно не прибирать его комнату и не утруждать себя его поиском. В скором времени он уже будет дома, я уверен. На этом все?
— Да, сэр, прошу прощения, сэр. Все в ваших руках, стало быть, и его розыск — ваш удел.
— Так и будет.
Я оцепенел в изумлении. Мог поклясться, я стал подобием высочайшего ледника, возвышающегося над темной землей. Бессилие овладевало мной до тех пор, пока я всецело не отдался ей, взамен получая блаженную тишину в своем сердце. Мое свежее и обласканное мужскими губами лицо озарил свет, что потухал, лишь зародись он в отдаленности. Неизбежное утверждение моего стана, тянущиеся руки к свободе никогда так сильно не отражались в моих чертах. Поежившись от мыслей о скорой кончине моего несломленного до тех пор характера, я последний раз воззрился на закрытую дверь, слушая свое медленное биение сердца у себя в ушах. Меня сковало губительное чувство отдохновения, все заканчивалось, как и моя данная повесть. Но, в ту же минуту, как гром среди ясного неба, возник его силуэт. Стройный, осанка все так же выдержана, волосы небрежно приложены на один бок, но они были все такими же чистыми и поблескивающими в свете ламп из соседней комнаты. Цвет крыла молодого ворона, оттенок южной теплой ночи. Я заходился размышлениями о его красоте тогда, когда подлинность его любви и разумность в поведении были окончательно истерты до глубины их составляющих. Мистер Старк появился передо мной, шагнул вперед, чтобы позже опуститься и сверкнуть своими свирепыми глазами точно на меня, желая то ли победно уличить меня в своих же деяниях против его наставлений, либо с грубостью наказать за то, что я так громко шумел при появлении Хогана.
Но ничего из перечисленного не могло сравниться с тем, что он мне предоставил, его рука оказалась ниже моей талии, плавно соскальзывая с молнии на брюках, желая распустить ее и пробраться к, еще опавшему, молодому органу. Я воспротивился и затрепетал, тщась улизнуть от него, при этом качая головой, словно безвольная кукла.
— Терпи, если будешь слушаться, помогу приняться его не без помощи масла.
— Только попробуй это сделать!
Я всегда отвечал ему взаимностью, полагал, что чувства, проходящие напрямую через боль и ширму непохожести, только крепчают и становятся достаточно отличающимися для того, чтобы в будущем пара смогла обрести покой и ровную землю у каменной плиты. Но не в этот раз. Сомнений поволока осела во мне, словно утренний туман перед зарей, собиравший с кончиков лиловой лаванды весь цвет и пыльцу. Так и здесь, все мое достоинство, томящееся под лепестками крошечных цветков, вырвали с корнем, преступно обворованный мальчишка сводит ноги и мычит, будто бы потерявший дар речи. Позор, позор... Он мне постылый, он мне истомы после поцелуев больше не подарит. И я противлюсь его ласке, я рвусь к прохладе с улицы, но точно не к его родным рукам, ставшие мне давеча всем: миром, Богом, землей под ногами. Энтони стал мне всем, теперь пора привыкнуть к обратной стороне признания.
Метнувшись в сторону лестнице, мне все же удалось взобраться по ней наверх, но открыть деревянную дверь с навесным замком, что весь поржавел и закис вместе с ключом внутри, было невозможно. Этого препятствия здесь не было прошлой ночью, но ведь сейчас за окном только начинало вечереть... Я прикрыл рот рукой, боясь обернуться, но только я оступился назад, как уперся спиной в его тело. Мигом вернувшись в спасительный угол этого мнимого вестибюля, я вынужденно опустился на колени на холодный пол и сжался, без намерений на побег, проговаривая молитву на русском языке, пока мужчина настигал меня мерным шагом. Оказавшись совсем близко, мне вздумалось отвернуться и вслух зарыдать от настоящей пугающей, но, в то же время, отчего-то знакомой безысходности. Плечи мои вздрагивали, кудри закрывали заплаканное детское личико, которое я скрывал за ладонями, а колени так сильно были сведены вместе, что боль в ногах от неподвижности медленно стала разливаться по коже. Немели, как и замершие кисти. Мистер Старк наклонился ко мне и сел рядом, пользуясь моей слабостью, он повалил меня на дощатый пол, разведя ноги так, как ему удобно, размещаясь между ними. Он вдыхал мой запах у кромки алых губ, слушал мое прерывное дыхание и наслаждался, подпитывал свою гордость моей пассивной истерикой и бесшумным плачем, лишь слезы доказывали ему то, что я его поистине боюсь. Энтони получил то, чего так долго ждал. Моего нетерпения покинуть с ним делимую сейчас комнату, раствориться и исчезнуть раз и навсегда, чтобы больше никогда не испытывать этого ненавистного мне ощущения жалкой и загнанной зверушки, привязанной к стене ради забавы. Горячие тяжелые руки проходили по моей шее, невольно вынуждая откинуть голову, прося тем самым дать больше пространства для насыщения моим духом. Он настолько нуждался во мне, что не мог насладиться вдоволь тоном духов или запахом молочной кожи?
— Знаешь, давно думал над этим. – Говорил Тони, прислушиваясь к моему ритму сердца, поглаживая совсем невесомо по волосам, путаясь пальцами в крепких узлах на локонах. Я отползал от него к стене, но как только прижался к ней, он настиг меня, не давая возможности выползти из-под его рук и веса.
— Что нам пора условиться. Я хочу услышать от тебя то, что ты согласен на все мои условия после действия сыворотки в полном объеме.
— Я, я... Я понимаю, сэр.
— Нет, молчать, пока я говорю, ты понял меня?
Я часто закивал, прикусив язык от страха быть опущенным обидной пощечиной или ударом в область живота.
— Хороший мальчик, так бы всегда. Питер, посмотри на меня. Я не посмею соблазнять тебя на любовь со мной сейчас, просто взгляни на меня.
Через практически непреодолимый, колющий все мои внутренности, страх, я поднял на него глаза, привыкая к слабому свечению, что погасало от лишнего моего прикосновения к его смуглой коже. Мне хотелось поцеловать его сиюминутно.
— Вот так. Тебе неспокойно, я знаю. Тебе очень холодно и хочется есть, но я хочу, чтобы ты чувствовал то, что снес я за прошлую ночь. И если бы ты не ворвался в мою мастерскую в тот момент, когда моя душа была вся изодрана и истерзана всепоглощающей химией, то ничего бы не произошло с тобой. Ты бы все так же сидел дома, читал очередной роман Остен и пил чай с липой, ожидая прихода папочки с работы, это так?
— Н-Нет, сэр.
— Что значит «нет»? – Тони слегка нахмурился, не отпуская моих рук, чуть сильнее сжимая их от непонимания слов.
— Я... я бы стал вас искать, вы... я не могу без вас.
— Можешь. Ты все можешь, а уж прожить без старого, старомодного и жестокого мужлана, еще как сможешь.
— Нет! – вскричал я, опуская голову еще ниже. — Я... я никогда вас не боялся настолько, чтобы избегать и норовить жить без какой-либо вести от вас и вашем самочувствии. Все, что есть в вас, меня прельщает и заставляет задумываться о нашем будущем существовании на этой суетной земле. У нас мог быть замечательный дом в Лондоне, о котором вы говорили, сад, в котором бы росли пионы, ирисы или бархатцы. Была бы точно такая беседка, как здесь, и... И у нас могли бы быть дети, в-вы сами говорили насчет этого, что у нас все впереди и...
— И что тебе сейчас семнадцать. Ты сам еще ребенок, Питер. Пора повзрослеть и понять, что если взрослый человек обещает тебе светлое будущее, в котором есть место всему, кроме печали и убийственного убывания верности, то он наглый лжец и обманщик, малыш. Мерзавец и сердцеед, вот кто я такой. Не лучшая партия для тебя, для всех моих бывших жен.
Энтони встает с пола, полностью избавляясь от яркого света от полуприкрытых глаз, попутно доставая портсигар, поджигая одну тонкую сигарету от огня золотой зажигалки.
— Вы... вы... вы не можете. Не можете так поступить, я вам небезразличен, мне... мы прожили семь месяцев счастливой жизни, этого вам недостаточно, чтобы признать чувства ко мне?
— Всего семь месяцев, Питер. Всего. Этого недостаточно, будучи человеком, имеющим за душой хоть какое-то разумение, для того, чтобы уверовать в отзыв сердца. В наличие которого я по сей день сомневаюсь. Ты, верно, сейчас, – мужчина сделал глубокую затяжку, выдыхая дым поодаль от мутного граненого стекла, — думаешь о том, к чему я веду весь этот диалог. Отчего так медлительно подхожу в выводу, сделанному, представь себе, в течение нескольких минувших недель.
Меня всегда прожигала ненависть к самому себе, таким маленьким, разрушенным и подверженным внешней боли, я не был никогда.
— Нам пора повзрослеть. Спать с малолетними было дурной идеей, брать тебя насильно, признаюсь, приятнее, чем когда ты сам подставляешь себя так, словно я единственный, кто должен и обязан видеть тебя нагим. Так вот, я хочу, чтобы ты уяснил. Я никому и ничего не обязан давать. Я не терплю, когда ко мне привязываются и верят каждому моему слову, ребенок. Это, по моему мнению, не соответствует моей репутации. Вечный ловелас, холостяк и последний любитель кокоток. И вот. Народ уже поздравляет меня с тем, что я обзавелся священной петлей брака... с кем? С ничтожеством.
«Ничтожество».
— Пустое место, рассчитывающее на похвалу, просящее одобрения, извиняющееся за каждую мелочь, чем изрядно раздражает и выводит из себя. Одержимый взрослым мужчиной с крестом в виде деятельности. Питер Паркер. Как многого ты не знал, как мало видел, пока я не доказал, что бывает и обратная сторона медали. Грязная, порочная, греховная сторона Энтони Старка. Сущий Люцифер, готовый обуздать твою неуемность и навечно посадить на цепь, ты этого хочешь? Вот именно! Ты думал, что я точно такой же, как в твоих розовых мечтах; доблестный герой, защищающий всех, без исключений. Имеющий совесть, странствующий в поиске любви всей своей жизни. А ты поверил, что ты, право, моя судьба? Как только я откажусь от опекунства над тобой, мне удастся освободиться от этой ноши. Ты останешься без крова и теплого крыла, но жизнь — это и есть разочарование. И как же приятно ломать чье-то представление, которое выглядит отнюдь иначе. Особенно детское, невинное и чистое, такое же, как твое.
«Нет...»
— Нет, вы, мы не можем, мы не можем расстаться так быстро, вы не можете так ожесточенно обойти со мной, этого я не позволю! – я встал с пола и оправил мятую одежду на плечах, смотря на него с неподдельной ненавистью и горечью разочарования. — Я полюбил вас. Как никого и никогда до этого.
— Просто не нашлась лучшая партия. Питер.
— Да заткнитесь вы! – закричал я, подходя настолько близко, чтобы он меня ясно расслышал. Сигарета упала из его рук и моментально потухла, разнося легкий запах последнего дыма по вестибюлю. Никогда прежде я настолько не повышал на него голос, но сил терпеть наглое глумление над моими чувствами я уже не мог найти даже в самых потаенных углах своей настрадавшейся души.
— Вы продержали меня несколько часов в холоде и голоде, чтобы показать ваше изнеможение, вашу исступленность, к которой привела сыворотка, но что, если я скажу, что жажда, сухое горло и вечный полудрем от озябших конечностей — полная чушь! Это не сравнится с болью в сердце, той невосполнимой утратой, словно у вас умер близкий человек. Вы умерли для меня! Вы заменили мне все, что есть на этом свете: семью, друзей, социум. Вы заслонили самого Бога, чтобы я всецело был ваш, и вы добились своего! Скажите, зачем вы это сделали?! Почему не смогли раньше вразумить и сказать, что я лишь ваша подстилка, что я не могу иметь любых теплых чувств? Вы всю свою жизнь будете умалчивать о своих переживаниях, вплоть до гробовой доски, лишь бы выглядеть так, как ваш отец! Безжалостно строгий, любящий только себя самого. Не вас, Энтони, не вашу мать, а себя! Заниматься изобретением этих роботов, этой брони, будь она проклята, чтобы потом оказаться на небе из-за завистников! Настоящий мужчина держит слово, если он женится, если у него есть свой собственный ребенок, значит, его обязанность растить и сделать из него человека достойного. Тони, вы хуже своего отца в несколько раз, ведь он бы так не поступил с существом, будучи влюбленным в него на расцвете чувств. Вы повели себя мерзко, я... Я вас ненавижу всей душой, которую вам не удалось забрать вместе с сердцем. Вы солжете сейчас, что вам все равно, что мои чувства вам ни к чему, но так вы только покажете, что слабы! Вы мерзкий, презренный, падший человек, я хочу, чтобы вы умерли!
Я не мог восстановить своего дыхания. Слезы стекали по моим щекам, а руки сжимались в слабые кулаки, голова была опущена после столь сильного и долгого монолога.
— Вы так и будете, без меня, без жен, без детей, считать, что вы честны перед самим собой, но это неправда! Вам легче вычеркнуть меня из своей жизни, погубить одним лишь только словом, чтобы снова зажить так, как раньше! В полном одиночестве, с придворными, с целым шкафом алкоголя, но... Но вы никогда... Вы никогда никого не полюбите, если будете отворачиваться от обязанностей! Зачем? Почему вы не сказали, что все это невозможно? Что моя душа вам даже в подметки не годится, зачем вы так поступили со мной?! Вы посмеялись надо мной, да?! Все связанное со мной, все документы о том, что мне принадлежит львиная доля состояния, это ложь! Вы подлый... Подлый, подлый негодяй! Вы тиран, вы нелюбимы мною, вы! Вы! Будьте вы прокляты за всю ту боль, что причинили мне, я вас ненавижу!
Я рухнул на пол, не имея мочи устоять на ногах еще несколько минут, прижавшись руками к дощатой поверхности. Я всматривался в темноту подо мной, заметил позже, как с моего носа стала опадать вниз алая кровь, собираясь у на губах и кончиках передних зубов. Он все так же привычно мне молчал, стоя и не двигаясь ни в одну из сторон. Ощущение разорванной души внутри меня стало нарастать и распускаться длинными ветвями шиповника. Они зацвели и искололи все внутренности с такой силой, что казалось, будто бы внутри разливался горячий сок, поражающий тело снаружи. Энтони простоял со мной несколько минут, слушая мой неумолкаемый плач, но вскоре ему наскучило это дело. И я прошептал слова так, чтобы он не услышал.
— Я любил вас. Я был готов умереть за вас, и теперь мое сердце в ваших руках. Там, где ему и место...
Но он услышал каждое слово, задержавшись у выхода из верха мастерской. В здание пробрался леденящий кожу холод, дверь на улицу была открыта. Я остался один, поминутно вздрагивая и пытаясь уйти из этого мира в иной, хотя бы более безболезненный и тихий. Ослабший слепой котенок, отбившийся от своей мамы. Как она там, у Господа, смотрит ли сейчас на меня? Этого я знать не мог.
Очнусь я через несколько часов на том же месте. Меня никто не поднял и не отнес в теплую постель, никто не позаботился о том, что я потерял сознание от перенапряжения и не мог существовать рядом с тем человеком, который выслушал мои переживания с каменным лицом. Он стоял рядом, словно мраморное изваяние, ничего не чувствуя и не переживая. Энтони Старк перестал быть для меня авторитетом, стал лишь пылью, рассеивавшейся перед хрупкими тонкими пальцами. Я так его люблю, не могу отказаться от чувства утраты в своем сердце, но жить и знать заведомо, что все это вовсе не нужно Мистеру Старку, казалось страшнейшим кошмаром. Ведь так я никогда не постигну той гармонии, о которой грезил с самых ранних лет. Душа непрестанно просилась к нему, стучала по решетке из ребер и словно рвалась к нему. А может, и даже к матери... Все обратилось мне непонятным и неизвестным. Слезы высохли на ресницах и превратились в тончайшую корочку, закрывающую мне мир, сотканный из хрустальных пластин и горячего огня безумия. Я так ждал его, так хотел быть с ним в одной постели, проснуться с ним сейчас и поверить, что это был лишь дурной сон, но это все чистая правда! Поднявшись и ступив вперед, я был пригрет отдаленными лучами зимнего солнца, ласкающего мои кудри, заползая за ушко, вытирая с чуть розовеющих юношеских щек крошечные капли, стекающие из уголков глаз все быстрее. Сжав зубы до легкой боли в челюсти, я прижался спиной к стене небольшого здания, закрыв лицо руками. «Нет... этого не может быть» — думал я, через силу глотая морозный воздух, вздрагивая каждый раз, когда шум с дороги становился громче. Жизнь других людей никто не отменит, если я покину этот бренный мир и избавлю Старка от вечных мук совести. Так ли будет, если я покончу с собой? Никто не вспомнит обо мне, никого не осталось, бежать не к кому, если только...
— Мэй. Господи... какая глупая идея, разве она... помнит, кто я такой? Почему...
Я обронил свое тело на каменный снег, что превратился в твердую корку от капель с крыши. Дневной плюс на градуснике растапливал снежные шапки на крышах, превращая их в полупрозрачные колья, норовящие упасть прямо на землю. Как же я хотел, чтобы одно такое умертвляющее создание природы свалилось мне на голову, словно лавиной погребая меня в вечное молчание.
— Почему он так поступил... Я ведь... так... Я не могу без него, не могу! – неловко ударив костяшками по оконной раме построения, я спровоцировал обрушившийся на меня кусок льда, упавший совсем рядом с моими ногами.
Подул настолько пронизывающий морозный ветер, что я расположился убежать в тепло дома и закрыться в комнате для сбора нужных вещей и одежды. Но оказавшись у порога на крыльце, я сознал, проникнуть внутрь мне не составит должного труда. Отворив тяжелые дубовые входные двери, и пройдя в заснеженной обуви до ковра в гостиной, мне стало еще яснее то, что никого не имеет в себе дом Мистера Старка. Я звал Хэппи, пытался достучаться до ПЯТНИЦы, но все тщетно. Огонь в печах и камине давно погас, угли были сухими и холодными, а закрытые окна на всех этажах объявляли мне о том, что ожидания гостей прервано на неопределенный срок. Все бра на светильниках завешаны чехлами, в точности, как и практически вся мебель в спальнях для прибывших светских особ. Взойдя по поскрипывающей под ногами лестнице, я остановился, чтобы последний раз взглянуть на опостывший мне холл, в котором мне было до того сладостно и пленительно хорошо находиться рядом с Энтони Старком. Часы с боем остановились, свет везде погашен, ни единая тончайшая тюль или штора не колыхнется от дуновения из щели между ставней. Все будто бы замерло, покрылось вековой пылью и потеряло свой лоск, присущий новой обивке на диванах или лаку на полках сервантов. Хрусталь под моими пальцами тихо звенел, отдаваясь бледнеющим сиянием под огнями заходящего солнца, что вот-вот норовило скрыться за линией горизонта. Выдохнув, я смахнул с полки несколько бесценных фужеров Энтони, переломив при этом стеклянную полку, упавшую и треснувшую со звонким ударом. Распахнув нижние дверцы, я отшвырнул в стену небольшую вазу из тонкого китайского фарфора, срываясь на вещах так, чтобы мне стало легче от разрушения и неисправимости своих поступков. На начищенный до блеска паркет падают дорогостоящий алкоголь, посуда и севрские статуэтки; от каждого фарфорового господина или госпожи откалывается своя часть тела. Ноги, аккуратные изящные головы, но среди всех осколков я не могу найти их сердец. Ах, конечно, все они хладны и бессердечны.
— Такие же, как он! – выкрикнул я, разбив очередную куклу. Закончив вымещать свою душевную боль на вещах Старка, я сел на пол, прижавшись спиной к каминной оградке из чугуна. Закрыв глаза, мне стало страшно от нахождения в обесточенном здании без какой-либо души. Собрав всю свою волю, я вышел в коридор, но сильно напугался, когда встретил у кабинета Энтони нашу общую кошку. Взяв ее на руки, я порешил, что заберу животное с собой, а если Мэй будет против моего компаньона, то буду вынужден отдать в приют.
Смеркалось. Я же собирал все документы, нужные мне для перелета в другой город и страну. Речи не могло быть о том, чтобы задаться вопросом: а где же все слуги и сам Мистер Старк, с его почитаемой манерностью и нравом? Все было ясно мне наперед, ведь, не будь я столь проницателен, быть может, Энтони бы никогда не обратил на меня своего внимания.
— Вы, словно надсмотрщик над бедными трудящимися, Мистер Старк. Какова цена свободы в вашем поместье? Сколько может жить существо свободной воли под гнетом роковой жестокости и бесчувствия? Вы взираете на мне с пренебрежением, но что вы скажете, если я отвечу вам тем же? Той же холодностью и отрешением от ваших теплых рук и голоса, сродни подлинной соловьиной трели? Энтони, будьте счастливы с той, кто вас примет горячее, чем я, простой и безвестный сородич лесных духов, вечно танцующих вокруг стволов сосен и елей. Моя любовь...
Я смотрел на высокий и большой портрет Энтони Старка в его кабинете, прикасаясь кончиками онемевших от холода пальцев, пылко и скорбно рассматривая черты, замершего в омраченном ожидании конца писания картины, сэра, придерживающего свою осанку за округлую вырезанную ручку трости. Вглядываясь в выведенные тонкой кистью тени у выраженных скул, я поймал себя за мыслью, что не могу исчерпать в себе полную всепоглощающую любовь к человеку, который меня так скоро покинул, отправляя в неизвестное кочевание по работным домам и продуваемым северными ветрами отелей, берущий всего несколько евро за ночь. Помнится мне, что Энтони, мой бывший любимый человек, никогда не был удовлетворен обществом молчаливых каминных углей или горящих в полумраке свечей, мерно подрагивающих от хождения слуг поодаль. Они то предлагали стакан ключевой воды, только набранной кухаркой с улицы, то прибегали с выполненными поручениями, будь то законченная уборка сада или завершенный вышитый узор на его сюртуке или жилетке. Энтони был прекрасен со всех его сторон, не столь гуманный, но справедливый и честный со своими придворными. Но не со мной. Расположенный к чувствительности моей, он позабыл о своих принципах, отрекся от решительного вызова своей непреклонности и сдержанности, вместо этого лишь подавляя жажду в своих же дозволениях, касающихся ласки и мира между нами. Все кончилось достаточно печально и скоротечно, я не смог достаточно погрузиться с головой в эту обитель почитания и семейного покоя, пронизывающего всех новобрачных и любящих. Все оказалось невозможным для нас, для нашего будущего, ведь так сказал я, это же подразумевал Энтони Говард Старк. Упрямым или прямолинейным его ни в коем разе нельзя было назвать, но заметить в нем сколы, недостатки, относительно характера, увы, удавалось даже обыкновенному гостю из дальних стран. Грубость, подчеркнутая педантичностью и напыщенностью... Нет, о, право, я глумлюсь на многоуважаемым сэром лишь из-за своей неприязни к его словам. Не в моем праве называть его чопорным и жеманным, не в моей власти ненавидеть его, ведь я...
— Я... – не решалось мне произнести три главных слова. Отмахнувшись от картины, я забрал все нужное из его кабинета и выбежал, беря под руку кошку.
— Сойти с ума в пустом доме мне ни к чему.
Войдя в свою комнату, я был ошеломлен. Моя решительность и вера в себя вмиг пропали. Растворились, померкли, увязли в моих же собственных опасениях. Ни одной вещи, ни телефона, с которого я мог позвонить тете, ни одежды, даже простейших игрушек, которых было от силы три или четыре. Лишь разбросанные школьные тетради, учебники и все то же недописанное сочинение. Боюсь, меня исключат из учебного заведения, но я не мог сейчас думать об обязанностях перед преподавателями. Энтони хотел, чтобы мы разошлись, чтобы меня больше не влекло к нему, так я исчезну! Навсегда и безвозвратно, но не здесь и не сейчас. Ученику больше нечего делаться на этой гордой и суетной земле, прогорклой став от насилия и бездушия ее обитателей. Бросившись к шкафам и полкам, я так и не смог найти ни одной вещицы, которую мне бы было должно забрать с собой в Лондон. Найдя под кроватью свой старый рюкзак, который был со мной еще с самого первого дня пребывания в поместье, я поместил туда, благо, остатки слегка зачерствевшего хлеба и нарезанный свежий сыр, кладя все в небольшой батистовый платок, завязывая на нем узелок. Налив воды в стеклянный флакон для променадов, я подержал стеклянную бутылочку в ладонях, встречаясь с новыми размышлениями. Не веря в происходящее, мне все труднее становилось совершать деятельность по дому, не слыша за спиной привычных возгласов гувернанток, которые норовили помочь мне. Не чувствуя знакомых шагов мужчины с громким стуком наконечника трости по паркету. Я не слышал его запаха рядом с собой, все горше убеждаясь, что это и есть моя трагичная судьба. По случаю моей неготовности к выходу на улицу и движению к главному аэропорту, я порешил, что нужно раздобыть хотя бы несколько теплых вещей, чтобы дожить до самого ближайшего рейса до Великобритании.
Бродя по полупустым парадным покоям, я наткнулся на незапертую дверь, ведущую в ту комнату, в которой мне раньше не доводилось находиться. Запах старой одежды и женских духов околдовал меня, пленяя и убаюкивая с каждым вдохом все лучше и глубже. Обращаясь взором на пыльные и запущенные сундуки с выпавшими из них лоскутами ткани, я присел совсем рядом, при этом замечая, как Нала подходит ко мне совсем бесшумно, льня к согнутым ногам, словно прося ответа в виде понимания и бережных поглаживаний по пушистой головке.
— Бедная моя, мы справимся. – Твержу я ей, проводя замерзшей ладонью по шерсти, — моя маленькая девочка, он посчитал, что все в его жизни должны умереть с голода. И ты, и даже я. Найдем и тебе пищу, обещаю.
Остановив себя в ласках, я стал искать шерстяные вещи и только достав из ящика покосившегося шкафа шерстяную, почти новую, пелерину, сознал, что это одежда матери Энтони. Испугавшись, а затем успокоив себя тем, что душа женщины не прогневается на меня за то, что я взял ее вязаные вещи себе во спасение, помолился за ее покой и почтил память словами о том, что она воспитала своего сына так, как следовало, но общество и свет исказили, осквернили его внутренний строй и взгляды на людей, ниже его по классу. Она была благодетельницей, и пусть она отныне видит и знает, как обращался со мной ее сын, невзирая на то, что я был нетронутым ни одной порочной душой до его присутствия. Не был объят кем-либо другим до него и свято верил в то, что у нас получится возвести то желанное нами обоими будущее, которое содержит в себе отражение супружества.
— Но он пожелал остаться одни... – прошептал я над сундуком, понурив голову. — Он... он просто не смог научиться любить так, как должно мужчине. Ведь вы его так мало баловали, вы были ему далеки, чужды, но... Я так тщился доказать, что он тоже может быть любим другими. Он не верит мне, либо же верил, но настолько малость, что это никак не смогло подействовать на него в порыве гнева. Я прошу нижайшие, чтобы вы простили меня за то, что я уязвил честь вашего мужа, Мария Старк, но иначе я не мог. Ведь это правда, так? Так ведь все было, он... Он предпочитал выход на празднества, а не вечер в кругу семьи, даже, пусть изредка, Говард ли появлялся дома, то точно не рядом с вами, а подле своих чертежей и разработок. Быть может, это и повлияло на Тони, быть может, и нет. Мэри, вам знать лучше, но не дайте ему пропасть. Не дайте... не...
Я замер, прижав к себе теплую ткань, снося знакомую незрячесть из-за поволоки слез на глазах. Вздрагивая от болезненных вздохов, мне было крайне трудно продолжать говорить с умершей, считая это единственной отдушиной в данную минуту.
— Он замечательный. Он восхитительный мужчина, в моей жизни не было столь незабываемой фигуры, такого доброго и любящего, чем он. Его выбор меня значился лишь тем, что у него был застой в отношениях. Ему, право, хотелось чего-то нового. Монотонность существования Энтони угнетала непомерно, он жаждал стремления к более высоким и недостигнутым им же земель. Этот человек покорил меня, обуздал и сделал послушника, уважающего его плоть и кровь во всех ее проявлениях. Если вы слышите меня, молю, не дайте ему упасть в обилие кальвадоса или вина, не позвольте ему поработить себя, сделавшись последним существом, презирающим трезвость ума и ясность памяти. Молю, помилуйте вашего сына, вразумите его, приснитесь ему и объясните, что он... Он во всем прав, но склонность к греху зелий его погубит... Аминь.
В коридоре что-то громко ударилось об пол и разбилось. Кажется, то была ваза или плафон от лампы.
— Спасибо, что соизволили подать знак. Да хранит Господь ваши души, да будет вам царство Божье домом на небесах.
Перекрестившись, я поторопился собраться в дорогу. Набросив на свои плечи теплую накидку, повязав шерстяной шарф и надев теплый свитер, скрывая его под запахом пальто, я поспешил выпить оставшийся виноградный сок из графина, помолившись за то, чтобы этот дом простоял здесь до тех пор, пока гром не грянет среди ясного неба.
— Деньги. – Опомнившись, сказал я, опуская кошку на ковер. Но тут, заметив разбившуюся, как раз таки, высокую вазу, среди осколков я заметил средних размеров связку крупных стодолларовых купюр, что были настоящими, точно не фальшивыми. Положив их на самое дно рюкзака, я достал свои деньги, оставшиеся у меня в ящике прикроватной тумбочки, в ближайший карман уличной одежды, решаясь идти вперед, начиная жить вне взора Энтони.
— Дай боже, мы больше не встретимся, Энтони Старк.
Подхватив кошку на руки, я и Нала, попрощавшись с домом, пошли к другому пристанищу. Впереди нас ждал долгий путь к тете Мэй. Кошку, скорее всего, поджидал теплый кров, а меня... Боюсь, лишь боль и разочарование, но этого я пока точно не хотел знать или думать об этом. Нужно было справиться с треволнением и быть взрослым. Нужно было не падать и молиться за свое здоровье, каким бы оно не было подкошенным.
Я старался как мог, но все равно ощущал в уголках глаз жгучие слезы, все равно не мог стойко устоять на ногах и поверить в то, что после случившегося я смогу начать новую жизнь. Именно поэтому я поклялся себе, что как только извещу Мэй о моем горе, то в тот же день покончу с собой. Это было правильным решением со стороны мужественного и сильного человека. Избавить мир от проблем, от себя самого, который приносит такие мучения для кого-то. Лучше бы я и вовсе не рождался, лишь бы не рушить чьи-то семь прекрасных месяцев. Португалия, Куинс, грезы о замужестве и уверенность в том, что все это правда, что все это лишь для меня... Какой глупец, какой доверчивый маленький школьник, потянувшийся к недостижимому. Неужели было так сложно заметить в глазах Старка ложь? С какой стати требовательный взрослый мужчина с вкусами и привычками настоящего аристократа станет обращать свое важнейшее внимание на безвестную пташку из небогатой семьи? С каких пор люди из высшего света стали иметь хотя бы толику интереса к простому люду, состоящего из порочных и безграмотных, некультурных и ветреных дам и господ, которые вечерами пребывают в обшарпанных трактирах и едят не самую лучшую еду, при этом громко бранясь и рассчитывая на милость божью после всего этого. Я же был другим, моя семья была другой, но я был... все же кокоткой? Тонкий стан, кроткий нрав и милая мордашка. Это тогда все могло объяснить, читатель, но уверовать в то, что Энтони привлекла лишь наружность — предосудительно и надуманно. Мне довелось узнать его ближе остальных в этом доме, обрести понимание и чувство родства с человеком, снимающим передо мной свои брюки и развязывающий свой шелковый галстук так завораживающе точно и ровно. Старку притягательным казался не сам мой лик, а только наполненность тела. Разумение, коим не могли похвастаться многие юные особы моего возраста, усидчивость после наказов, восприимчивость к нотациям, которые день ото дня наговаривал мне мужчина. Любовь. Гордиться и превозносить это дарование Господа могли бесчисленное множество людей, но мало кто хранил в своем сердце этот «изъян», единицы считали умение любить пороком. Я был из тех людей, который стыдились чувств и старались подавлять в себе желание броситься к возлюбленному на шею с громким голосом о том, как сильно я его люблю и хочу от него детей. Касаясь моей гендерной принадлежности, я мог ясно заявить, что я все же молодой человек. В будущем мужчина, но в то же время ощущающий себя гораздо лучше под взором опытного и строгого человека, который к тому же и старше меня самого на приличный разрыв в возрасте. Энтони Старк был эталоном, он был моей желанной мечтой, помогающей жить и существовать в мире, где таких, как я, увы, недолюбливают и уничтожают не только морально, но и физически. Дискредитируют, унижают, принуждают к мыслям о том, что отличные от общества люди аморальны и должны караться божьими законами. Я был тем самым изъяном общества, его больной опухолью, вместе с тысячами других запутавшихся в себе подростков.
Проблема современности в том, что когда наступает вопрос: почему? Уже поздно браться за семейные беседы о том, что на земле бывают разные существа. И что гомосексуальность — не генетический тупик, а лишь разновидность отношений, дающая людям и, пусть так, животным путь к самопостижению и любви. Жизни с теми, кто им дороже, которых и выбрало их «неправильное» сердце. И Энтони Старк был нетрадиционной ориентации, но что, если он отрекся от страха быть съеденным, поглощенным прессой и новостной лентой? Что бы о нем сказали его коллеги, друзья, вся мировая интеллигенция, если однажды кто-то из толпы серого потока душ покажет фотографии, на которых запечатлен он и какой-то низкорослый и безнадежный мальчик, малолетка, целующая его губы у окон нашего дома. Что скажет общество, если все узнают, что Старк все-таки гей?
Я остановился у дороги, ведущей к главному шоссе. На улицу уже давно опустилась мгла, свет нависших надо мной белых фонарей расступался и позволял мне идти по рыхлому свежему снегу, вслушиваясь в стук колес о чуть заметенный белой крупой асфальт. Ветер с севера кружил вокруг меня, забираясь под полы пальто, пригреваясь на сжавшейся от холода груди. Ели развели свои широкие ветви, словно крылья черных воронов, готовые вспорхнуть ежесекундно, несколько задевая мою кудрявую макушку кончиками зеленоватых иголок. Вдали послышался звук мотора. Это мой единственный шанс! Я вскорости повернулся и вытянул руку, молясь, чтобы автомобиль затормозил, и меня подвезли до центра города как можно быстрее. Так и случилось. На водительском кресле сидел средних лет мужчина, согласившийся меня довезти до самого аэропорта без вопросов, как только увидел в моих руках не только пушистое животное с торчащими ушками, но и достаточно крупную купюру, проверенную им на подлинность. Через два часа мы распрощались. Передо мной возник запах города, дуновение суеты и воздержанности от покоя. Живя ближе к краю от всего населения Куинса, мы лишили себя этого, но меня не так сильно тянуло в мир, где нет шумящих крон деревьев за окном, где нет полей, видных из окон веранды. Меня радовала жизнь вне мира, в котором находились все, но не мы. Как печально, что даже у этой истории есть свой несчастливый конец.
Залюбовавшись чужим счастьем, я снова и снова стал себе повторять, что этого допускать категорически нельзя. Аэропорт имени Джона Кеннеди, разве я мог помыслить, что окажусь здесь вне моего нареченного? Разве мог посметь представить себя на грани перехода во взрослый мир, где нет руки помощи моего покровителя и благодетеля? Невыносимая тоска берет меня, а я внемлю ей, я слушаю ее предзнаменующий раздор и горе хохот. Многолюдное место, в котором кажется, что все ополчились против тебя, они осаждают тебя своим пронзительным взором и хотят скорее узнать о твоих переживаниях, начав их тут же обсуждать с осуждением и предубеждением. Но это чрезвычайно затруднительно: бороться с неслышным мне воем стаи волков, сверкающих своими безжизненными глазами с медово-золотым отливом. Весь тот ужас, внушающийся мне от их голоса позади, от ухмылок, направленных точно не на меня, но я отчего-то уверился в то, что это мой крест. Любой смех был приурочен к моей поступи, плевок или брань заостренными кинжалами вонзались в спину, пробуя меня на прочность. Упаду ли я, погрязну ли в забвении моего тела? Угнетенный и несчастный юноша прячет кошку за запахом пальто, пробираясь к очереди в окно с продажей билетов на рейсы. И я слышу, как сзади кто-то, брезгуя моим посредственным обществом, отходит на шаг, боясь задеть мордочку Налы. Смущенный и оскорбленный таким поведением, я опустил голову, но, спустя секунды, поднял ее и стал притворно заинтересованно рассматривать таблицы с идущими на посадку самолетами, либо же номера тех, что уже готовы взлететь в воздух. В моей душе рождались приниженность и неуверенность, слуха касаются низкие слова, непременно касающиеся меня и моего духа рядом со стоящими подле людьми. Неутомительный перебой из пересудов и шепота чудился мне скорым нагоняем. Низвергнув злость и свирепеющее в клетке ребер сердце, я сносил их грузный, наглый и эгоистичный тон.
— Он потерялся? Где его родители? – приговаривала одна особа в пышных мехах, держа ридикюль в своих маленьких пухлых руках.
— Право, беспризорник, воспитанник из какой-нибудь школы для малоимущих или сирот. Кто вообще его посмел сюда пустить? В общество людей достойных. На нем женская одежда, накидка, да и перчатки! Все снял с бедной женщины... Кто та бедняжка?
— Вероятнее всего, сэр, он украл их из своего приюта. – Осудила меня дама, заходя за спину широкоплечего господина, по натуре мне казавшийся ее супругом.
Холодная вуаль сомнений омрачает мой взор, руки крепко вцепляются в шерстку животного, прижимая его ближе. Иссякая всей своей энергией, я распускаюсь среди лживых актеров, что блуждают по своим путям, предназначенных им самим Богом, но среди вытоптанных троп еще и мною открытые разветвления. Бездушность белого камня, бледная кожа мраморных статуй женщин и мужчин; их смех фальшив, а молитвы — фарс, непокоренный их умом, которого было отродясь лишь горсть. Побуждаемая меня к расправе со лгунами совесть вдруг притихла, как только меня позвали к окну.
— Добрый вечер, один билет до Лондона. Вот документы, пожалуйста, – я отдал женщине за стойкой паспорт и нужные для перелета бумаги, ожидая, что она выкажет недовольство или предъявит мне запрет на посадку из-за отсутствия сопровождающего. Но вместо этого она удивленно обвела меня своим взглядом, нагнувшись чуть ближе к вырезу в окне, а не к микрофону, чтобы сказать слова лишь мне.
— Тони Старк ваш опекун? – вопрошала она, с надеждой смотря мне в глаза.
— Именно так, мэм.
— Билеты до Лондона в период выходных достаточно дорогие, цена выходит за семьсот долларов, но я, пусть на моей совести, боюсь посметь брать с вас деньги такой величины. Господин знает, что вы покидаете страну без его присутствия?
— Да, он ждет меня. У меня есть такая сумма, он... позаботился, чтобы я оплатил перелет самостоятельно.
— Давайте сюда, Мистер Паркер, я возьму с вас пятьсот, и ожидайте рейс. Самый ближайший через два часа. Прибывает поздно ночью в аэропорт «Гатвик».
— Да хранит вас Господь, мэм.
— Что вы, бог с вами, Мистер Паркер. Это такая честь, увидеть преемника господина Старка.
После все прошло спокойно. Люди следили за номерами своих рейсов в зале ожидания, покупали еду или прогуливались по светлым этажам здания. Я же, исполнив свой собственный долг, последовал примеру многих, и хорошо поел в небольшом кафе, отдав заказанный мной куриный паштет своей компаньонке, которая стала блаженно мурчать после трапезы на моих коленях. Все приходило в то первозданное состояние, которые так желалось мне обрести еще с первых минут нахождения в реке голосов городских людей. Изящество здесь, увы, не преобладало, возможно, излишняя вульгарность, которая ломала устои моего старомодного взгляда на мир, но и она не столь привлекала мое внимание. Выпив горячего грога, я тотчас же хотел разразиться неудержимым потоком слез, мертвое оцепенение тела приходилось мне теперь часто сносить на своих плечах, как и волю и решительность ума, не дающего мне распространять мою душевную боль среди недовольных и все спешащих куда-то особ. Я хотел утвердиться во враждебном и избыточно монотонном мире, но кто меня послушает, кто обратит внимание на светлость среди теней от столетних деревьев? Безумен тот, кто ищет сходности с народом, пренебрегающим чужими судьбами и мнением. Глуп тот, кто рассчитывает на помощь со стороны надзирателя в трудный момент. Он лишь посмеется над вашей доверчивостью, ведь стоило быть настороже, всегда держа при себе оружие во благо. Властвующая надо мной тоска, которую, право, испытывал и сам Блок, нанесла мне слишком глубокие увечья, встать с кресла в тихом заведении было тяжелее в несколько раз не от наполненности живота, а от осознания своего бытия и правды. Я поистине одинок, мне, увы, осталось недолго дышать этим грязным городским воздухом, мало осталось пить чая или коньяка, чтобы выжить. Все сомкнулось на слове «мало». Таким я и был, по правде вам сказать, читатель. Маленьким человеком, среди больших великанов, грозящихся сетовать на все и вся. Напрасно мне все детство объясняли, что в обществе, живущем вне наших стен дома, заложен Божий смысл. И что там мне и место, да-да, так и говорила моя, к моей скорби, покойная матерь. Она говорила так, но никогда не была согласна со своими высказываниями, ведь эти изречения ее заставлял говорить мой отчим. Вероятно, таким образом она пыталась доказать мне, что отнюдь обычный ребенок, не терпящий перемен и рвущийся всей своей порочной плотью к обширному полю, состоящему из слов, учебы, друзей и, в будущем, жены. Моя жена... Как необратимо пошло это теперь звучит для меня. Как я могу полюбить женщину, если уже влюблен в мужчину? Убеждаюсь в обратном, я здоров и честен перед Богом, я никогда не помышлял о вожделенном взоре на красивых молодых людей, но с появлением Энтони Старка в моей жизни, читатель, мне пришлось отречься от любовных всевозможных романов с барышнями. Как моего возраста, так и старше. Все переменилось, прознав я о том, что любить можно и свой пол, влюбиться в человека, видящего в тебе не только украшение для своего портрета, но и вечную, негласную опору, поднимающую с колен в те минуты скорби и ненависти к себе самому. Я любил Энтони Старка всей душой, был покорен им, но и в то же время владел его расположением горше всех. Знал все слабые и уязвимые места не для своих злодеяний, а ради исцеления, казалось бы, непоколебимой души. Я люблю его. По сию минуту, под каждый новый час я живо верю в то, что мы должны быть порознь, но видеть друг друга обязаны, так как клялись в любви перед Господом. Безудержный порыв смелости, пленительная воля и вера в счастье. Мы уже не дети, Энтони Старк, но я заплачу горькими слезами снова и снова, если вы бросите меня вот так, без слов, вырванных у вас из сердца. Которого, по всей видимости, у вас нет. Но я же видел его, ваше сердце, мой милый... Оно горело голубоватым светом, словно лазурное чистое небо, расстелившееся над головами трудящихся, что и ухом не поведут, если на облаках будет восседать ангел с библией. А я бы заметил его, ведь каждое раннее утро смотрел с простотой вдаль, по верхушкам сосен и елей, разглядывал неровности небесного полотна, замечая на белых перьях, что собирались в стога, лучи солнца, пронзающие их, словно игла, вытягивающая новый стежок.
От моих рук пахнет розовым маслом, а на губах остался сладкий тон клубничной карамели, обсыпанной сахарной пудрой. Как стыдно. Точно такие же конфеты Энтони держал у себя в верхнем ящике в столе. Я вспомнил вид его кабинета, но вскорости тряхнул головой, прислушиваясь к объявлению выхода на посадку. Мой самолет.
Воплощение, предел мечтаний, столь волнующий и тревожный момент. Нала была со мной в момент сокрушений и болезни от любви. Яд просочился в меня, как чувство разрушенного стана из-за того, что одиночество мне ненавистно и чуждо. Но мне пришлось отдать ее в руки сопровождающей, которая отнесла ее в комнату для животных. Позволяя ей соседствовать со своими сородичами весь перелет, имея рядом корм и воду. Я же даже не имел с собой чемодана. Лишь маленький рюкзак, который я все время держал при себе. Заняв место в салоне, мне несказанно повезло оказаться у самого иллюминатора, открывающего мне мой родной город совсем с низких сторон. Я покидал его не первый раз, но ощущал неиспробованное мною сожаление. Отступ назад, словно мне приходилось совершать то, чего я вовсе не хотел и не был согласен с приговором. Но все это исходило от недостающего мне человека. Будь он рядом, я бы не был в сомнениях. Взлетев, я позабыл о том, что меня держало все эти месяцы в Америке. Расстался с ее узами, претерпев изменчивую ее палитру красок, одаривших меня, как счастьем, так и горем. Страха перед длительным перелетом у меня не находилось, лишь только смятение чувств, догорающие во мне неярким пламенем. Будто бы тетрадь с записями обо все вспыхнула и превратилась в угли. И даже сотканное покрывало из тысячи подорожников не сумеет меня спасти. Раны не смогут зажить так скоро, как хотелось бы. Впервые в жизни мне захотелось закурить и выдохнуть дым с запахом вишни, ведь именно этот вкус был роднее для Энтони. Мой самый главный человек, ты предал меня. Я так не хочу в это верить. Меня покинули все, но я никогда не мог помыслить, что после стольких бед, самым страшным эндшпилем станешь ты. Мой друг. Мой... Мой...
Тревоги нет. Мое лицо исполняло грешную печаль. Вокруг меня сотня людей, думающих о своем, да и я, признаться вам, ничем от них не был отличен. Впереди, на спинке кресла, висел планшет с данными о перелете, о времени и скорости движения. Но я заметил за таблицами блок с новостями за неделю и сегодняшний день. Пролистнув ненужные мне окна, я был ошеломлен тем, что открылось мне в тот момент. Смею полагать, что мой нареченный, Мистер Старк, решил укрыть от меня важные детали нашего мира. Я жил вне настоящего течения времени, меня кормили поддельной пищей, состоящей из выдумок и укрытых от моего взора новостных строк. Я извлек важный урок из этого периода в моем существовании: Нельзя верить каждому слову, ведь за непорочной красотой и нежностью человека могут скрываться возмутительные недостатки.
«Энтони Старк, он же Железный Человек, посетит Лондон с визитом, относящимся к представителю организации Щ.И.Т., Николасу Фьюри. Причина и дальнейшие последствия переговоров неизвестны.»
Множество строк гласили о том, что Тони уже скоро окажется в Великобритании, там же, где и я, но вот... некоторые из надписей были поистине неприемлемыми и бесчувственными, написанные только из потребности излить свою зависть или ревность к мальчику с кудрявыми волосами.
«Мальчик, готовящийся стать преемником Тони Старка. Кто он, кем приходится Железному Человеку и чем заслуживает это привилегированное место?»
«Ангельское дитя или порождение Дьявола? Растление малолетнего мальчика взрослым мужчиной с толстым кошельком»
— Какая мерзость... – прошептал себе я, просматривая остальные заголовки.
«Энтони Старк имеет прямое отношение к производству оружия, поставляемого для вооружения сил Америки. Отчего Железный Человек заржавел и прекратил создавать новые изобретения с летнего периода этого года?»
— Боже милостивый...
— Да-да, – поддержала меня подле сидящая девушка, допивающая свой черный кофе под музыку из своих наушников. — Говорят, что это его пассия во всем виновата.
— Пассия? – вопрошал я, отключая подсветку экрана планшета.
— Право, молодой человек. Всем уже стало известно, что этот ребенок под его властью. Энтони мог ограничить свои заботы, придерживаясь прямых обязанностей отца, но, как оказалось, этот мальчик сам был расположен к тому, чтобы его укладывал спать добрый папочка. Вот и растаял, казалось бы, незыблемый герой человечества. Его слабым местом оказалось непосредственное влечение к существу младше себя. Я, признаюсь, рада, что этот маленький человек вразумил его.
— А если этот, как вы говорите, маленький человек, к решениям Старка непричастен. Если юноша не знал, что его будущий супруг оказывается Железным Человеком и проектирует оружие массового поражения.
— Тогда как же Тони постарался скрыть всю информацию о нем? Это же невозможно, да так, чтобы никто из его слуг не рассказал мальчику о том, кем ему приходится этот... атлетического телосложения мужчина? Бог с вами, этого не может быть.
Она отвернулась, беря в руки небольшую книгу из своей сумочки. Я же разговаривать с ней больше не желал, лишь смотрел на облака, что окутывали земную поверхность, словно паутина. Смотрел, думал о том, что все так и есть. Это невозможно, читатель, взять и скрыть всю правду о себе. Я пытался дорваться до истины, но мне становилось совестно от идеи разрушить между нами ту непринужденность. Ту надежду, которую мы оба хранили под сердцем. Душа мягка, словно пух, глаза блестят огнем, рожденным лишь от голоса Мистера Старка. Дыхание стало спокойным и глубоким. Я стал медленно уходить в сон, изредка сжимая свою накидку, представляя, что лежу под одеялом в нашей спальной комнате, и что совсем рядом сидит он. Он, читающий книгу и поправляющий свои узкие очки на носу. Он, пахнущий дымом и сладкими яблоками, ведь только недавно пил насыщенный сок из графина. Вдыхая оставшийся отзвук плеч и груди от одежды Мэри, я явственно представлял, как она укачивала его на своих руках, прижимая ближе. О, как же я хотел прижаться к нему сейчас, но и в том же случае страшился дожить до нашей встречи. Так предначертано мне судьбой, и я обессмертил несчастье, покусившееся на мой живой образ. Я либо одолел эту напасть, грозящуюся сломить меня, как пытался Энтони, либо проиграл ей, отдав все самое ценное в руки неизбежности. Старк был безупречен для меня, но с той же убежденностью я мог возразить, что не только этот мужчина может затмить свет в моих глазах. Но... отчего-то я не хотел, даже не думал проверять это. Мне мог встретиться человек, схожий чертами с Энтони, или голосом, осанкой, но души... Ни в ком ином нет такой души, как в нем. Такой, какой я ее видел. И в глубине его больших глаз, в которых разлилась между нами черта в количестве виданных им мест и людей, я видел нечто прекрасное. Непостижимое. Небывалой красоты линия губ, блеск на белых зубах, нежность прикосновений, когда рука, вся в незримом пламени, горяча и настойчива, она спускается по моим покатым плечам, замирает у шеи, согревая своим теплом. Удовольствие преисполнило меня, как чувство счастливой плоти. Мужчина не был эталоном мечтаний для многих девиц, но он был воспитан и благочестив. Быть может, он был хорошим человеком, но что-то его изменило. А мне было достаточно просто определить, что причина его мучений и отвержения мира — смерть его близких, не иначе. Одержимый мной, любящий и вверяющий мне все его состояние. Человек, что растворился в моем сознании, став лишь горстью пепла. Изувеченный, своенравный и приверженный лишь своим пожеланиям. Сколько пострадало от тебя людей, скольких ты еще не успел потопить в своем яде?
Страдать оставалось недолго. Самолет пребывал, люди стали рукоплескать, когда мы сели на посадочную полосу. Многих здесь ждали близкие, родственники, влюбленные. Меня же ожидало неизвестное. Волны беспокойства затрагивали меня, тревожили и приносили болезненность в движении. Немедленно покончив с слабостью в руках и ногах, я поспешил забрать свою кошку и занять машину такси, которая сможет доставить меня к дому тети Мэй. Запах буквально был иным. Вокруг слегка прохладно и морозно, но не так, как в Куинсе. Небо оказалось чистым, но темным из-за времени суток. Звезды крошечными бусинами рассыпаны по темно-синему шелку, который местами был измят и затронут чуть бледнеющим оттенком. Скоро рассвет. Отяготев от непризнания надвигающейся встречи с тетей, я сознал, что не в силах бороться с необходимым шагом вперед. Я не мог оставаться в аэропорту, не мог отпустить Налу на все четыре стороны и не мог запереть себя в отеле, ведь таким образом я потеряю связь с миром. И навсегда откажусь от возможности поведать одинокой женщине о своей беде. Я восхищаюсь своей настырностью, меня не могут не принять в дом, в котором жила моя покойная матерь. И я отправился к ней. За утешением. За любовью, которую я мог заполучить, лишь взойдя на белое, а может и уже черное крыльцо у деревянной двери в ее квартиру.
Мне казалось, что я погиб. Вокруг стояли деревья, которые на моей памяти оставались совсем низкими. Сейчас я не мог дотянуться до них ладонью, лишь до коры, чернеющей под женственной ладонью. Неуверенно подойдя к двери в дом, я постучал три раза, прежде чем мне открыла дверь низкая хорошая женщина, что, увидав меня на пороге, бросилась с объятиями, прижав ближе к себе, пока моя кошка спрыгнула и вбежала в прихожую. Я так страшился этого момента, думал, что она спит крепко и не услышит моего тихого приезда, но все оказалось счастливее. Без осуждения, она смерила меня своим добрым и чистым взглядом, поцеловав в самый лоб, дотрагиваясь до моего лица своими ладонями.
— Как ты вырос, Питер. Как приобрел печаль, мой мальчик. Что привело тебя ко мне?
Но я безнравственно и бесцеремонно возник словом.
— Вы же... знаете, что моя мама теперь в мире ином? – она молча кивнула, кладя мою голову к себе на плечо.
— Все знаю, все знаю, Питер. Пойдем в дом, скорее. Ты весь продрог, что же на тебе надето!
Войдя в дом, я окунулся в теплое дыхание печи. Огонь уже давно погашен за оградкой, но вкусный запах картофельного супа сразу напомнил мне о детстве. Мэй умела готовить только этот суп, придерживаясь мнений о том, что не каждая женщина должна, и обязана преуспевать в готовке так, как показано в фильмах или книгах. Но даже сладкий чай или имбирное домашнее печенье меня отнюдь не прельщало своим ароматом. Я хотел упасть к ее ногам, еле стоя на своих, что подогнулись, когда я подошел к знакомому дивану в гостиной. Я неудержимо зарыдал, скрывая скривившееся от боли лицо в ладонях, всхлипывая все громче.
— Прошу, Мэй, я... Я не могу справиться, я потерял двух дорогих мне людей, я не могу поверить, что все это происходит со мной, что это не дурной сон, который вот-вот прервется на ясное утро.
Она объемлет меня, положит на свои колени мою голову и начнет прочесывать вьющиеся волосы, шепча то, как скучала по мне, как любит мой голос и поможет мне стерпеть эту вездесущую трагедию, шедшую за мной, словно мрачная тень. Оттенок разочарования я смог разглядеть в ней. Но не ко мне оно было направлено, оно было вознесено к Богу, который допустил столь ужасное злословие судьбы. Напрягая зрение, я поборол пелену перед глазами, смахивая горячие слезы на подрагивающих щеках.
— Питер, Мэри бы гордилась тобой. Я знаю, что часто мы не можем и предположить, что же все же нам сулит путь Божий. И сможем ли мы успеть поговорить о самом главном с теми, кто нам дорог. Она была чудесной матерью, которая вырастила тебя, воспитала так, как должно. Твоя мама была человеком деятельности, стремилась к большему, рисовала такие чудные картины. Помнишь, на стене, рядом с твоей комнатой?
— Там... кажется, были цветы. Поле маков, верно?
— Да. Ее муж, новый муж... он не столь был удовлетворен тем, что она растрачивает свое время для менее важного занятия. И ты, думаю, сам понимаешь, почему она тебе ничего не говорила по поводу Ричарда и его ненависти к тебе.
— Я казался ему лишним грузом. Это и без того было ясно, но... Я не могу поверить, что он причинил ей столько боли. Как моральную, так и физическую. Он был слишком груб, резок с ней, но чтобы быть ответственным за убийство, да еще и говорить об этом с такой легкостью и безумием.
Тетя напряглась. Она попросила меня посмотреть на нее и сказать все заново. Я повторил мое мнение о нем, но она лишь молча приняла слова, позже, набравшись сил для диалога, продолжила.
— Не он убил Марию. Питер, он обезумел после ее смерти, это, несомненно, факт, но не от его руки она погибла. Ее тела так и не нашли, а место захоронения так и не было согласовано с родственниками. В особенности, со мной, ее родной сестрой. Никто не знает причину покушения, хотя бы мотивы. Мой мальчик, я знаю, как ты был гневен на твоего отчима, но это не его грех, а чей-то другой.
«Чей-то другой?»
— Тетя Мэй, вы не смеете так говорить. Вы обязуетесь перед самим Господнем исповедоваться за такие слова. Мы все, я и вы, должны найти и наказать убийцу, если только у нас хватит смелости на то, чтобы сражаться с неопределенностью до самого конца.
— Питер, нет.
Я был ошеломлен неожиданным ответом моей родственницы. Она приосанилась и поднялась с места, подавая мне белый носовой платок, чтобы я утер свои оставшиеся слезинки на россыпи веснушек. Женщина открыла деревянный шкаф с стеклянными вставками в дверцах и достала оттуда бутылку хорошего коньяка. Налив половину в стакан, та опустошила его разом, поморщившись от горечи во рту. Весьма омраченная беседой, вся тронутая неутомимой болью в сердце от темы разговора, она садится снова подле меня, приложив к лицу ладонь, чтобы не дать себе заплакать при мне.
— Питер. Мой маленький Питер. Даже, если мы вступим в сражение с несправедливостью, так как сможем выиграть, если там, за нашими плечами влиятельные и суровые люди.
— Мэй, можно выпить? – она, с минуту погодя, налила мне столько же, сколько себе, следя, как я уверенно проглатываю все содержимое стакана, после закашливаясь, запивая все водой из носика кувшина.
— Питер...
— Кому она могла перейти дорогу? Мирная женщина, величайшим удовольствием была возможность завести с ней беседу. Она всегда была ко всем добра, ее не могли упрекнуть в безделье или...
— Питер, не в этом дело.
— А в чем же тогда?! – воскликнул я, держа в руке второй стакан с темно-золотистой жидкостью.
— В ее убийстве непосредственное участие имеет Тони Старк.
Я не удержал в руках стакан, выронив его на пол. Громкий и оглушительный звук разбившегося стекла наполнил комнату. Мое тело онемело и противилось моей воле, все вокруг резко стало меркнуть, приглушая весь свет у стен, на потолке. Даже голос тети мне казался приглушенным. Будто бы на голову надели меховую шапку, через которую ничего не могло быть слышно с улицы. Я что-то бормотал на ломаном русском, вцепляясь в ткань дивана. Тщился удержаться еще в этом мире, заполошно начиная лепетать несуразицу.
— Питер, тебе дурно. Что с тобой?
Мне было труднее всего проговорить хотя бы единственное слово. Тепло, чуждое мне, противное и презренное мною, заволакивало все существо, распаляясь, отнимая у меня последние силы. Он не мог быть к этому причастен, он же мой возлюбленный, он же верен своему сердцу, Энтони не мог заполучить мое вечное присутствие тем, чтобы отнять у меня все родное и близкое. Этот человек не способен на низость, его благовоспитанность и чувство достоинства не могли не пресечь на самом расцвете желаемую власть над бедным мальчиком. Или же я совершил роковую ошибку в своей недолгой жизни? Он же полюбил меня человеком, а я полюбил самого настоящего...
Монстра?
В ту же секунду я упал на пол, в те самые острые осколки, ощущая, как они тонко вонзились в мою кожу спины. Для меня было сильнейшим ударом узнать то, что меня нагло использовали не только ради греха и постоянного доставления удовольствия хозяину, но и для увеселительного эффекта. Я мог стать его игрушкой, его тряпичной и безвольной куклой, любящей мужчину столь бездумно и опрометчиво. И я мог поклясться, что не испытывал к Энтони ненависти. Я был поражен не тем, что в убийстве моей матери был причастен Тони. Горше всего я не мог стерпеть того, что все равно не мог опостылеть, забыть и вычеркнуть этого негодяя из своей памяти. Жалость к самому себе затопила мое сердце. Я ничтожен и пуст для этого мира, и Тони мне это доказал.
«Разве человек достойный, с гордостью и уважением к самому себе, станет льнуть к человеку ниже его стоящему? Безвестному и маленькому, который не имеет за душой ни цента, живет на чьем-то иждивении и любит так искренне и нежно? Разве существо, любящее себя настолько, чтобы сохранить к себе уважение и почитание, станет дозволять простому мальчику из старшей школы то чувство нужности, покоя, которое оно заслуживает? Разве для обычных людей, живущих вне замков и белокаменных стен, есть место под крылом тех, кто родился в этом мире?
Но хотел ли Тони жить в раскидистом поле из самоцветов, жемчуга и золота, будучи таким, каким я его знаю?»
Мне дали нюхательные соли. Резко вздрогнув от резкого запаха, я подскочил в мягкой постели, устремляя взор на мою тетю. Та была бледна и взволнована, вся изведена моим непростительным проступком. Я оглядел комнату, вспомнив, что это та самая гостевая, переделанная под детскую еще очень давно. На полках стояли фигурки каких-то военных, все в пыли, на прикроватной тумбочке стоял низкий ночник, слабо освещающий угол комнатки. Тишина в доме стояла настолько нетронутой, что вскоре, в ушах зародился знакомый звон, не столько пугающий, сколько неприятный и покалывающий. Сверху над нами уже встали соседи. Они бродили по комнате, стуча по полу, словно пытались ворваться через потолок к нам в обитель темноты. Я предположил, что Мэй тоже скоро нужно на работу. Как нормальным людям, которые платят налоги и покупают еду в магазинах без прислуг. Отвыкший от суеты обычной жизни, я только предался покою, как ее голос вернул меня в ее женский храм, требующий подробностей после моего падения. Я внутренне собрался с мыслью, как та осторожно начала говорить со мной.
— Этого не может быть. – Сказала она, снося опустошенность души. — Неужели Энтони поступил так из-за своей одержимости тобой? В таком случая, я не побоюсь заявить, что этот человек коварен и жесток. Он пойдет на все, лишь бы его цель была достигнута.
— Я по сию минуту не могу уверовать в то, что он непосредственно причастен к случившемуся. Мое сердце разбито уже несколько часов, но, кажется, что после мною услышанного я не просто озадачен, я убит. Безжалостно и сильно. Мэй, я ничего не чувствую. Впервые я омрачен настолько глубоко, что потерял в своей жизни всякий смысл.
— Питер, нет. Не смей говорить так. Ты — единственное, что у меня осталось. Я не смогу пережить и твоего ухода из мира живых. Прошу, мой мальчик, этот негодяй попадет в ад, в огненное озеро, он будет наказан Богом за все свои злодеяния, но сейчас он будет жить. Жить и осквернять чистоту этой земной обители.
«И когда мир людей стал, вдруг, чистым?» — думалось мне, пока я старался восстановить дыхание, и перестать думать о том, как обговаривал весь план Энтони. Было невозможно очнуться от этого всепоглощающего дыма забвения, страдание души заполонило мое нутро. Мне ясно казалось нелепостью то, что я искренне верил в наше общее будущее. Вероятно, со стороны это выглядело более чем смехотворно. Тем более, с высоты головы Энтони Старка. Я тщетно искал отзыва в сердце Энтони, воскресив его падшую душу, я позабыл, что живительная любовь юнца, бойкого и смелого, может удручающе настигнуть непокорное и черствое сердце другого. Мое непреодолимое препятствие, мой патрон, оказавшийся тщедушным подобием обольстителя. Как я мог так ошибиться в человеке, которого знаю столько месяцев! Мне почудилось, что мой близкий человек окажется не малодушным лжецом, а настоящим верным себе существом, почитающим чужие чувства, не превознося свои выше других. Нам свойственно ошибаться, нам даже нужно пробираться через заросли терна, чтобы обрести счастье, но быть пронзенным кинжалами на пути к истине — великая боль и утрата каких-либо сил, вопреки мечтам и рвению.
— Вы милосердны ко мне, Мэй. Но я не могу оставить это спокойно лежать в глубине моей души. Зная, что к смерти моей матери приложена рука Старка, я не могу жить, не нанеся ответный удар. Не потрудившись достичь моего покоя, путем мести. Но мне до того страшен он, а представление о его присутствии и голосе будоражат мою кровь. Все мое существо. Мы покинули друг друга совсем недавно, но раны внутри меня все еще не могут зарасти, перестать так надрывать и терзать. Я знаю, что вы были бы против моих с ним отношений, ведь мы оба мужского пола, наше классовое разделение заметно и бросается в глаза, но я, пусть скажу за себя, не за него, любил его сильнее, чем кто-либо. Я доверился ему. Впервые в жизни я отдался человеку, веря лишь словам, а не делу. И в чем страшно виноват перед собой, а затем, увы, перед вами, Мэй.
— Успокойся. Я чувствую твою боль, то, что ты сожалеешь и скорбишь по его существу рядом с тобой. Но этот поступок непростителен, а жажда и поклонение лишь тебе — его страстная болезнь. Каждый делает ошибки, ты не исключение. Если бы здесь был Бен, он, верно, не стал бы слушать твое раскаянье, но я совсем другой человек. Бог дает тебе второй шанс, который ты обязан использовать. Прийти на исповедь и забыть обо всем, что связано с этим, безусловно, нерадивым глупцом. Все мужчина его склада нечестны по отношению к парам. А если он силился постичь твое сердце, значит, ах, просто перебрал спиртного.
— Но я все еще не могу его забыть, Мэй. Я чувствую, что внутри меня что-то оборвалось. Внутри образовалась тишина, появился неприятный мне спор с самим собой. Будто монолог на монолог, я не могу от него скрыться. И мне ясно исцеление. Мне должно увидеть его, я обязан с ним поговорить, я наговорил ему лишнего, я...
— Питер, тебе пора повзрослеть. – Сказала она, а в мыслях я слышал только голос Энтони. — Ты лишь убедишься в том, что он последний негодяй, придя к нему со своей необъятной любовью, которую не сумел погубить ради своего здоровья. Он — убийца, он ничтожен и низок душой, ты не должен иметь в своем сердце остатки привязанности. Нити между вами порвались, я понимаю тебя, мой милый Питер, но возвратить его назад будет крайне тяжело, или даже невозможно. Память о грубых чувственных удовольствиях, Питер, поврежденный рассудок, все это не даст тебе покойно почивать рядом с этим мужчиной. Я пытаюсь закрыть глаза на то, что ты тщишься убедить меня в том, что чувства превыше его греха, но... даже позволяя это, я все равно не могу дать тебе благословление на шаг к притворству Тони.
— Он не может быть одним из тех, кто умертвил ее. Я никогда не поверю, что от его руки она упала бездыханной на землю. Потому что...
— Ты же любишь его. Вот и не ведаешь, что говоришь и о чем думаешь. Питер, тебе, право, пора отдохнуть. Он принесет лишь беды в наш дом, а ты обязан поблагодарить Бога за то, что он избавил тебя от этого проклятья. Бог с тобой, мой мальчик. Поспи.
Она покинула меня, а я тихо встал с постели, рассматривая слегка пыльные книги на полках. Сказки, научная литература. Я провожу по корешкам книг кончиками пальцев, забывая о том, сколько сейчас времени и как можно существовать без него. Чем больше я существую, нет, выживаю без него, тем меньше у меня остается мочи на то, чтобы стоять и греться под лучами солнца, ласкающего мое лицо через распахнутое окно. Ветер холодный, морозный, а свет кажется обжигающим щеки. Продолжая блуждать по комнате, я потрудился хотя бы на минуту забыть о своих переживаниях, относящихся к Старку, но это невыносимо неправильно! Я клялся в том, что буду верен ему, что буду любить его и воспитаю вместе с ним наших общих приемных детей, но все вмиг стало лишь напускной глупостью, тучей, нависшей над ветхим и маленьким полем, что цветет и благоухает, но через несколько минут оно станет пустырем, разорванной картиной, которая прежде казалась незыблемой. Несчастье... Оно исходит ли от Тони? Право, как я глуп, ведь колю себя иглами прямо в грудь час от часа, опадая духом все сильнее. Все, хватит, хватит! Довольно!
— Мэй? Ты дома? – в ответ лишь молчание. Я метнулся в уборную, распахивая шкафы и ящики, стремясь к истинному непослушанию и греху. Я самовольно тянусь к боли, взмываю последними терзаниями к исповеди. Не той, о которой говорила Мэй. Меня примут там лучше, чем священники или монахини, меня узрит сам Бог.
Я посмотрел на себя в зеркало, невольно прикусил губу и зашептал, дотрагиваясь лезвием до, виднеющихся из-под тонкой кожи, голубеющих вен, длинными нитями ползущие по моим рукам. Бессловесное дитя, чуткий ребенок, оказавшийся в слишком сложном для него мире. Какая жалость...
— Мне так жаль, Мистер Старк... – я пошатнулся и упал на пол, придвигая к себе колени. — Мне так страшно, так хочется к вам... только к вам, я столь сильно сожалею, что снова подвожу вас, но так будет лучше. Никто не обязан быть ко мне добрым и милосердным, я этого не заслуживаю. Тони, я... – слезы мешали говорить внятно, словно он мог слышать слова раскаянья. — Я прошу прощения за всю ту боль, что нанес вам, как нагрубил в мастерской, как постоянно ослушивался вас, считая, что мои слова превыше ваших. Без вас все перестало существовать, действительно, вы были правы, я лишь пустое место без вас, совершенное ничтожество без вашего голоса над моей головой...
Не улавливая ни звука, потеряв дар зрения и слуха, я задышал чаще, закрыв дверь на щелчок замка и глубоко сумев полоснуть лезвием по нежной коже, всхлипнув от вида крови на запястье и полу.
— Вы гневно посмотрите на меня, вы забудете меня, как только придет время. Я стану старше, стал бы, и вы смогли бы меня разлюбить... Разлюбить и оставить без шанса на наше будущее. Помните, сэр?
В моих пальцах не держится миниатюра кинжала. Это, быть может, спица, с помощью которой я вырисовываю на ткани неповторимый узор, казавшийся мне подобием диких цветов. Как прекрасен момент перерождения. Слабость овладевает мною, врастает в мои руки, затмевает весь свет и приятно охлаждает воспаленнность ума, перенимая все треволнение.
— Сэр, – я оставил на коже еще одну крупную рану, источающую кровь столь сильно, что та стала накапывать на кремовый кафельный пол и окрашивать мои брюки.
— Мой... Тони...
Я догорел, я был исчерпан. Я был прижат ужасным грузом, отчаянно упираясь спиной к двери, не в силах молиться на свою жизнь так, как раньше, ведь стал падшим на грех. Мне помнится, как дурная мысль пришла ко мне в голову. «Я готов сойти с ума, но лишь в том случае, если получу твою душу. Твое доверие и любовь, Энтони, и я сойду с ума, если ты полюбишь меня. Я все-таки сошел с ума, но награды так и не получил...»
Темнота настигла меня. Сгорая от стыда перед самим собой, кинув в сторону опустевший взгляд, я выдохнул, выронив в натекшую кровь лезвие. Нежный румянец сменился бледностью, глаза, мой друг... они перестали воплощать красоту глупой юности. Ненужной, бесполезной. Зачем же мне переживать этот молодой срок, если только в нем я жаждал покончить с собой не раз, не два! Я проклят, боли в сердце нет, ведь я отдал его тебе. И я ни о чем не жалею, я горд собой, я верен своему голосу разума, но сейчас все утихло. Все померкло под вечными сумерками. Мгла захватила меня. Любовь грязна мне, чернота за пестрым и разукрашенным фасадом настигает всех, лишь стоит подождать. Но ощущение тепла, его руки, твоей руки... оно меня спасало от горя. Мой закат. Поднимите мой голос из легких, чтобы вспомнить о том, каков я был и каким стал от его покровительства. Все от любви, что стала мне путеводной звездой. Все от Энтони Старка. И я говорю ему последнее слово «спасибо», ведь ты даровал мне месяцы счастья. Той неописуемой радости, в которой я был обогрет и накормлен. Пусть и ложью, пусть притворством. Но я был оживленным рядом с тобой, за это я говорю тебе это слово. Мой милый... мой добрый друг.