46.
«Где я...?» — первым пронеслось у меня в голове. Я слегка пошевелил своими конечностями и тут же взвыл от боли в затекших ногах. Слегка приоткрыв глаза, я узрел голубоватую небольшую комнату. Стены, что обнесены кафелем, звук датчика моего сердцебиения отдавался подле, бледный холодный, чуть ли не морозный оттенок солнца проник в палату и растекся по полу, еле дотягиваясь до белой входной двери концом своей устремленной в никуда стрелы. Вокруг была тишина, и в этой идиллии мое тело несколько расслабилось, отпуская всю тяжесть лишь в прошлое, в то ненавистное мне прожитое. Мои глаза снова сомкнулись, легкое тонкое одеяло сползло с моей талии и повисло на краю койки, на что кто-то привычно и мягко поправил его, словно невольно, случайно дотрагиваясь своими крупными и ощутимыми костяшками пальцев до моего живота. Я крупно вздрогнул и замычал, услышав после лишь тихий родной голос, от которого меня бросило в неистовый жар, расходившийся по моему существу с молниеносной силой.
— Нет... нет, не надо, прошу вас... Тони, оставьте меня, Тони, пожалуйста, я не хочу, я не хочу больше страдать от вас, хватит, хватит! – вскричал я, свалившись с матраца и ударившись лицом о кафельный пол. В комнатку вбежала медсестра и еще кто-то из персонала, за ними и неумная ветреная женщина с оглушительными воплями. Я, казалось бы, был сражен тем, сколько людей оказалось рядом с моей физиономией, и все были так взволнованны, явственно будучи уверенными в том, что я нуждаюсь в их помощи. Но мне чудилось, что Энтони Старк пришел за мной. Что он здесь, что вот-вот я раскрою глаза и на меня уставятся два выразительных и глубоких глаза волевого и статного мужчины. Но этого не произошло. Только я подсмотрел за миром из-под чуть опущенных век, как сознал, что мои опасения — лишь напускная глупость. Меня с усилием опустили на мягкие подушки, а затем те стали роптать на то, что я слишком неугомонный и бестолковый ребенок, которого нельзя оставить одного в доме. В доме... все вмиг обернулось для меня колющими воспоминаниями. Мне будто бы дали глоток свежего воздуха, живительную влагу, благодаря которой я смог отойти от полудрема и зайтись словом к Мэй, но только та осталась со мной наедине, как послышалось ее жалобное негодование по поводу моего недостойного воспитанного мальчика поведения. Она покачала головой и села не так далеко от меня, с укором воззрившись в мое понурое и бледное лицо.
— С каких пор такие выходки могут сходить вам с рук, молодой человек? – начала женщина, еле сдерживающаяся от желания начать целую склоку со мной, заняться пересудами и возомнить себя подлинной матерью, переживающей за свое чадо горше, чем за что-либо другое на свете.
— Мэй, я все объясню. Я... – мой взор упал на забинтованный участок руки, кажущийся мне тогда слишком тяжелым и омертвевшим. Воспоминания нахлынули на меня, оставаясь созвучным с тем, что говорила сама женщина. Я причинил себе боль, впервые не побоялся покончить с собой, чтобы, наконец, избавиться от этой снедающей все в груди, вязкой смолы, затвердевающей в моем нутре подобно холодному цементу, скрепляющего и сковывающего все живое.
— Ты любишь его. – Докончила женщина, оправляя свои светло-каштановые волосы за ухо. Она непринужденно воззрилась на меня, хотя во взоре я смогу рассмотреть толику печали и скорби, переплетенной с явным сожалением.
— Ах, хотел бы я навсегда разлюбить его. – Сказал я, прикрыв веки.
— Сердцу не прикажешь, мой мальчик. Но все кончено. – Милая моя распустила волосы по плечам, вздыхая так, словно кто-то неустанно норовил обременить ее чем-либо. — Тони явился ко мне. Тщился ворваться к тебе, но я не позволила. Положу, что это правильное решение, и если даже ты хотел его увидеть, то еще слишком рано.
— Нет, что вы... – но кончать предложение мне было поистине трудно. Я думал о том, что невозможен путь без части себя. Без человека, которому ты рвался раскрыть душу, показать все ее сколы и трещины, все еще подсветы изнутри. О, как прекрасна была моя душа, и как претерпела она изуродованное настоящее время. Близкий мой, родной мой, я потерял все, что так хотел сохранить, не видя за погоней сути всего твоего замысла. Использованный, брошенный и опустошенный. Мой друг сердечный, ты покинул меня, но не оставил счастия в сердце. Лишь мрак и обиду, но я способен благодарить тебя. Неустанно и вежливо, громко и четко. Спасибо, Энтони Старк. Спасибо, что открыли мне глаза на вас, мой... мой...
Все шло своим чередом. Выписавшись из больницы, я смог обрести покой с Мэй и стать ей второй душой. Прошли празднества, прошла и боль от памяти о мирных днях в Куинсе. Прелестный дом, состоящий из запаха выпечки и шума ровных, отутюженных штор, завлекал меня, помнится, как я стоял против окна и думал: «отогнуть ли штору? Увидеть ли лоск и красоту улицы в снегу, узреть ли покойность в лице погоды, в отражении домов, которые хмуро склонились над едва ли хорошо вычищенными дорожками? Нет... что я там не видел, лучше воздержусь!». И выдержав паузу, я вскорости собрался с волей и отшагнул назад, оправляя полы своей домашней серой мантии, согревающей мои плечи и озябшие руки. Я сознавал, что попеременно у меня возникало чувство неудовлетворенности, недовольства к самому себе, когда же мое существо настойчиво и неумолимо долго твердило само в себе: «встань и иди!». Сил не было воздерживаться от губительных мыслей о самом Энтони; о его притворстве рядом со мной, его милой и пленяющей улыбке, словно вшитой в его волевое и острое лицо высокого и благородного мужчины. Мои переживания расцвели подобием цвета самого редкого и драгоценного растения. Казалось, что воспоминания о нем, о его коже, столь мягкой, что лишь дотрагиваясь до нее кончиками пальцев, чудилось, словно то был подлинный бархат, думы о голосе, твердом, как скалы, но глубоким, как эхо ущелья, причиняли физическую боль. И не было мое состояние живой оскорбленностью, отнюдь, неугомонное желание вырваться из оков любви тетушки и тишины второго этажа гложет и стесняет шею, будто бы ремень, не давая шанса на живительный влажный вдох слегка сырого воздуха. Ведь на улице лишь днем бывает снежно, ночью все подтаивает и превращается в безвестную осень, сестру настоящей осени, которая изо всех сил тщится стать ее ровесницей. Дурно, дурно... Я не мог мыслить жизни без его слов и ласки... Застывшее время в моем сердце уже не сможет двинуться по кругу, как прежде. Стрелки замерли, как дни, что теперь чужды моей душе. Все померкло, лишь небо кажется мне неизменно синим, под толщей пуховых облаков, нависших над величественным и старым Лондоном. Над городом чести и гордости. Немыслимо... ненасытный дух любви твердит без устали о том, что жаждет прошлого, что Энтони рано или поздно изменится, но я страшусь этого известия со стороны. Лучше сохранить свое разбитое сердце и навсегда забыть об отношениях. Навсегда похоронить в себе чувство нужности кому-то, то, что ты, человек, можешь принадлежать одному из грешных существ этой планеты.
И даже, казалось бы, когда сажусь на велосипед и пускаюсь прочь от дома вдоль холодных ветров Англии, я чувствую, словно кто-то водит по моему нутру раскаленной кочергой, только-только вынутой из печи. Тело преисполнено целомудрием, красота благоухает во мне, как и стать, эта важность видна многим, кто соседствует с моей семьей в данном районе. Сегодня мне подано дело — купить свежего хлеба с самого утра, навестив тем самым старую подругу детства Мэй — Татьяну. Да, она была русской красавицей в классе, где и училась моя тетя. Они нашли общий язык в тот момент, когда Мэй необходима была помощь наравне с потребностью в еде или воде. Первая любовь Рейли предала ее, дав той понять, что зло есть в каждом городе на земле. Со мной здороваются давеча приходившие к нам приятели моей матери, маша при этом рукой, когда я оборачиваюсь на них в ответ и делаю такой же жест. Волосы небрежно лежат, их треплет ветер, пальто расстегнуто, под ним виднеется белый мех и недавно купленный бордовый свитер крупной вязки. Зимние сапоги на каблуках давят на педали, пока же те поскрипывают и двигают металлические цепи на колесах. В корзинке разложено шитое полотенце и кошелек с небольшой суммой денег, маленький узелок с травами для больного сына Татьяны от Мэй. Сегодня я увижу Николая, говорят, что с его внешностью можно было податься в модельное агентство, но, увы, он отказался от такого выгодного предложения лишь из-за того, что слишком сломлен своим видным шрамом на щеке. Если бы Бог дал мне возможность, я бы разведал о том, как появилось это увечье, и отчего он не стал искоренять его с помощью современной медицины. Но, увы, многое должно оставаться за рамками дозволенного, за теми гранями, которые мы не должны переходить ради своего же покоя, нарушая чужой. Вдали появляются сухие и облетевшие кусты боярышника, я поддаюсь вперед и останавливаюсь у ветхого дома с пекарней у самой дороги. Запах чарующий, кажется, словно желаннее звука горячего хлеба, ватрушек или баранок и быть не может! Оставив велосипед у забора на замке, я забираю с собой вещи из корзины и иду внутрь, дивясь уюту и тишине в заведении. Меня встречает Татьяна в своем старом фартуке и серыми, даже, можно сказать, пустыми и безжизненными, глазами, будучи нацеленными только на меня и на мой чуть смущенный лик. Я пожимаю ей руку и отдаю травы, чтобы позже нагнуться к прилавку и выбрать хлеб. Женщина оправила прядь каштановых волос, которые местами были посеребрены сединой, позже отдавая мне сверток выпечки.
— Многие говорят о том, что вы... тот самый. Тот самый мальчик Энтони Старка. Я до последнего не верила в слухи...
Я устало понурил голову, снося внутри буйство ненависти к самому себе и окружению.
— Да, это так. Но, благо, все в прошлом. Я ошибся в человеке, быть может, он ошибся во мне. Теперь мы свободны друг от друга, – зашелся я, стараясь говорить без лукавства и притворства, но, все же, соврал под конец мысли. — Я не скучаю по нему, скорее это были надуманные связи, нещадно отнявшие у меня много времени. И он...
— Хватит рассказывать сказки, Паркер. – Вышел из кладовой Николай. Он сложил руки на груди и прижался щекой к дверному косяку, вздыхая. — Ложь — не ваша стезя. Идите-ка отсюда туда, откуда приехали.
Дух у меня занялся. Я был ошеломлен той дерзостью, с которой подходил ко мне Николай. Но и не был столь уязвлен ей, так как сам знал, что лгу ради уверенности подле других. Укоряя меня, этот щёголь настырничал, его отхлынувший гнев и недовольство заменились смирением, когда же я опустил глаза в пол и вздохнул от молчания своего существа. А что же было мне говорить? Как совестно мне? Стало быть, я признаюсь в своей беспомощности, в правдивости своей лжи, иль вновь солгать, что поистине позабыл о Тони Старке и его горделивом стане? Что же за дилемма. Все вокруг обратилось сложнейшим задачником, из которого я ничего не могу выбрать проще, чем то, что якобы был обязан выучить за время отсутствия в учебном заведении. И поутихший внутри моих глаз огонь слабо мелькал увядающим огнем на конце деревянной спички. Я думаю о том, что хочу обжечься о страсть своего сердца. Когда я думаю о Энтони, меня пронзает тысячи кинжалов, раздирающих мое цельное нутро на части. Затаенное дыхание. Мне доводилось принять стеснение и покинуть пекарню, чтобы утереть свои слезы с порозовевших щек, надеясь, чтобы никто не увидел разрушенного мальчика. Хотелось молиться и податься в монастырь. И кажется мир такой узкий и маленький, внутри все прожгло чувство уныния и скорби по прошлому, стоять на ногах было невозможно и не под силу тому, кто прошел столько, чтобы прийти к пустоте и бесприютной печали. Казалось всем, что свет вдали зазывает, но он лишь пытался предостеречь о пожаре, поглощающем множество душ. Думается немыслимым то, что жар воцарился над чьим-то храмом и срубил с макушек церквей златые кресты. И те обманчивые проталины, которые под ногами опускаются до грязной и черной земли, напоминают о том, что под каблуком сапог имеется почва. Что и для дома нужен фундамент, чтобы в нем жили люди. У нас же его не было, как оказалось, никогда.
Отправившись в ближайшую церковь, я раздумывал о том, что слыть для моей милой душе тетушки домашним зверьком на привязи уже непосильно. Миновали пересуды в сердце. И всякий раз, когда же я останавливался у облетевших кустов боярышника, устало поникнувших за живой изгородью чьего-то участка, у высоких макушек сирени, что сильно качалась от дуновения ветра так, словно вот-вот переломится, мое тело пронзала истинная боль. Средоточие было направлено на ветви: их тонкие, уязвимые, слабые очертания на сером небе, изящно шедшие по своим судьбоносным линиям, испытывая завитки и переломы. Внимая постоянству красоты и тиши вокруг, я остановился у простирающего вдали поля, некогда бывшее засеянным сводом диких темно-синих колокольчиков, нежно-желтым зверобоем. По краю земли обычно росла невысокая крапива, ветер колыхал ее белые цветки и одергивал тонкие листья, скрывающие тонкий стебель. Глубочайшее уныние и грусть посетили мою душу. Задаваясь вопросом о том, как жить, я ясно понял, что не смогу ответить на него, не будучи уязвленным собственным разумением. И ведь не разумел, что даже вести ветхой уже мне не достичь без твердой и уверенной руки Энтони. Его душа сохраняла во мне суть существования. Мною в тогдашнее время никогда же не обуревала страстность к самопознанию. Даже можно сказать, самокопанию. И грех по Божественному то, что человек пытается осмыслить свое существование. Ведь направление всевидящий уже дал нам на рассвете: освоить труд и завести семью. Но если судьба отнимает семью и веру в то, что тот самый человек — единственный, кто смог бы возвести со мной этот храм, то как существовать, как мириться с тем, что грезы разрушились так скоро и беспощадно. Перед глазами все вдруг поплыло, тотчас лихорадка. И вдали, за маковками столетних елей показалось давеча горящее солнце. Мелькнуло за облаком, осветило мой лик понурый и серый, и скрылось, будто бы вновь и вновь напоминая, что за толщей туч все еще есть божий свет. Я отправился дальше, невзирая на то, что погода стала ухудшаться.
И не осовел вовсе, хоть озяб и довел кожу рук до красноты. Подъехав к нижним ступеням, я заприметил тонкий и белый профиль молодой монашки, оправляющей свою косынку и тут же накладывая на себя святой крест, кланялась возведенному собору. Она обратила на меня свое внимание, и, словно бы по обыкновению, улыбнулась моему робкому взгляду на ее поникший лик.
— Служба идет? Мое имя Питер, – сказал я ей на русском языке, отставляя велосипед к фонарному столбу и кланяясь ей, услышав русскую речь в ответ.
— А имя твое как на наш лад?
— Петр. Петя. Так как со службой?
— Утренняя чай была. Если только на вечернюю приезжай. Но ты иди, помолись, легче станет. Вид твой уж больно худой. – Говорила все она, пропуская меня в светлый и обрамленный золотом зал с лампадками и запахом только развеянного ладана. Купив одну свечу, я подошел к Николаю Чудотворцу, прося за здоровье Мэй.
Странность бытия. Думалось мне, что безупречной жизни и главной учености мне не видать, как если бы кто-то сказал мне самому о том, как прекрасен вид из окна дома на берегу Эстонского бережка. А я ведь и никогда не бывал там, не удавалось, читатель, не все я под глаз давал. Вредная озлобленность процветала, а судить себя, как правило, я не мог, ведь не был проткнут правдой. А что мне правда... думалось бы, правда — светлость, а не горе, да в наше время лучше солгать, чтобы не было больно. Хотя, какое же время, всегда ж так и было. Молчать, молчать мне надобно, не робеть и пуститься прочь из города. Не у Мэй почивать, не в Куинсе кутить в одиночку, бросить все! Еду в Петербург. На этом мое сердце сильнее забилось в груди. Сойдя с лестницы церквушки, я осел на ближайшую скамью и покачал головой. «Как же так, нет... что за вздор, у меня же там никого нет, где я остановлюсь. Не в гостинице же, дорого. Хотя, право, для сына Старка нет преград подобно этой. Нет преград...».
— Нет преград... и не было их никогда. – Сказал я это вслух, оправляя пояс на пальто. — А если даже и были, Энтони мне их не показывал. Не хотел, быть может, а я обнаружил. Ей-богу, хитер, но слаб, стар, не видит, что дальше гляжу.
Мне так хотелось задремать в его комнате. Сидя в большом кресле, обвешанном разными шерстяными платками его матери, что пахли розовым маслом. Смотреть из-под прикрытых ресниц на трепетный и неуемный огонек в печи, что норовит заглянуть за черты печной заглушки. Помнится жар; руки после уличных прогулок и запах мороза. А тот родной и добрый свет над поленом березы словно душу баюкает, опуская меня в забытье, окуная в глубокую купель, в которой отрадно существу и духу. И пахнет в той купели травами, банными вениками и паром. Что душно даже думать... Я сидел на все той же скамейке и завернулся в края пальто, представляя столь явственно то, как прельстительно было бы находиться сейчас подле небольшого дома, в котором есть близкий человек и пара ваших малышей, лишь только недавно назвавших ваши имена. Шуршание ночной рубашки до самого деревянного пола, топот маленьких ножек по лестнице от их детской комнаты. Тиканье часов в гостиной, затем три удара в честь девяти часов вечера. Пора спать им, а мы останемся в спальне, где... я... и Тони? Он бы снова стал пользоваться мной, вновь бы грубо опрокинул на матрац и раздвинул ноги, будто бы у него есть на это персональное право. Словно Старк имеет власть такую, какой не бывало ни у кого. И страшный, умертвляющий и тихий шепот смерти за спиной. Вот-вот накинет вуаль хладного дыхания и начнет колдовать надо мной, словно я проклят Богом самим. Я питал свои намеренья надеждой на лучшее, на то, что случится все в моей жизни так, как у всех. Но как я... мог положить, что как у всех — есть я. Я не как все, я другой. Не я они, и они не я. А казалось бы, сколько дней проводится близ этого уюта и знакомых рук, манящих тебя своим жестом. И кто бы сказал, что выбирая между постелью и полом, я бы выбрал спанье на полу, ведь Энтони не сможет упасть настолько низко. По моему разумению было ясно, что ужасы, которые мне рассказывал Энтони про себя, не что иное, как фальшь. И порожденная она его черной душой, которая расценила мое умению любить так, словно то есть обман, и что в будущем счастье треснет, подобно вазе на трещащем морозе, показывая всю внутренность. Энтони Говард Старк смел полагать, что его покровительство доставляло мне величайшее удовольствие, что боль, причиненная мне им давеча лишь отрезвляет, напоминает, что в мире этом осуществляется не только добро, но и зло. Горька та ягода, что ярче всех сверкает в траве.
Как тревога внутри меня бушевала, не давая возможности выбраться из цепких и липких лап незримой паутины. И все же, спустя некоторое время, я вернулся домой, чтобы отдать Мэй уже холодный хлеб и запереть себя в четырех стенах изгнания и нелюбви. Я сидел и смотрел вперед, слушая, как по ту строну окна люди торопливо ходят и что-то говорят о предстоящем празднике. Быть может, скорее всего у них скоро будет пополнение, кто-то приедет или отпразднует очередной отжитый год с таким гомом, что каждый второй будет слышать их счастие и резвость под светом люстр, всех увенчанных хрустальными каплями. Идиллия русского народа. Стол, свет, камин и бутылка хорошего портвейна. Я рвусь к подобному, оттого и предпочитаю занимательные беседы. Я внимаю каждому слову человека против, смотрю в его глаза и пресыщение... оно не наступает. Оно является чем-то чуждым и достаточно редко проявляется после обмена словами. Скорее... после первого занятия любовью наступает азарт, хочется еще и еще, но если однажды вам кажется, что перенасытились подобным делом, то стоило бы просто поменять место данного процесса, форму его исполнения. Мне созналось, что любой секс с Мистером Старком является умопомрачительным времяпрепровождением, потому что его знание, его разумение и опыт доводят до пика не хуже, чем дюжина самых приятных игрушек из магазинов для взрослых. Его руки всегда находят правильный момент, чтобы подкрасться и огладить бока, бедра и пах. Его губы всегда настигают мои уста в самый нужный момент и точно, без единого перебоя, целуют так, словно мы делаем это в последний раз. И даже при страстности, в этом дурманящем порыве, может случиться боль, но она столь ненавязчива и худа, что ее принятие кажется чем-то должным и само собой разумеющееся. Кричать под ним или не кричать, стонать или плакать от резкости, от грубости или от ласк. Он был всем для меня, и пусть кажется, что по всему перечисленному выше я боготворю не его душу, а естество. Это лишь обманчивый ход голоса совести, который твердит о том, что стоит думать только о телесных радостях, а о духовных... если бы наши духи были родны, если бы имели связь ту, о которой зачастую говорят годами многие мыслители, я бы не сидел сейчас здесь, подле сухого вереска в горшке и пасмурного неба. Мы бы были вместе. Мы бы являлись теми, кто сможет воссоздать не только семейное счастие, но и дружеское. Поддержка исчезла, с ней и надежда. Положу, что людям свойственно обещать, но не выполнять, забывая о чувствах других, но он... этот всевидящий и всевластный сэр с большой буквы. Его целомудрие, благородие и великодушие... неужели... все поистине напускное и выдуманное? Неужели у него и вправду деревянное сердце, что даровано не только Щелкунчику, но и Энтони?
Проходило время. Долго и мучительно. В преддверии апреля, до наступления этой малой суеты перед пасхой, я все так же сидел в доме Мэй и думал о нем. Расступались все сомнения, когда я думал о возможной встречи с человеком, который давеча уже присутствовал в Лондоне и так и не воспользовался шансом повидаться. С каждым месяцем мне отнюдь не становилось лучше. Время лишь губило, давало почву для того, чтобы возвести на ней воспоминания и память о ушедшем былом моменте любви и дружбы. Быть его патроном, это... быть его ближайшим советником, стать ему не просто человеком, а одухотворенным существом, вечно снующим за ним чуть ли не каждый час или минуту. Дурные вести приходили из Куинса. Писали, что «Золотой мальчик» пропал, что больше в городе на берегу нет блеска и лоска, яркие очи мальчика с кудрявыми волосами больше не появится на первых страницах газет о новом поколении миллиардеров и их пассий. Все должным образом писали обо мне, искали любые сведения моего местоположения и возможной связи, но в один из вечеров мне крупно не повезло. С тех пор, как часть меня умерла с уходом Энтони Старка, я стал снисходительно относиться к тому, если меня вдруг обзовут кокоткой или последней... последней подстилкой для богатого мужчины. Если бы я являлся женщиной, то, вероятнее всего, каждый мог бы предположить, что Старк просто оплодотворил меня и теперь в моей жизни настанут перемены, то есть, рождение малыша. Но я мужчина, хоть и слабый и худой, низкорослый и несколько отличный от других юношей. Но я не имел возможности забеременеть от него, даже если бы страстно этого желал бы. Все случилось ночью, часов в одиннадцать, когда я возвращался по обыкновенно неосвещенной улице, где лишь тихий стук моих каблуков туфель отдавался о стены невысоких двухэтажных домов. Мужчину за углом после арки я заметил не сразу, даже сказать, мое зрение бы не позволило узреть высокую и грозную фигуру в этой тьме, хоть и не настолько черной, ведь из окон, будто маяки, лился свет, но только на небольшой участок дороги.
— Ох, детка. – Сказалось кем-то в темноте. Я опешил, но тут же оправился и ускорил шаг, идя совершенно в другую сторону, чтобы не дать себе возможности оказаться рядом с этим проходимцем. Но все шло против меня самого. Мужчина вышел из темноты и... я невольно застыл, обернувшись. Походка казалась знакомой, или даже, слишком подобной шагу Энтони. Щетина была точно такая же, как у Старка, его глаза были лишь иными. Злые, подлые глаза, в которых не ничего, кроме похоти и грязи. Но, в тот момент, право, мне воистину вспомнились очи Тони. Они и ведь были такими же ужасными, как и сейчас у этого человека, когда тот брал меня без любой отдачи с моей стороны. Он подошел ближе и прикоснулся к моей щеке теплой ладонью, пока я стремился скорее вырваться из этого презренного омута пошлостей и стыда. Я не могу, он же... что он хочет?
— Я знаю твое имя, мальчик. Такой чуткий и хрупкий Питер Паркер. Как много я читал о тебе, но никак не мог дождаться того момента, когда мы сможем остаться одни.
— Прошу вас, не надо. – Сказал я, всматриваясь в темно-карие глаза против. — Не надо, нет!
Я вырвался из его невидимых обманных цепей безрассудства и бросился в первую попавшуюся арку, но та оказалась закрыта чугунными воротами. Незнакомец вскорости нагнал меня и восстал впереди, прижав настолько сильно к каменной стене, что даже моих сил было ничтожно мало, чтобы противостоять хватке.
— Спал с этим стариком, чтобы выманить деньги для своей матери, но, ах, как скоро же судьба пресекла твои дурные мысли. Падший ребенок. Твое время истекло. Пора надеяться на чудо, потому что иной возможности вернуться домой у тебя больше не будет.
— Кто вы такой... почему... что вы... – я не мог вообразить адекватное предложение, все в моей голове стало поспешным и убогим.
— Мое имя Квентин. Энтони Старк, твой друг и якобы будущий муж, был давеча со мной в очень пренеприятных отношениях. Стало быть, мы должны друг другу являться теми еще злейшими врагами, но... нечто иное связывает меня и его. Ты, мой мальчик.
— Прошу, не называйте меня так.
— Тебя беспокоит мое обращение? Как свойственно детям цепляться за такие мелочи, боже милостивый. Твоя матушка была столь напугана, так тревожна, когда прослышала про угрозы в ее адрес. Питер... как бесчестно с моей стороны отвечать за Энтони, но, увы, мой дорогой, правда настигает нас в самые неожиданные моменты. Тони не был причастен к убийству, не был и зачинщиком вашего раздора. Но, как видно, на него крайне сильно повлияло ваше расставание. С тех пор, как сам Тони Старк пребывает в забытье и угрызении совести, он с легкостью может соглашаться на любые следки. Включая и данную.
Мужчина прикоснулся к моей щеке и наклонился к уху за кудрями, тихо, даже сказать, непринужденно и вольно начиная проговаривать слова с дополнительным укором и ядом. Меня всегда пронзал неистовый страх, но я старался не выдавать той легкой дрожи в душе.
— Совсем юное создание, пышущее чистотой и целомудрием. Подобие святого, но слишком легкое и податливое к греху. Я не стану шантажировать Тони тобой. Это не в моей компетенции. Но вот забрать у него все, что было важно от и до... кажется мне умопомрачительной идеей, не так ли?
— Хочешь пристрелить меня? Я и сам рад бы оказаться во власти Божьей, но не могу. Я не могу умереть, пока не выполнил долг, данный мне Господом: постичь жизнь. А ты не можешь у меня ее отбирать, ведь это будет высшей степени неуважение к Создателю. Он дает, а ты отбираешь. Полагаясь на тебя, я могу быть убежден, что все убийцы такие же заядлые любители подпортить чужие жизни лишь из-за давней мечты залиться лоском от верхних лучей, озаряющий пьедестал. Разве это правильно?
— А что в нашем мире вообще правильно? – задался вопросом мужчина, отставив свой вес от меня на шаг. — Тони всегда считал, что испортит тебя. И испортил же. Водрузил на твою спину бремя похоти и опустил на волю, где только хуже, нежели в его золотой клетке.
— Золотая клетка? Так вы читали эти паршивые газеты... То есть, сэр, вы уверены, что у нас с ним все было настолько плохо? Мы любили друг друга, а теперь, черт знает по какой причине, мы обязаны скрываться. Он — у себя в особняке, а я — у своей тети, покупая ей хлеб и возвращаясь домой не позднее девяти, а ведь мне уже скоро восемнадцать! Все судили нас по мнениям других, ведь, как говорится, народ лучше разбирается в чужих судьбах. Шли бы вы куда глаза глядят, не раздражали бы своим присутствием того, кто уже слишком многого натерпелся.
Я лавировал от «вы» и «ты», не решаясь, как обращаться к этому подлецу. Во мне преобладала ненависть, смешанная со снисхождением к человеку, что так неуверен в себе. Злость внутри медленно перенасыщалась чем-то иным. Смотря на человека столь падшего нутром и душой, думалось лишь о том, как скорее можно избавиться от общества пренеприятного себе существа. Квентин был близок, склонялся надо мной непозволительно долго и, наконец, поборов в себе робость и смятение, достал из-за пазухи револьвер.
— Питер, это судьба.
— Судьба, предрекающая нам обоим смерть. Стреляйте, тогда на вашей совести не останется больше терзаний, подобных моим. Покуда я жив, живы и ваши завистливые мысли. Стреляйте.
Я видел его. Энтони стоял в паре метров от нас, всматриваясь то в мои обреченно-пустые глаза, то в затылок убийцы. Всего за пару мгновений Квентина не стало, как и сил моих. Упав на колени, во мне всколыхали все страхи, какие только существовали в образе человеческом. Старк «смахнул» с руки металлическую перчатку, затем бросился ко мне и замер, опускаясь ближе, чтобы быть совсем рядом к моему раздробленному изнутри существу. Взгляд безжизненный и холодный, словно подлинный лед возложили в мои очи. Сердце билось так медленно и размеренно, хотя, казалось бы, должно быть вовсе наоборот. Мороз от его рук казался мне родным и нежным, все касания, отданные мне во власть воспоминаний о прошлом, стали шуршать, словно детская погремушка, мерно и шаловливо раскрывая внутри всевозможные памятные моменты. Португалия, разговор с Энтони о свадьбе на веранде, тишина в доме, который уже опустел и стал чуждым не только мне, но и ему. Все те же темные, словно чернеющие вместе с окружающей нас мглой, глаза. Мои самые любимые и выразительные глаза, которые я не мог позабыть, даже если бы попытался это сделать. Так долог путь был до вас и так прост. Риск и вот, он передо мной, весь в свете ярости и равнодушия.
— Пойдем со мной. – Сказал он, поднимая меня с дороги и крепко обнимая.
— Я хочу умереть. На что мне жизнь, если ты не даешь мне права на собственное любопытство? – порой мне казалось, что моя прямолинейность погубит не только моих приятелей, но и меня самого. Я не видел Энтони так давно, но в первую же встречу решил нагрубить.
— Ты не сможешь умереть. Я не дам тебе этой возможности, пока в моих силах защищать тебя.
— Но какой ценой? – вскричал я, отшатываясь от мужчины. — Ты убьешь меня своей любовью снова, если я дам добро на второй шанс. Я бы ответил, согласился на то, чтобы вечность сидеть у твоих колен и есть с руки объедки, но на что мне это, если прошлое ранит в таком случае лучше любого клинка? Тони, причини же мне боль лишь словом, чтобы моя душа иссякла, чтобы оставшиеся бутоны моего уважения к тебе увяли и опали на черную землю. Сделай это со мной, разве тебе столь затруднительна моя просьба? Ты пренебрегаешь моей мольбой!?
Энтони прикоснулся к моему лицу холодной ладонью и поцеловал лишь тень моих хрустальных слез, пытаясь докричаться грозным молчанием до отверженного нутра. Он казался мне чуждым, диким и опасным. Взгляд Старка был наполнен обыкновенным холодом и гневным на остроту моего нежелания принимать его нового в жизни нынешнюю. Подобие грома среди белых облаков неба. Ослепленный одержимостью быть подле моей плоти, быть рядом и защищать, Тони рвется доказать, что может как прежде быть мне равным и милым. Но я противлюсь былым чувствам, порываюсь истечь кровью до самого последнего удара своей сердца. Но... моих сил слишком мало, чтобы противостоять соблазну быть пригретым и накормленным в неволе. Быть может, так и стоило бы мне поступить ранее: ответить греху и отдаться сполна. Однако я решил бороться до тех пор, пока меня силком не поведут под венец с Энтони. Ведь моя месть для него, или даже нечто походящее на ответ на предательство, являлось не иначе, как игрой. Простой и предсказуемой.
— Прошу, сделай со мной что-нибудь, сделай из меня ничто!
— Питер, я хочу любить тебя.
— Ты уже сделал слишком много дурного, чтобы надеяться на мое прощение!
— Питер, милый Питер, ты уже отдаешься моей власти. Ты уже льнешь к своему обидчику. Пойдем домой. Пойдем.
— Ты убийца...
— И ты знал это с самого начала нашей любви. Питер, будь моим снова. Будь.
Я прильну к Энтони вновь и вновь, чтобы навсегда запомнить мужскую силу и потонуть в сладострастии между нами. Мое сердце разрывалось на части от нашей близости, от неимоверно мягких и, в то же время грубых прикосновений.
— Я молю тебя о том, чтобы вместе скончаться. Чтобы я не чувствовал того, что испытал раньше. Я не могу допустить повторения тогдашней боли. Энтони, я умираю от силы твоих рук, от взгляда, преисполненного живой влагой. Ты плачешь от моих слов, словно тебе стыдно присутствовать со мной под одним навесом. Навесом черного неба и солнечного луча.
— Ты так хочешь запечатлеть свою тоску по мне и умереть с ней?
— Да, Энтони. Разве это столь крупная цена?
Он ничего не ответил мне. Лишь покачал головой и сорвался с места, жестоко схватив меня за руку.
— Ты так хочешь, чтобы мы умерли вместе? Ты так хочешь ощущать новую боль в груди, да? – Тони посмеивался надо мной и отвел нас под ветра холодного севера. Шорохи трав под ногами, тени вереска у самых ступней. Фонари освещают шоссе, подсвечивают мои волосы и делают из них светлый ореол. И чудится мне, что каждый новый вздох мужчины причиняет мне неописуемую боль, которую мне будет все труднее пережить с каждым новым часом. Усталость от ситуации пленяла мой разум, не позволяла усмирять весь тот сумбур, овладевающий плотью.
Я так люблю тебя. Что значили эти слова для меня раньше? С Тони, который всегда был моей опорой, а теперь восстал из пламени предательства и холода? Все было кончено и заведомо известно.
Мы стояли с несколько минут в холодном ветре, окутавшим наши тела, что столь были горячи изнутри от ярости и чувства несправедливости. Каждый из нас хотел чего-то своего. Старк желал вернуть меня, я же робел и не мог осмелиться прибежать к его манящим рукам так, как сделал бы это раньше. Но слабость в моей душе взывала все горше, пока не сломила предательско-тонкую ширму из воспоминаний и обид. Я прикоснулся к его лицу и прикусил губу настолько сильно, что воспалившееся место плоти заныло и заглушило все терзания нутра. В глазах моих блеснула любовь, что раньше томилась на дне моего тела и не могла оправиться от сильнейшего удара зла. Энтони положил на мою ладонь свою и молча нагнулся, чтобы слышать мое прерванное вздохами дыхание. Мне трудно давалась вера в лучшее, в мир, в котором все будет как прежде. Мои шрамы доказали Тони, что моя любовь стала венцом его творения. Удушье чувством умертвило, разодрало и покорило мою строптивость и непослушание. Сквозь тонкие пальцы обманутого судьбой юнца проскальзывали сияющие блики чистейшей мужской кожи, подобно белому песку у вод океанов. С каждым новым прикосновением мое сердце разрушалось, искривлялось и опадало лепестками чувств на белые кости грудной клетки. Дышать стало невозможно. Он целует меня столь нежно и проникновенно, что я не сопротивляюсь данной игре и отдаюсь с той же слабостью, с какой и должен был раньше взойти к образу мужчины всей моей жизни. В глубине души я ощущал льнущее ко мне сопротивление мягкотелости. Все мое разумение протестовало во имя правды и силы, но я был непреклонен. Боль от утраты гораздо сильнее гордости и долга достойного человека. Я должен бы был отравить Старка словом и погнать вон, но вместо этого дал второй шанс, который, вопреки многим сомнениям, оправдает себя уже совсем скоро.
Я верил, что делаю все правильно, хоть и ощущение противоречия самому себе стесняла и мешала дышать глубже. Я прикасался к нему столь много, столь сильно, но не мог поверить, что он рядом. Ведь Энтони уже не тот, каким я знал его раньше. Но это перестало мешать мне с тех самых пор, как я поверил в себя и в свои силы прощения. Пройдя через все ужасное и горькое, вдохнув свежий воздух полей и лесов рядом с ним, мне вдруг захотелось вновь и вновь лишаться рассудка с ним.
— Энтони. – Начал я, прижавшись еще ближе к большому и горячему телу. — Мне нужно время, чтобы поверить в твою правду.
— Вечность. Ради всего святого, я дал бы тебе вечность, чтобы ты уверовал в то, что я отдал тебе сердце еще раньше, безоговорочно. В моем теле ничего нет, нет и боли, которую может испытываться человек. Просто позволь мне оберегать тебя без той страсти, которую ты так хочешь избежать после моего бегства. В тебе и лишь в тебе я вижу свет, манящий издалека. Каждый твой шрам напоминает мне о своем проступке, это ли не грех? Мой, мой мальчик. Ты погрязнешь в боли от моих рук. Ты так хочешь этого?
Я бы ответил ему безукоризненное «да», но лишь смолчал, зная, что именно этого и смогу ожидать от мужчины. Боль, что закончится хорошо. Любовь, что началась идеально, длилась слишком неровно и криво, а к завершению истории вспыхнет ярким пламенем верности. Мой мужчина утверждает, что любит меня и одарит лишь болью... разве ли это не подлинная правда? Умереть ради него – истинность. Но, увы, пока до этого слишком рано.
Через лета мы смирились с нашими положениями. Энтони пришлось уверовать в самого себя и не бросаться на каждого, кто смотрел на меня несколько плотоядно. Наша малышка, усыновленная давеча, полюбила нас. Мне исполнилось далеко за тридцать, пока Энтони незаметно старел изнутри, но не снаружи. Инъекция помогла ему сохранить молодость, но свирепость нутра она не потушила. И каждый вечер, проведенный мною с ним, я сознавал, как страшна моя жизнь и как глупо было возвращаться в то, из чего пытался выскользнуть. Но эти страдания стали моей жизнью. Где боль мешается с уверенностью и счастьем. Молчание месяцев, молчание в променадах и застольях. Анна росла, не видя, как я увядаю с каждым днем, но живу ради общего блага. Переехав жить в дом уединенный, вдали от города, но в самой Англии, чувство родства с землей меня наполняло светом. Словно безымянные песни из окон стали мне понятны даже без слов, словно небо было тем, что ранее нависало над людьми и ласкало их макушки голов. Все было так, как и должно было быть. Уродливо красиво, крепко и уверенно разбито-вылеченно. Противоречивая любовь, не так ли, мой читатель? Разбуди себя, мой друг, когда захочешь узреть в любви идиллию. Ведь, постигнув раскаянье, боль и слезы, ты обретешь все то, чего так хотел достичь – истины любви. Истину счастья. Что же это? Что я усвоил из этой монотонной истории?
Смерть – лишь выход из положения. Лишь наивный и простой, постыдный выход. Нужно жить, бороться ради себя и других. И, лишь на грани ошибки, на краю пропасти тебя спасет тот, кто тебе был неинтересен годами. Ты мог проходить мимо него, утверждать, что этот человек отнюдь иной. Несбыточный сон, в котором звучат колокола, но ты их не услышишь. Ведь ты уже за пределами сказочных снов, в них лишь напряжение и тревога. И лишь познав другую душу, узнав красоту чужого горя, ты окунешься в подлинное блаженство. Ты увидишь то, как похож на тебя тот, кто был рядом годами.
Тони.
— Тони.
— Да?
— Бессмертие тебе к лицу.
Спасибо всем, кто был со мной. Эта история провела меня через года к вам, мои читатели. За это время я обрела много несчастия и горя, чтобы прийти к своей собственной свадьбе и счастливой жизни. Я благодарю вас за то, что вы помнили обо мне и ждали последней главы романа. Помните, что я всегда остаюсь вам верна и лишь хочу завершить некую историю о любви этого пэйринга, так как сильно потеряла веру в их отношения после всех происшествий в Финале. Будьте счастливы и разберите концовку так, как вам будет угодно. Для кого-то она покажется сжатой и несчастной, для кого-то она даст веру в себя и понимание того, что боль - показатель вашего существования. Живите, любите, будьте ближе друг к другу.