Час на жизнь

Утро пятницы встретило меня тяжестью в затылке и противным гулом в висках. Всю ночь я просидела за конспектами, пытаясь вбить в голову фармакологию, протоколы и дозировки.

Кофе помогал ровно до трёх ночи. Теперь, когда я шла по коридору больницы, мир вокруг казался слегка размытым. Голова кружилась, и я несколько раз ловила себя на том, что придерживаюсь за стену.

Перед глазами стояла цель: Бэзил Ли. Я решила прийти к нему во время стандартного обхода и как будто бы случайно затронуть личные темы.

Я подошла к лифту, нажала кнопку вызова. Двери открылись, и я шагнула внутрь, собираясь нажать на кнопку «четыре». И тут я заметила его.

Он стоял в углу кабины, прислонившись спиной к стене. В своей неизменной кепке, с руками в карманах больничных брюк. Увидев меня, он молча улыбнулся уголками губ. Спокойно и почти дружелюбно.

— Привет, — выдохнула я.
Он кивнул. Не сказал ни слова.

Лифт тронулся, медленно пополз вверх. Я должна держать его в поле зрения… Должна. Я смотрела на панель с кнопками, но краем глаза всё время следила за ним. За его позой, за выражением лица, за руками. Кто ты сейчас? Алан или... другой?

Тишина давила. Гул лифта, гул в моей голове, и это молчание, которое с каждой секундой становилось всё напряжённее.

Один этаж. Второй...
Я вдруг поняла, что не могу здесь оставаться. Что-то было не так. В его позе не было ничего необычного – он стоял спокойно, расслабленно, молча смотрел прямо перед собой. Ничто не должно было вызывать панику – это обычная ситуация, в обычном лифте, с обычным пациентом. Но сердце подсказывало, что если я прямо сейчас не выйду, произойдёт что-то ужасное. Каждая клеточка тела вопила, умоляла нажать кнопку на панели – любую, лишь бы остановить этот гул в шахте лифа, в голове и в груди.

Я нервно сглотнула, медленно повернулась к панели, чтобы нажать кнопку третьего этажа. Но в тот же миг его рука мягко, почти нежно легла на моё запястье, перехватывая его за секунду до того, как я коснулась кнопок.

— Торопишься? — раздалось над ухом.

И моё сердце провалилось в пятки. Я замерла, затаив дыхание. Страх сковал тело, и я сама не поняла, как вышло так, что оно застыло не в силах хотя бы попытаться сопротивляться.

Я почувствовала, как он оказался ближе, прямо за спиной. Он плавно нажал кнопку аварийной остановки. Лифт дёрнулся и замер. Красный свет аварийного освещения залил кабину тревожным полумраком.

Когда я развернулась, он шагнул ко мне, и я рефлекторно отступила назад, пока не ударилась боком о поручень. Еще один его шаг вперёд, и я оказалась зажатой в углу между дверью и панелью. Его руки упёрлись в поручни по бокам от меня, блокируя любую возможность двинуться. Медленно, почти ласково, он наклонился ближе.

Я тряслась. Всё моё тело била мелкая дрожь, которую я не могла контролировать. Я знала – если закричу, он снова заткнет мне рот, снова ударит затылком о стену.

Он смотрел на меня сверху вниз, и в его взгляде не было злости. Только холодная, спокойная уверенность хищника, который знает, что жертва никуда не денется.

— Мне нужен обезбол, медсестричка, — произнёс он почти шёпотом.

Я смотрела куда-то вниз, на его шею, плечи, на наши ноги — куда угодно, только не в его глаза. Боялась, что если встречусь с ним взглядом, то потеряю остатки самообладания.

Его пальцы коснулись моего подбородка. Мягко, но настойчиво приподняли лицо, заставляя посмотреть на него. Я зажмурилась на секунду, но он ждал, и я открыла глаза.
— Спокойно, — прошептал он с той же пугающей нежностью. — Мы же просто разговариваем, да?
Я судорожно кивнула.
— Алану будет очень больно, если у меня закончится обезбол, — он говорил это тихо, с какой-то притворной жалостью будто сам переживал за него. — Очень... очень... больно.

Его рука скользнула с моего подбородка на плечо и вдруг сжала на нём пальцы до острой боли, которая пронзила всю руку. Я дёрнулась, закусила губу, чтобы не закричать.

— Если ты не принесешь, — продолжил он, не меняя тона, — или если расскажешь кому-то... я сделаю так, что хромать мы с ним будем оба. И тогда никто нас не сможет отличить.

Он смотрел мне в глаза, и я видела, что он не шутит. Он действительно мог это сделать. Мог сделать Алану больно, мог покалечить его так, что никто бы не понял, где заканчивается Алан и начинается Адриан.

Я снова отчаянно кивнула, готовая согласиться на что угодно, лишь бы это закончилось.

Он чуть ослабил хватку, но не отпустил. Всё ещё стоял надо мной, прожигая взглядом. И в этот момент тишину разорвал звук. Мой телефон.

Он завибрировал где-то в кармане халата, и эта трель в замкнутом пространстве лифта прозвучала оглушительно громко. Я замерла. Тело пронзила новая волна ледяного ужаса. Звонок вторгся в этот кошмар и мог разозлить его. Я даже не дёрнулась. Просто смотрела на Адриана расширенными глазами, боясь пошевелиться, боясь его реакции.

Он тоже смотрел на меня. Долго, изучающе, будто решая, что делать с этой внезапной помехой. В красном свете аварийного освещения его глаза казались чёрными, бездонными.

Адриан опустил взгляд туда, откуда доносился звук. Потом снова поднял глаза на меня. И улыбнулся.
— Кто там? — спросил он тихо.
Я не ответила. Не знала.

Адриан не спеша протянул руку. Его пальцы скользнули в карман моего халата, задев бедро. Движение было отвратительно медленным, отвратительно пугающим. Он достал телефон, всё ещё вибрирующий, всё ещё поющий свою дурацкую трель. Посмотрел на экран.

— Мама, — прочитал он вслух, и в его голосе появилась странная, задумчивая нежность. — Как же они тонко чувствуют, да?

Он поднял на меня глаза, всё ещё улыбаясь. Нажал кнопку принятия вызова, поднёс телефон к моему уху. Его пальцы коснулись моей щеки, убирая прядь волос с какой-то чудовищной заботливой нежностью.

— Доченька! — раздался в трубке бодрый мамин голос. — Я звоню сказать, что сегодня папа за тобой заедет. Вечером ливень обещают. Во сколько ты заканчиваешь?

Я смотрела в его глаза. Он смотрел в мои. И в этом взгляде не было ни капли человеческого. Только холодное любопытство.

— Я сегодня задерживаться не буду. Часов в шесть освобожусь.
— А ты чего такая странная? — насторожилась мама. — Голос какой-то...
— Всё хорошо, мам. Просто ночью мало спала, готовилась.

Адриан чуть заметно кивнул, одобряя. Его вторая рука всё ещё лежала на поручне, зажимая меня в углу. Достаточно, чтобы напоминать: я здесь, я контролирую каждое твоё слово.

— Ну ладно, не перетруждайся там сильно, — мама вздохнула. — Папа подъедет к шести. Ну давай, пока.
— Хорошо. Пока.

Адриан убрал телефон, нажал отбой и спрятал его обратно в карман моего халата.
— Умница. Всё правильно, маму нельзя расстраивать.

Его пальцы снова коснулись моего подбородка, чуть приподнимая.
— Обезбол. До конца понедельника, — напомнил он. — Положишь под кровать в палате Алана. И никто не должен знать. Алан – тоже.
Я сглотнула, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Кивнула ещё раз.

Он улыбнулся. Медленно, удовлетворённо. И так же плавно, как появился, отступил на шаг. Нажал кнопку снятия аварийной остановки. Лифт дёрнулся и снова пополз вверх.

Я стояла, вжавшись в стену, боясь пошевелиться. Он отошёл в свой угол, сунул руки в карманы, надел обратно маску безразличия. И когда двери лифта открылись на четвёртом этаже, я вылетела оттуда как ошпаренная, не оборачиваясь.

Только в коридоре, в безопасности, я позволила себе выдохнуть. Прислонилась к стене, чувствуя, как дрожат ноги, как болит плечо, как сердце всё ещё колотится в бешеном ритме. В ушах звучал его шёпот: «Алану будет очень… очень… больно».

Нужно было прийти в себя. Нужно было сделать вид, что ничего не случилось. Что это был просто обычный день, обычный лифт, обычный пациент.

Я глубоко вздохнула и направилась к сестринской. Нужно заварить себе чай, остыть, отдохнуть и подумать, что теперь делать. Разговор с Бэзилом я решила перенести на вечерний обход. А воровство обезбола – на понедельник, чтобы продумать, как это сделать. Адриан сказал – если кто узнает, я пожалею. Но если я сделаю так, как он просит, и об этом узнает Итан, я могу пожалеть ещё сильнее.

Когда я зашла в сестринскую, сначала не поверила своим глазам. Лора и Алексис сидели за столом. Перед каждой высилась гора карандашей — десятки, если не сотни простых карандашей, которые обычно лежат в стаканчике у офис-менеджера. И они их точили. Сосредоточенно, с азартом, как будто от этого зависела их жизнь. Стружка летела во все стороны, устилая стол и пол.

— Что… Что вы делаете?
Алексис подняла голову, мельком глянула на меня и снова уткнулась в своё занятие:
— Точим.
Лора даже не обернулась. Только кивнула на груду карандашей перед собой. Я смотрела на эту гору, на точилки в их руках, на летящую стружку, и до меня дошло. Только один человек во всей больнице мог заставить двух медсестёр отложить свои дела в сторону и заниматься такой бессмыслицей.

— Он дал вам задание?
— Ага, — Алексис ловко крутанула очередной карандаш. — Сказал, кто быстрее справится, та сегодня идёт домой пораньше.
Лора нервно сдула с лица упавшую прядь волос, продолжая яростно точить карандаш из своей кучи.
— Мы закончили свои задачи, и он решил, что нужно хоть чем-то нас занять.
— И вы ограбили кабинет офис-менеджера? А почему меня не позвали?

Алексис наконец подняла голову и посмотрела на меня с лёгкой усмешкой:
— Извини, Эдит. На войне все средства хороши. Одна конкурентка — лучше, чем две.

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается странная смесь эмоций. Меня не взяли в команду, не позвали соревноваться, не дали шанс уйти домой пораньше. Но рядом с этой обидой жило что-то ещё. Облегчение от того, что в этой больнице ещё есть место, куда можно прийти и увидеть эту дурацкую, смешную, обычную жизнь. Что есть люди, которые напоминают о главном: всё в порядке, сегодня обычный день. Будто среди всех этих палат, всех этих пациентов нет того, кто может прижать в лифте и угрожать в лицо. Будто нет в этой больнице глаз страшнее, чем сама темнота. Будто здесь совершенно безопасно.

Я тряхнула головой, отгоняя мысли, и села за свой стол. Я сидела и смотрела, как они крутят точилки, как стружка летит на пол, как растут горы острых карандашей. И понемногу отпускало.

— Я выиграла! — вдруг закричала Алексис, отбрасывая последний карандаш.
Она вскочила, подхватила свою стопку и вылетела из сестринской, даже не взглянув на нас. Лора только отчаянно бросила на стол точилку. Похоже, только сейчас к ней пришло осознание, что она впустую потратила кучу времени.

Не могу сказать, что после такого зрелища мне стало легче. Перед глазами всё еще стояли красные блики аварийного освещения, плечо всё ещё ныло от боли, а в горле всё ещё стоял ком.

Работа есть работа. Бэзил Ли ждал меня в своей палате. И когда я шла по коридору, несколько раз мне мерещились медные волосы. Работать с Аланом становилось всё страшнее — его вторая личность так хорошо научилась примерять на себя его шкуру, что теперь было неясно, перед тобой обычная овечка или волк в её шубке.

Я взяла карту, телефон, глубоко вздохнула и направилась к Бэзилу. В голове крутились мысли. Я снова и снова представляла, как кладу под кровать пачку обезболивающих ампул, как потом горят руки от осознания своего преступления, как горят щёки от стыда.

Мозг понимал — что-то я делаю не так, думаю не так, рассуждаю не так. Я просто практикантка. Я просто должна делать свою работу. А если не знаю, что делать — обратиться к руководителю. Мозг всё понимал… Но сердце верещало от страха. Сердце колотилось как маленький трусливый кролик, которого поймали в амбаре, чтобы пустить шкурку на новые варежки. «Если кто узнает – Алану будет очень больно».

Я постучала и вошла в палату. Бэзил сидел на кровати, скрестив ноги, и методично протирал спинку стула антисептической салфеткой. Увидев меня, он замер на секунду, потом продолжил своё занятие.

— Доброе утро, Бэзил. Как ты сегодня?
Он покосился на меня, проверяя, не испачкала ли я порог, и только потом ответил:
— Нормально. Бахилы и перчатки справа.

Я оглянулась, послушно надела на тапочки бахилы, на руки – перчатки. Я не стала садиться на стул, чтобы не пачкать его своим «грязным» медицинским халатом.

Достала телефон, незаметно нажала запись видео и взяла в руки экраном к себе. Бэзил не обратил внимания — он был слишком занят обработкой рук очередной салфеткой.

— Как ты спал?
— Спал.
— Аппетит?
— Ел.
Односложные ответы, как всегда. Бэзил не любил разговаривать, особенно с теми, кто мог быть источником микробов. Я решила зайти с другой стороны.

— Я слышала, ты сегодня не ходил на завтрак. Снова… затянул с уборкой?
Он замер. Рука с салфеткой остановилась на полпути. Он вдруг посмотрел на меня слегка безумным взглядом и сильно нахмурился, от чего все морщины на его лбу будто стали глубже.
— Почему ты не завязала волосы? – спросил он грубо.
— Извини, — тут же сказала я и стянула волосы в хвост.

Проверка провалилась. Я надеялась, что сегодня он этого не заметит. Ведь он не заметил, что на моём лице нет медицинской маски, о которой он всегда просил.

— Бэзил, я прям восхищаюсь твоим трудолюбием, — я улыбнулась самой безобидной улыбкой из своего арсенала, наблюдая за его попыткой отмыть стул до блеска. — Твой бывший работодатель, наверное, локти кусает от того, что потерял такого работника.

Он завис. Рука с салфеткой так и замерла на спинке стула. Взгляд его ушёл куда-то внутрь, в несуществующую точку на стене. Кажется, нащупала…

— Да… наверное.
Голос его прозвучал глухо, будто из глубокого колодца. Я молчала, боясь спугнуть эту хрупкую ниточку. Салфетка в его руках начала медленно рваться — он сам не заметил, с какой силой сжал её в руках.

— А кем ты там работал? — спросила я как можно безобиднее, будто не заметила, как поменялось его лицо. — Наверное, на ответственной должности, раз так к чистоте привык.
Он дёрнул плечом.
— Работал. На линии.
— На какой линии?

Пауза. Длинная, тягучая. Я уже думала, что он не ответит, но он вдруг заговорил:
— На заводе.
— Звучит серьёзно, — осторожно сказала я. — Там, наверное, каждый шаг важен?
Он кивнул.
— Очень важен.
— А что изготавливал твой завод?

Он молчал так долго, что я начала привыкать к тишине. Пальцы его машинально комкали остатки салфетки, превращая её в мокрый комок.

— Еду готовили, — сказал он наконец. — Для кондитерских. Быстрые обеды, завтраки... Всё, что офисный планктон в ларьках берёт.
— Ответственная работа, — повторила я. — Там же контроль качества должен быть строгий.
— Должен быть, — эхом отозвался он.
— А что, не был?

Он резко поднял на меня глаза. В них мелькнуло что-то. То ли страх, то ли злость. И тут же погасло. Он снова уставился в стену. Руки его дрожали.

— Иногда люди устают, — сказал он тихо. — Машины ломаются. Контроль слабеет.
— А ты? Ты уставал?
Тишина. Такая густая, что я слышала, как стучит моё собственное сердце.
— Уставал, — прошептал он.

И вдруг его руки задвигались быстрее. Гораздо быстрее. Он схватил новую салфетку и начал яростно тереть спинку стула — то же самое место, которое уже обрабатывал несколько минут назад.

— Бэзил? — осторожно позвала я.
Он не слышал. Схватил ещё одну салфетку, потом ещё — начал тереть подлокотники, сиденье, ножки. Движения становились всё более хаотичными, безумными.

— Всё грязное, — бормотал он. — Всё, всё, всё...
— Бэзил, остановись. Всё чисто, ты уже протёр сто раз.

Но он уже не слышал меня. Вскочил с кровати, подбежал к стене и начал тереть её — прямо голыми руками, без салфеток. Потом схватился за своё лицо и принялся тереть щёки, лоб, подбородок, оставляя красные полосы.

— Перестань! — я шагнула к нему, но он отшатнулся.
— Не подходи! Ты грязная! Вся грязная! Твои волосы, твоя одежда, твои руки! — он с ужасом смотрел на мои перчатки. — Ты всё принесла сюда!
— Ты что? Посмотри на меня. Я в перчатках, в бахилах. Я чистая.

Он начал тереть руки с такой силой, что кожа покраснела. Потом схватился за шею, за уши, полез пальцами в глаза, будто пытаясь выскрести оттуда что-то невидимое.

— Всё, прекрати! — я схватила его за запястья, но он вырвался с неожиданной силой.
— Не трогай! — закричал он. — Ты не понимаешь! Оно везде! На мне, во мне, внутри! Я не могу это остановить!

Он снова полез в глаза, и я в ужасе увидела, как белки наливаются кровью.
— Что произошло, Бэзил? — спросила я, стараясь, сдерживать нарастающую панику. — Что случилось тогда, на заводе?

Его руки застыли в воздухе. Он смотрел на меня, и в этом взгляде было столько боли, что у меня сердце разрывалось. Я шагнула ближе.

— Что бы там ни было, не бойся. Расскажи мне.
Он замер. Дрожь пробежала по его телу.
— Они умерли, — выдохнул он. — Из-за меня.

Он закрыл глаза, и из-под век покатились слёзы, смешиваясь с краснотой от трения, стекая по щекам. Я забыла, как дышать, но крепче сжала телефон, не понимая, что делать – снимать до конца или выключить.

— Кто?... Кто умер, Бэзил?
— Люди. Пять человек. Я убил их.
Я затаила дыхание.
— Я… Я уснул. А когда проснулся, подумал, что всё нормально, но... Индикаторы горели. И я просто их выключил.
Он говорил, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он вытаскивал их из себя вместе с кусками души.

— Потом новости. Отравления. Смерти. Я сразу понял. Знал каждую минуту с тех пор.
Он замолчал, и я подумала — всё. Сейчас он выдохнет, успокоится. Но нет.
— Надо почистить, — вдруг забормотал он, озираясь по сторонам. — Надо, чтобы было чисто. Надо, чтобы никто больше...

Он рванул к стене и снова принялся тереть её, схватив с тумбочки упаковку влажных салфеток. Он выдирал их одну за другой, кидал использованные на пол, тёр, тёр, тёр, не останавливаясь.

— Бэзил...
— Всё грязное! Всё! — кричал он, размазывая салфетки по стене. — Надо чисто! Надо!

Я смотрела на него и вдруг поняла. Всё сложилось в одну страшную картину.
Он не просто боялся микробов. Он пытался отмыть свою вину. Каждый раз, когда он тёр руки, стул, стены — он пытался стереть тот день. Пытался сделать мир настолько чистым, чтобы в нём больше никогда никто не отравился. Чтобы никто не умер из-за его невнимательности. А ещё — чтобы никто не догадался. Чтобы следы той грязи, которая убила пять человек, исчезли навсегда.

Я вспомнила те новости. Два года назад. «Массовое отравление продукцией местного пищевого комбината». Тогда говорили о нарушении санитарных норм, о халатности, о том, что виновных ищут. Завод закрыли, людей уволили, но так никого и не посадили. Семьи погибших судились с компанией, но дело так и не закрыли. А Бэзил всё это время молчал и мыл руки. И мыл. И мыл. И мыл.

Он продолжал тереть подоконник, и я поняла, что если сейчас уйду, он может сделать себе ещё больнее. Может содрать кожу до крови. Может добраться до глаз.

Я глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в голосе.
— Бэзил, посмотри на меня.
Он не реагировал. Тёр, тёр, тёр.
— Послушай. Ты прав. Надо, чтобы было чисто. Давай сделаем это вместе. Но сначала... сначала нужно понять, что уже чистое, а что ещё нет.

Он замер на секунду. Повернул голову. В глазах появилась какая-то заинтересованность и любопытство.

— Ты видишь эту стену? — я показала на ту, которую он уже тёр. — Она чистая. Ты сделал её чистой. А теперь посмотри на свои руки.
Он опустил взгляд. Руки были красными, мокрыми, кое-где содранными.
— Им нужна другая салфетка, — сказала я спокойно. — Не та, которой ты тёр стену. Новая. Чистая.
Он закивал, быстро, судорожно, и схватил новую упаковку. Вытащил салфетку и замер, глядя на неё, будто забыл, зачем она. Но тут же начал тереть пальцы. Спокойнее, чем прежде.

— Хорошо, — сказала я. — А теперь посмотри на подоконник. Он чистый?
Бэзил повернул голову, долго всматривался. Потом кивнул.
— Ты уверен?
— Да, — прошептал он. — Чистый.
— А батарея?
Он посмотрел на батарею.
— Ещё нет, — сказал он честно.
— Хорошо, — кивнула я. — Значит, ты знаешь, что ещё делать. Но не сейчас. Сейчас нужно, чтобы руки отдохнули. Если ты сотрёшь их в кровь, они станут грязными. Понимаешь?
Он снова кивнул.

— Давай сядем, — предложила я. — И просто посидим пару минут. А потом я уйду, и ты сможешь спокойно домыть батарею. Договорились?
Он посмотрел на меня с недоверием, но потом медленно опустился на кровать. Я села на стул — тот самый, который он протирал целую вечность назад.

Тишина. Только его дыхание — всё ещё частое, но уже не такое рваное.

— Бэзил, — сказала я тихо. — То, что ты рассказал... это останется между нами. Всё хорошо. Ты не один.
Он поднял на меня глаза. В них стояли слёзы.
— Спасибо, — прошептал он.

Пять человек. Пять жизней. И человек, который с тех пор не может остановиться, потому что надеется отмыться от того, что не смывается.

Когда я вышла в коридор, меня трясло. То ли от этого жуткого зрелища, как Бэзил чуть не вырвал себе глаза и не счесал до крови руки, то ли этот этой жуткой правды. Пять человек…

Я позвала санитаров, попросила их дать Бэзилу успокоительные и достала телефон. На экране застыл последний кадр — размазанная фигура Бэзила, его руки, его безумные глаза. Я нажала «поделиться» и выбрала единственного человека, которому могла доверить это.
Итан.

Без объяснений. Просто файл с видео. Он поймёт. Он знает, что с этим делать, потому что я – не знаю. Я понятия не имею, как теперь с этим жить. У меня нет ни малейшего представления, как помочь Бэзилу «очиститься».

Он прочитал почти сразу. Сердце пропустило удар. Я ждала какой-то реакции, какого-то ответа, но его не последовало.с

Тогда я снова вернулась в сестринскую. На столе уже не было карандашей, на полу – не было опилок, за компьютерами — не было никого. Кажется, единственное живое, что осталось в этом кабинете — капли дождя, стекающие по стеклу. Погода обещала быть солнечной… Но вот за окном снова бушует ветер, гремит гром, и небосвод разрезает острое лезвие молнии.

В сестринской темно. На душе тихо. Чем громче гром, тем меньше слышно шум в голове. Тем тише там вопят голоса. Тем тише бьётся сердце.

Я опустилась на стул и уставилась в окно.
«Ему будет очень больно»
«Пять человек»
«Маму нельзя расстраивать»
«Я убил их»

Дождь всё лил за окном, заливая асфальт, смывая пыль, делая мир чистым. А я сидела в сестринской и чувствовала, как внутри меня этот дождь ничего не смывает. Только размазывает грязь, делая её ещё более липкой, ещё более невыносимой.

Дождь хлестал по стеклу, и мне казалось, что вода стекает с моей макушки по щекам, по коже, заливает пол под ногами, заливает комнату до потолка. И я тону.

Я вышла из сестринской, когда до конца смены оставалось совсем ничего. И когда наконец получилось хоть немного очистить голову от мыслей. Коридор был пуст, только лампы гудели под потолком, выхватывая из темноты пятна жёлтого света. Воздух был тяжёлым, будто сама больница никак не могла выдохнуть после тяжелой недели.

Мне нужно было сдать карты в регистратуру. Простая задача. Я делала это сотни раз. Но сегодня каждый шаг давался с трудом. Голова кружилась, а перед глазами всё ещё стояло лицо Бэзила — его безумные глаза, его руки, сдирающие кожу.

Я пошла по длинному коридору, ведущему к регистратуре. Здесь было темнее, чем в основном отделении – по бокам от меня только двери в процедурные, в приёмные, в кабинеты, несколько ламп перегорели. Шаги гулко отдавались от стен, и мне казалось, что кто-то идёт следом. Я обернулась.

Никого. Только тени, пляшущие на стенах от моего собственного движения.

Я ускорила шаг. Прошла мимо закрытой двери ординаторской, мимо поста медсестры, где никого не было. Коридор тянулся бесконечно, и каждый шаг отдавался эхом, будто за мной кто-то повторял мои движения.

Я обернулась снова.
На этот раз мне показалось, что в самом конце коридора, у поворота, мелькнула тень. Тонкая, высокая, почти невесомая. Я замерла, вглядываясь в темноту. Ничего. Только голые стены и тусклый свет.
— Просто пора отдохнуть… Просто тяжёлый день, — прошептала я себе и пошла дальше.
Но через несколько шагов обернулась опять. И снова — тень. Она была ближе. Или мне казалось?

Я почти побежала. Коридор закончился, и я вынырнула в холл у регистратуры. Здесь было светлее, и я выдохнула с облегчением.

За стойкой сидела пожилая женщина в очках. Когда я положила карты на стойку, она кивнула, пробормотала что-то и уткнулась в монитор. Уходить я не спешила. Чем ближе был конец смены, тем дольше требовалась передышка между каждым моим действием.

Я зависла у стойки, мысленно прокладывая себе дальнейший маршрут, как вдруг услышала несколько знакомых голосов. Я обернулась.

Один из этих голосов прямо сейчас разговаривал с кем-то по телефону и, казалось, не замечал ничего вокруг. Впервые за весь день я видела его. Его высокий силуэт, его руку, опущенную в карман брюк под медицинским халатом, его белоснежные кроссовки, которые он с какой-то особой маниакальностью вечно натирал до блеска.

Рядом, у другого окна, стояли Лора и Алексис. Как и Гарсиа, они смотрели на улицу, на капли дождя, стекающие по стеклу. Алексис была в верхней одежде, с сумкой через плечо — видимо, уже собралась уходить. Не раздумывая, я пошла к ним.

Почему-то каждый раз, когда я видела этих «длинноногих блондинок», мне становилось легче. Об этом говорили все, кому не лень, но каждое слово – истина: общее дело, как и общее горе, сближают. И пусть прошло всего две недели, и пусть за это время произошло больше ужасов, чем за всю историю моей практики, выжить в буре гораздо проще, когда ты – тощая берёзка посреди леса, чем когда ты многолетний дуб посреди пустого поля.

— Почему ты до сих пор здесь? — спросила я у Алексис. — Тебя же Итан отпустил давным-давно.
— Да я как обычно, — усмехнулась она. — С тем потрещала, с этим потрещала… Никак не вырвусь.
Лора вздохнула, глядя в окно.
— И как ты пойдёшь под таким ливнем? Там прямо всемирный потоп.
— А, не переживай. Кое-кто вызвался помочь. Меня Декстер подвезёт.
Я удивилась. Лора тоже подняла брови.

— Декстер? — переспросила я, и то же самое прозвучало от кого-то за моей спиной в один голос со мной.
Итан закончил разговор и ещё даже не успел убрать телефон — так его заинтересовало имя парня, которого он, кажется, мечтал задушить своими же руками.

— Я правильно понял, что он собирается втихаря слинять с работы, чтобы подвезти тебя? – спросил он, улыбаясь.
Алексис усмехнулась, ничуть не смутившись.
— А я правильно поняла, что Вы теперь хотите об этом настучать его руководителю?
Итан изобразил самое невинное выражение лица, какое только мог.
— Я?! Не-е-ет. Конечно, нет.

Но улыбка на его лице и черти, бегающие в глазах, говорили всё за него. Он настучит. Обязательно настучит.

Алексис сначала хихикнула, не поверив ему, но потом притворно вздохнула.
— Хорошо. А то я бы себя не простила, если бы из-за меня у него были проблемы.
Они оба терпеть не могли Декстера, и эта маленькая игра явно поднимала им настроение.

— Надеюсь, хоть на следующей неделе солнце будет, — вздохнула Лора, возвращая разговор в депрессивное русло. — А то мне уже неловко дядю постоянно просить приезжать за мной. Я сегодня даже зонт не взяла.
— Я тоже… — грустно поддержала я.

Услышав это, дождь будто сильнее разозлился, ветер швырнул его прямо в окно, громко затарабанив по стеклу.

— Хорошо, когда есть кого попросить о помощи, да? — вдруг произнёс Итан.
Мне даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кому это было адресовано. Девочки молча кивнули, а я посмотрела на него, чтобы увидеть этот бесстыжий самодовольный взгляд.

Конечно, он смотрел на меня. Так самоуверенно и надменно, что захотелось влепить ему пощёчину. Он издевался. В его глазах был нескрываемый намёк и жажда отказать мне, как только я открою рот, чтобы попросить его о помощи. Абсолютно неприкрытое желание унизить меня, наказать за то, что я сделала в прошлый раз.

— Не знаю. Наверное, — ответила я строго, глядя ему прямо в глаза. Давая понять, что не дам ему такой возможности. Что теперь обращусь к нему за подобным только при угрозе жизни.
Итан кивнул и чуть заметно усмехнулся, принимая мой вызов.

— Ладно, — Алексис поправила сумку. — Пойду я. Всем хороших выходных.
— И тебе, — сказали мы с Лорой в один голос.

Алексис уже сделала несколько шагов к выходу, когда Итан вдруг сказал:
— Постой.
Она обернулась, совсем не ожидая никакого подвоха. Но я знала — он был. Я поняла это по его хитрому оскалу, появившемуся на лице за секунду до того, как он отвернулся от нас и посмотрел на Алексис.

— Скажи-ка, — протянул он, — что для Декстера страшнее: получить выговор от начальника за прогул или потерять возможность увидеться с тобой?
Алексис округлила глаза. До неё дошло мгновенно.
— Не-е-ет… — завопила она. — Итан, ну пожалуйста…

Он посмотрел на наручные часы.
— Раздевайся, — сказал он, и, заметив, как Лора дёрнулась, добавил: — В смысле, переодевайся в рабочее. Я передумал. У тебя ещё час смены. Скажешь ухажёру, что я тебя не отпустил.
— И для чего я гору карандашей переточила?! — возмутилась Алексис.
Итан безобидно пожал плечами.
— А я откуда знаю? Кто вас вообще на это надоумил?

Алексис грустно вздохнула, посмотрела на потолок, на дверь, на свои ботинки. Потом вдруг рванула с места. Туфли застучали по полу, она побежала к выходу, не оглядываясь.

— Стоять! — крикнул Итан ей вслед. — Я вычту из твоей зарплаты!
— Нам не платят зарплату, — спокойно сказала я.
— Чёрт! — ругнулся он, вспомнив.

И вдруг его лицо изменилось. Брови поползли вверх, глаза расширились, и в них загорелся тот самый огонёк, по которому мы с девочками успели соскучиться за эту долгую депрессивную неделю.

— Точно… — протянул он. — Мы с вами напишем какую-нибудь статью для публикации в журнале. Я скажу руководству, что мои практикантки — молодые гении и попрошу назначить вам какую-нибудь минимальную оплату.
Он говорил всё быстрее, жестикулируя, будто уже видел, как план воплощается в жизнь.

— А когда вам начнут платить, — он указал на нас пальцем, — я смогу вас штрафовать! Гениально же? Гениально!
Он замер, ожидая нашей реакции. Лора смотрела на него с открытым ртом, а я чувствовала, как у меня глаза лезут на лоб. Ненормальный…

— Гениально, — повторил он строже и требовательно посмотрел на нас. — Аплодисменты.
Лора неловко захлопала первой. Я повторила за ней, сдерживая в себе желание рассмеяться и расплакаться одновременно. Итан театрально поклонился, поправил халат и, довольно напевая что-то себе под нос, ушёл.

Мы с Лорой переглянулись. Уже через минуту она поплелась в раздевалку, а я осталась одна. Только я и тот самый тёмный коридор.

Кто-то из пациентов когда-то сказал мне: у страха нет глаз, он слеп. У страха сотни рук, тысячи пальцев, норовящих забраться под одежду, под кожу, под веки, под череп. У страха нет ни единой ноги — он передвигается по стенам, растворяется в воздухе, чтобы им дышали. У страха холодная кровь, она не течёт по его венам, а стоит в жилах и гниёт, издавая такой мерзкий запах, что тяжело вдохнуть. У страха нет смысла жизни, он существует, чтобы поглощать и размножаться, он поедает всё, что видит на своём пути, и растёт, если его подкармливать.

Но я так не считала. У моего страха были глаза. Они были карего цвета, они смотрели на меня из тёмных углов каждый раз, когда я оставалась одна. У моего страха был даже свой голос, даже своё имя. Мой страх знал, где я буду через час, во сколько приду навестить его. Он знал, за какие ниточки дёргать…

Я долго вглядывалась вглубь коридора и всё же шагнула в темноту. И сразу почувствовала, как воздух стал гуще, как тени сомкнулись за моей спиной. Я шла быстро, почти бегом, стараясь не оглядываться. Но, как оказалось, самое страшное спряталось не за спиной, а ждало впереди, чтобы столкнуться со мной лицом к лицу.

В конце коридора стоял силуэт. Невысокий, тонкий, с длинными тёмными волосами, которые доставали до самой поясницы. Силуэт стоял неподвижно, будто врос в пол. Я замерла, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом. Её рука сжимала что-то тонкое — трость. Она вращала её в пальцах, водила наконечником по стенам, по потолку, и от этого звука — сухого, металлического скрежета — у меня сводило зубы.

— Анита?
Силуэт не ответил. Не шелохнулся. Я не видела лица — только тёмные очертания. Она стояла как статуя, даже не дышала. Я сделала шаг вперёд. Она не двинулась. Ещё шаг. Тишина.
— Анита, ты в порядке? — спросила я, подходя ближе.

Она замерла. Её глаза были чёрными в этом полумраке, и я не могла понять, есть ли в них что-то живое.

Я остановилась. Она медленно, очень медленно, наклонила голову. Волосы упали на лицо, скрывая его половину. Только тень улыбки мелькнула в уголках губ.

Она не моргала. Её глаза — расширенные, безумные — рассматривали моё лицо, будто искали что-то. Трость в её руке раскачивалась, наконечник чертил невидимые узоры на полу.

— Он сказал, — прошептала она, и голос её был пугающе ласков, — у тебя глаза красивые.

У меня внутри всё оборвалось. Я вспомнила. Вспомнила тот разговор в столовой. Тот день, когда впервые встретилась с Адрианом. Он говорил, что она ревнива, что если ей покажется, что у кого-то более красивые черты лица, более красивые волосы или одежда – она заберет это. Он говорил, что и сам не до конца знает, на что она способна. Говорил, что мои глаза действительно красивы… Говорил, что мне не поздоровится, если Аните тоже так покажется.

Её взгляд был пустым и одновременно жутко сосредоточенным. Она рассматривала меня, как экспонат. Как вещь, которую хотела присвоить или уничтожить.

— Анита, послушай…
Она вдруг подошла ближе, волоча трость по полу — противный скрежет металла о кафель разнёсся по коридору. Прищурившись, она уставилась на меня как на драгоценный камень, который выглядел как уголёк, и она всё никак не могла понять, за что люди платят миллионы.

— И чего в них такого?... — задумчиво протянула она.
И тогда я мысленно поблагодарила электриков, которые уже второй месяц не могут починить лампу в этом коридоре. Поблагодарила архитекторов этого здания за то, что в этом коридоре нет ни одного окна. Быть может, будь тут хоть немного больше света, она бы что-то рассмотрела.

Она вдруг приставила трость к моей груди. Холодный металлический набалдашник упёрся в ключицу. Она наклонила голову на бок, и волосы снова накрыли половину её лица.

— На, — бросила она. — Он сказал, она ему больше не пригодится.
Я посмотрела на трость. Та самая, которую Адриан носил раньше. Та, которую я когда-то забрала из его палаты. Он передавал её через Аниту. Напоминал о себе. О своей силе. О нашем уговоре. Напомнил о том, что я должна избавить его от хромоты.
— Возьми, — приказала Анита, и голос её стал жёстче. — Он сказал, ты поймёшь.
Я взяла трость, и она отступила на шаг, а её лицо снова исчезло в тени.

— Ты тоже веришь ему? — спросила она, продолжая отступать в темноту. — Когда он говорит, что сделает Алану больно? Веришь, что он сможет?

Я почувствовала это. Почувствовала страх, сковавший легкие, но так и не смогла понять, был ли это страх за собственную жизнь, за Алана или за Аниту, которая, видимо, тоже начинает догадываться, в какую игру её затянуло. Я молча кивнула в ответ на её вопрос.

— Вот и я верю, — сказала она. — Поэтому мы с тобой здесь. Поэтому мы делаем то, что он говорит.

Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Её шаги стихали в темноте, пока не исчезли совсем.

Я чувствовала безысходность. Она накрывала меня, как тень в коридоре — липкая, тяжёлая, невыносимая. Я не могла победить Адриана. Не могла защитить Алана. Не могла спасти Аниту. Я могла только делать то, что он говорит. Или смотреть, как он разрушает всё вокруг.

Я осталась одна, сжимая в руке трость. Металл был холодным, тяжёлым, источающим запах опасности, напоминающим о том, что я должна сделать. Я вспомнила взгляд Адриана в лифте. Его пальцы на моём подбородке. Его шёпот: «До конца понедельника».