Час на жизнь

У каждого однажды наступает момент, когда ломаются шаблоны. Когда в один прекрасный день, глядя в окно, понимаешь, что всё, что ты знал раньше, было ложью. Вёе, чему тебя учили, о чём предупреждали, всё, чего ты ожидал – большой карточный домик, который ломается, как только впускаешь в дом лёгкий сквозняк реальности.

В школе нам говорят: «Пойдёте дальше учиться – с вами никто не будет церемониться. Будете каждый сам за себя. Это очень тяжело, когда приходится полагаться только на себя». А потом ты поступаешь в институт, и понимаешь, что это лучшее время в твоей жизни. Но в институте тоже находятся те, кто предупреждает о будущем: «Пойдёте работать, будет проще. Никакой домашки, никаких экзаменов, полный контроль над своей жизнью. Вот тогда и покажете свой характер». А потом ты идешь работать и думаешь: где я вообще? Где вся та идеальная система, к которой меня готовили столько лет? Где все эти правила, что я зубрил, где все эти рамки, где все эти клетки?

И ты вырываешься на волю, как птица, которую всю жизнь учили разговаривать, но так и не научили летать. Бегаешь на своих коротких лапках по горячему асфальту, завистливо глядя на журавлей в небе, и всё не можешь понять: то ли у них крылья какие-то другие, то ли кто-то другой учил их летать, то ли это я такой поломанный.

Иногда мне кажется, что институт — это какая-то параллельная вселенная. Там, в лекционных залах, нам рассказывали о рецепторах, метаболизме, путях введения препаратов. Мы зубрим дозировки, механизмы действия, противопоказания. Сдаём тесты, пишнм курсовые, решаем задачи. Всё было так... правильно. Так стерильно.

Никто не предупредил, что однажды я буду сидеть в сестринской и лихорадочно искать в базе данных обезболивающее, которое нужно украсть. Не для пациента, а для человека, который существует только в его голове. Для голоса, который научился управлять чужим телом и теперь требует свою цену за то, чтобы не покалечить. В университете не учат таким раскладам.

Я смотрю на таблицу на экране. Цифры, названия, дозировки. Для Адриана это просто средство. Способ перестать хромать, чтобы идеально притворяться Аланом. А для меня это — преступление. Кража. Нарушение всех правил, всех клятв, всего, чему меня учили.

Я боюсь. Я боюсь так, что по утрам подташнивает. Боюсь выходить в коридор, боюсь заходить в лифт, боюсь смотреть на Алана и гадать, кто сейчас смотрит на меня его глазами.

В институте нам не рассказывали, что страх может быть таким липким, таким всепроникающим. Что он может поселиться под кожей и жить там, пульсируя в такт сердцу.

Я закрываю таблицу с обезболивающими. Потом открываю снова. Понедельник. Адриан дал время до конца этого дня. У меня есть ещё восемь часов, чтобы придумать, как не сломаться. Как не предать всё, во что я верю.

Я перебирала таблицу уже час, пытаясь понять, сколько нужно, чтобы не нарваться на неприятности, но было достаточно, чтобы Адриан был доволен.

И рядом с этой таблицей, на краю стола, лежал другой документ. Белый лист, на котором — всего несколько строчек текста. «Прошу перевести меня под руководство другого специалиста в связи с личными обстоятельствами».

Личные обстоятельства… Это ведь можно так назвать?

Я писала его вчера, переписывала несколько раз, сжимала в кулаке, комкала, разглаживала снова. Потому что не могла подобрать слова. Не могла объяснить, почему я должна уйти.

Я смотрела на эти два документа — таблица с обезболивающими и заявление — и чувствовала, что они тянут меня в разные стороны. Разрывают на две части.

Я сидела в сестринской одна. Только я, ленивые облака за окном и бесконечная таблица на мониторе.

Дверь открылась. Шаги — уверенные, резкие. Я узнала их сразу. Алексис всегда ходила так, будто опаздывала на поезд.

— О, как вовремя! — бросила я, не оборачиваясь. — Мне катастрофически нужна помощь с расчётом дозировки! Я вообще ничего не соображаю, голова болит жутко.

Я положила журнал ближе к краю стола и устало откинулась на спинку стула, потирая лицо и сонные красные глаза. В висках действительно пульсировала боль, в горле все выходные стоял ком из-за тревоги, из-за того, что каждую минуту я прокручивала в голове эту картинку: как я захожу в его палату, как закидываю пачку с обезболом под кровать, как подделываю отчёты о расходниках.

Шаги приблизились, остановились за моей спиной. Я чуть нахмурилась, не понимая, почему Алексис аж за целых пятнадцать секунд не сказала ни слова.

Чья-то рука тянется к журналу, и меня будто обливает холодной водой. Это не Алексис. И не Лора. И вообще даже не медсестра.

Я нервно сглатываю, ком в горле становится размером с дыню. В нос бьёт тот самый запах, который всегда заходит в помещение раньше него самого.

Медленно с ужасом я подняла взгляд. Его телефон был на уровне моих глаз. Пальцы с разбитыми костяшками механически вбивали цифры в калькулятор, сверяясь с моим журналом.

И тут я вспомнила. Заявление. Оно лежит на столе. Прямо перед ним.

Сердце пропустило удар. Я хотела схватить его, спрятать, но не могла пошевелиться. Это был не самый подходящий момент для такого разговора. Вообще не подходящий.

— Ой... Я думала, это Алексис. Простите, — выдавила я, посмотрев на него снизу вверх. — Доброе утро.

Он коротко глянул на меня. Взгляд скользнул по моему лицу, не задержавшись, и снова вернулся к цифрам. Заявление он не заметил.

— Привет, — сказал он просто. Примерно таким же голосом люди обычно говорят «да нормально», когда спрашиваешь, как у них дела.

Он молча читал мои расчёты, и каждая секунда этой тишины длилась вечность.

— Ты просто перепутала миллиграммы и граммы, — сказал он, возвращая журнал. – Остальное правильно.

Гарсиа отошёл от стола и направился куда-то в сторону шкафа у дальней стены. Пальцы застыли над клавиатурой, глаза уставились в монитор. Я тут же спрятала заявление в стол.

Он гремел папками за моей спиной. Доставал что-то, перекладывал, шуршал бумагами. А я сидела, вцепившись в мышку, и боялась повернуть голову.

Прошла минута. Две. Пять.

Грохот за спиной стих, но шагов не последовало. Он не ушёл. Он стоял там, и я чувствовала это каждой клеткой кожи. Волосы на затылке действительно шевелились — я раньше не верила, что так бывает, но сейчас чувствовала это отчётливо.

В сестринской было тихо. Слишком тихо. И вдруг я поняла: он не у шкафа. Он ближе. Гораздо ближе.

Я резко обернулась. Итан стоял прямо у меня за спиной. Сегодня он выглядел так, будто окончательно пришёл в себя: под белым халатом — рубашка, синий галстук. На ногах — белоснежные кроссовки, чёрные джинсы, на запястье – часы с серебрянным ремешком. Всё как будто вернулось в норму.

Единственным следом его недавнего срыва были разбитые костяшки правой руки, которую он чаще стал прятать в карман. И взгляд... Этот пустой бесчувственный взгляд.

Он молчал. Просто смотрел на экран, чуть склонив голову.
— Для чего тебе вообще нужна база обезболивающих?

Этот вопрос прозвучал как удар по затылку. Такой простой и безобидный вопрос, но он заставил меня впасть в ступор на несколько секунд.

— Это для экзамена, — первое, что пришло в голову. – Изучаю побочки. Стало интересно, какой из них хуже всего влияет на сердце.

Я опешила от того, как быстро он в это поверил. Но кажется, ему было настолько всё равно, что даже если бы я сказала, что хочу напичкать кого-то таблетками, чтобы провести экспериментальную операцию, он отреагировал бы так же.

— Отложи это пока. Сделай для меня кое-что.
На этих словах он положил на стол передо мной два листа бумаги. На одном – прошлогодний приказ со списком пациентов, допущенных к тому, чтобы на время покидать стационар, на втором – список имён, написанный от руки размашистым почерком.
— Нужно составить такой же приказ, но с этими фамилиями.

Я кивнула, взялась за клавиатуру и без возражений начала заполнять документ. Но он не ушёл. Остался стоять рядом, уткнувшись в телефон с невозмутимым видом человека, у которого полно времени.

Среди всех имён в списке я увидела только одно знакомое – Алфи. Из моей пятерки он — самый стабильный и безопасный пациент. Неудивительно, что именно для него Итан решил сделать зелёный билетик в нормальную жизнь.

Я стараюсь печатать аккуратно, но буквы прыгают перед глазами, и я дважды ошибаюсь в одном и том же имени. Ошиблась. Стёрла. Напечатала заново. Снова ошиблась.

— Не спеши, — раздаётся сверху.
Я вздрагиваю. Он даже не поднял головы от телефона, но каким-то образом знает, что я косячу.
— Я не могу, когда стоят над душой, — бормочу я.

Он цокает, подходит к рабочему месту Алексис, забирает стул и придвигает ближе к моему столу. Садится, по привычке пытается откинуться назад, будто сидит на мягком раскачивающемся кресле из своего кабинета. Закинув ногу на ногу, утыкается в телефон, но я чувствую его присутствие каждой клеткой. Запах его одеколона, звук дыхания, взгляд, который он иногда поднимал от экрана, чтобы проверить, не облажалась ли я снова.

Когда я закончила со списком, на душе стало сильно легче. Наконец он уйдёт отсюда. Наконец оставит меня одну наедине с моим демоном с тростью. Я отчаянно вздохнула, нажала на кнопку печати. Принтер зажужжал, выплюнул лист, и Итан потянулся за ним.

Сейчас. Сейчас идеальный момент. Он рядом, в кабинете никого, перед глазами – таблица с препаратами, а до встречи с рыжеволосым дьяволом ещё куча времени. Если не сейчас, то когда?

Но в голове тут же всплыл шёпот. Тот самый, когда красный свет заливал лифт. «Если ты расскажешь кому-то…» «Если расскажешь…»

Гарсиа кивнул, одобряя, и посмотрел на часы, будто собираясь уйти. И тогда я останусь одна. Со всем этим. С Адрианом, с понедельником, с таблицей, которую так и не закрыла.
— Сойдёт. Можешь бездельничать дальше.

Сердце забилось чаще, загрохотало где-то в горле, перекрывая дыхание, когда я увидела, как он убирает телефон в карман, как поправляет халат, как отталкивается от стула, собираясь подняться.

— Итан... — выдохнула я.

Голос прозвучал так тихо, так беспомощно... Но он услышал. Медленно опустился обратно на стул. Я не смотрела на него, но краем глаза видела, как он сканирует меня целиком: мои руки, сжатые в кулаках, мои нервно дрожащие ноги, моё сбитое дыхание, мои бегающие глаза.

Воздух в комнате стал густым. Я чувствовала, как подступают слёзы, которые я сдерживала все выходные.

— Я... не знаю, что мне делать...

Я сорвусь. Я сейчас сорвусь, разрыдаюсь прямо перед ним, и тогда уже точно не смогу ничего сказать.

Итан молчал, не торопил, просто сидел напротив, и его спокойное присутствие было единственным, что удерживало меня от падения в пропасть.

— Обезболивающие не для экзамена, — начала я, подняв взгляд на монитор перед собой, — Это для Адриана. В пятницу в лифте он…
Итан чуть заметно нахмурился.
— Он тронул тебя?
Я мотнула головой, отрицая, хотя внутри всё сжалось от воспоминания: его пальцы на подбородке, на плече, холодная тяжесть его ладони.

— Он угрожал. Сказал, чтобы я принесла ему обезбол до конца этого дня. Если не принесу, он сделает Алана калекой, чтобы они оба хромали. Сказал, если я кому-то расскажу, будет хуже.
— Было бы хуже, если бы ты не рассказала, — вдруг говорит он, и я пытаюсь найти в его голосе хоть каплю сочувствия, но получается плохо.

Он держится холодно, профессионально и, кажется, это самое правильно решение. Если бы он начал меня успокаивать, я бы точно расклеилась.

Итан поставил локоть на стол, запустил руку в волосы, как делал это в машине, когда в голове было слишком много мыслей. На пару секунд уставился куда-то в пустоту, за стену, за окно, за пределы этого кабинета. Потом вдруг резко встал, подошёл к моему столу. Я чуть отшатнулась в сторону от неожиданности.

Он наклонился, взял в руку мышку, и я отдёрнула ладонь, будто обожглась. Несколько быстрых кликов, пара нажатий на клавиатуру, и на экране в таблице остался только один препарат.

— Принеси ему это, — он кивнул на название.
Я нахмурилась, вглядываясь в строчку. Не поверила своим глазам.
— Но это же... не обезболивающие.
— А что это? — спросил он и закрыл ладонью нижнюю часть монитора, где было описание. Как будто решил устроить мне мини-тест прямо сейчас, посреди всего этого кошмара.
— Это... витамины. Группа В, кажется.
— Да! — торжественно ответил Итан, убрал руку и снова сел рядом на стул. — Ты понимаешь, для чего ему обезбол?

В его голосе мелькнула тень той энергии, которой он блистал раньше. Но это была лишь тень — быстро вспыхнула и быстро погасла.

Он посмотрел на меня, чуть склонив голову, и продолжил сам:

— Его цель — чтобы никто не мог отличить его от Алана. Чтобы он мог притворяться им когда захочет. Хромота — главное, что выдаёт Адриана. Если он от неё избавится, они станут неразличимы. И мы ему в этом поможем.
Он кивнул в сторону экрана, где все еще светилось название витаминного комплекса.

— Вы хотите, чтобы я дала ему витамины? Вместо обезболивающих?
Он удовлетворенно кивнул.
— Его хромота психосоматическая. Физически у него нет отклонений — Алан здоров как конь. Адриан просто верит в то, что нога болит, поэтому она болит. И если он поверит в то, что витамины – это обезбол, то они обезболят.

Я качаю головой, пытаясь вытрусить из нее лишний хлам, чтобы уместить там всё, что он сказал.
— Но зачем нам ему помогать?
— Затем, что он дал тебе выбор без выбора. Если ты принесешь обезбол, он перестанет хромать и притворится Аланом. А если не принесешь, он сломает ногу или проткнёт её вилкой – не знаю, но тогда Алан тоже будет хромать. И получится, что Адриан всё равно притворится им.

Итан — жуткий авантюрист. Он любит сложные задачи, нестандартные решения. Я замечаю, как прямо сейчас он входит в режим. Глаза становятся острее, движения — увереннее, голос — стальным, хищным. Адриан для него — противник, которого нужно переиграть. Но это ненадолго. Как только проблема решится, он отключится, как прибор из розетки. И снова останется только тишина.

— Выходит, мы никак не можем этому помешать?
Итан разводит руками, но на его лице нет ни отчаяния, ни замешательства. Он не считает это трагедией.
— Помешать не можем. Но можем сгладить последствия: не дать ему покалечить Алана и не воровать дорогостоящие препараты. Эту фигню даже искать никто не будет, — он кивнул на монитор. – Мы просто сыграем в его игру, но на наших условиях.

Я смотрела на него и не могла отвести взгляд. Пять минут назад я была на грани истерики, готовая разрыдаться, а сейчас... Он сидел передо мной, такой спокойный, такой уверенный, и за пять минут распутал клубок, который душил меня все выходные. Клубок из страха, вины и отчаяния.

Он говорил всё это, даже не подозревая, что в ящике моего стола лежит заявление. Моя просьба перевести меня к другому руководителю. Моё желание перестать взваливать на него проблемы.

— А что дальше? Когда мы и правда перестанем их отличать?
Итан неопределённо пожал плечами, будто даже это не было проблемой.
— Посмотрим. Если что-то начнёт идти не так, просто перестанешь приносить ему «обезбол».

Я кивнула, соглашаясь с каждым словом и не зная, как уместить всю свою благодарность в это дурацкое и короткое слово «спасибо». Оно казалось таким мелким, таким невесомым по сравнению с тем, что он для меня сделал.
Итан посмотрел на меня и, кажется, всё понял без слов.

— Ладно, — он как-то механически усмехнулся, поднялся со стула. — В этот раз, так и быть, можно без оваций. Но в следующий раз я требую, как минимум, песню о моём величии и гениальности.

Шутка прозвучала почти естественно. Почти как раньше. Почти. Но я успела заметить, как быстро исчезла улыбка — её стёрли ещё до того, как он отвернулся. Он включил режим «Итан Гарсиа» ровно настолько, чтобы решить задачу, и выключил, как только понял, что больше не нужен. Это было похоже на лампочку, которая вспыхивает ярко, но только для того, чтобы осветить дорогу другим, а потом перегорает.

В институте нам рассказывали о протоколах. О чётких алгоритмах действий в любой ситуации. Но никто не учил, что делать, когда угрозы исходят не от человека, а от голоса в его голове. Когда единственный способ помочь — нарушить все правила, которым тебя учили. Оказалось, иногда приходится выбирать не между добром и злом, а между двух зол. Иногда спасти одного человека можно только обманув другого.

Странно, но впервые за несколько дней мне захотелось есть. Захотелось пить кофе. Захотелось жить дальше. Если бы я решилась на это сама — подменить препараты, обмануть пациента, рисковать своей карьерой, — это было бы преступлением. Но теперь... Теперь это был не мой выбор. Это было просто поручение от руководителя. Это не я обманываю Адриана. Это Итан обманывает Адриана. Я лишь... исполнитель. Эта мысль меня успокаивала.

— Чего это мы в понедельник бельё меняем? — спросил парень, идущий рядом, не скрывая недовольства. — Обычно по четвергам же.

Это молодой санитар по имени Мартин с вечно сонным лицом и татуировкой на шее. Такой бледный и худой, что по его силуэту можно было бы вести лекции о строении скелета. Сейчас он толкал тележку со свежим бельем к палате Алана. Мне нужен был предлог, чтобы выманить раздвоенного из палаты и подложить подарок для Адриана под его кровать.

— Распоряжение доктора Гарсиа, — ответила я ровно. — У Алана вчера была истерика, постельное промокло.

Мартин фыркнул. Я знала, что он работал здесь уже года три и явно не получал удовольствия от окружающей его обстановки, но почему-то менять ничего не хотел. Только бесконечно жаловался на врачей, на маленькую зарплату и на тяжёлую физическую работу.

Одна палата, другая, третья… Ничто не отличало их друг от друга, но… Возле одной из них я все же остановилась. Возле той, в которую дверь была приоткрыта.

Я насторожилась. Он никогда не оставлял дверь открытой, боясь микробов, которые могли бы попасть в палату из коридора. Он даже подкладывал под дверь тряпки, чтобы они не пробрались к нему через щель у пола. Но в этот раз…

Мартин катил тележку дальше, а я аккуратно постучала в палату и толкнула дверь. И сердце снова пропустило удар. Палата Бэзила была пуста. Совсем. В ней не было ни самого Бэзила, ни его вещей. Матрас на его кровати свернут в трубочку, постельное белье сложено стопкой на тумбочке, шкафы пусты. Нет ни намеков на чье-то присутствие. Даже запах лекарств и стерильности выветрился из помещения.

Я нахмурилась от непонимания. Никто не говорил мне о его переводе или выписке. Что-то больно грызло в груди. Я тут же достала телефон и открыла переписку с человеком, который точно должен быть в курсе происходящего. Гарсиа.

«Где Бэзил?» — всё, что написала я.

Я зашла в палату и попыталась присмотреться к деталям, как делают следователи на месте убийства. Но Бэзил всё за собой подчистил… Тоненький слой пыли на подоконнике – единственное, что доказывало, что его нет здесь уже, как минимум, с утра.

Дождь хлещет по стеклу, и вдруг мне начинает казаться, что нет никакого окна – капли бьют прямо по моему лицу, по моим рукам, которые вечно не успевают ничего сделать и никого спасти. Коннор в изоляторе, Бэзил исчез, Анита собирается устроить на меня охоту, а Алан… Алан проигрывает в войне с самим собой.

Всё идет как-то не так. Всё валится из рук, и почему-то кажется, что это только начало.

— Сюда? – слышу голос Мартина у двери.
— Нет. Нам нужно дальше.
И снова тянулся коридор, снова колеса каталки скрипели по полу.

Мартин без предупреждающего стука толкнул дверь и зашёл в палату Алан, громыхая тележкой. Палата была пуста, кровать аккуратно заправлена. Я облегчённо выдохнула. На тумбочке – блокнот Адриана, яблоко, пачка влажных салфеток и кистевой экспандер. Шахматная доска на подоконнике замерла в новой позиции — партия продолжалась, даже когда игроков не было в комнате.

— Повезло, — сказал санитар, стягивая с кровати старое бельё. — Не придётся его выгонять.

Мартин работал быстро, профессионально — видно, что делал это тысячи раз. Простыни, наволочки, пододеяльник — всё слетало с кровати и тут же заменялось свежим.

— Ну всё, — сказал он, расправляя последний угол. — Готово. Есть ещё на сегодня истерички с мокрыми постелями?
— Нет. Это всё. Спасибо.
Мартин пожал плечами, выкатил тележку в коридор и закрыл за собой дверь. Я осталась одна.

Тишина. Я подошла к кровати, опустилась на корточки и заглянула под неё. Пусто. Ни пылинки.

Рука скользнула в карман, пальцы нащупали мягкую упаковку, вытащили её. Белая, без надписей, перетянутая аптечной резинкой. Я положила её на пол у дальней ножки, почти у стены. Всё, как и сказал Адриан. Всё, как сказал Итан.

Дело сделано. Я выпрямилась, и взгляд упал на тумбочку, на блокнот — переписку двух людей, живущих в одном теле. Я уже много раз нарушала их личное пространство и читала их послания, но сейчас заметила — блокнот стал гораздо тоньше.

Я взяла его в руки почти без угрызений совести. Открыла первую страницу – там чистый лист. Я пролистала дальше. Страница, ещё одна, ещё. Ничего. Пустота. Они вырвали все листы из блокнота, избавились от улик, уничтожили целую историю своих отношений.

И вдруг — на середине блокнота, среди девственной белизны, одна единственная запись крупным, размашистым почерком:

«Подглядываешь?»

Я нахмурилась. Если бы в блокноте было что-то не для чужих глаз, он бы не позволил Алану оставлять его на самом видном месте. Эта записка — просто блеф. Просто попытка Адриана припугнуть меня, напомнить о себе, о своём постоянном фоновом присутствии. Но почему-то она все равно заставила тело вздрогнуть.

А потом возле двери раздался шорох… Всё произошло как в фильме ужасов. Я обернулась, он стоял недалеко от двери, будто только-только зашёл в палату и пытался подкрасться бесшумно.

Он был весь мокрый с головы до ног, будто стоял под ливнем несколько часов. С одежды капало, футболка облепила тело, и я заметила, как его кожа покрылась мурашками от холода.

Его взгляд, в котором всегда таилась какая-то бесконечная непрогляная пустота, упал на мои руки.

— О боже! — выпалила я, нервно возвращая блокнот на место. — Прости, прости, пожалуйста!

Что-то было в его взгляде… В его ауре, его спокойствии. Что-то, что заставило меня добавить:
— Какой ужас! Прости! Твой брат меня прикончит…

Ни один мускул не дрогнул на его лицо. Парень пробежался по мне взглядом, будто оценивая то ли меня, то ли ситуацию. И только когда он отвёл взгляд, я смогла немного расслабиться.
— Не прикончит, — вдруг сказал он спокойно, снимая с головы кепку. – Он знает, что ты его читаешь.

Я знаю, что это ты, Адриан. Я чувствую это по твоему голосу, вижу по тому, как ты запускаешь руку в волосы, по тому, как медленно подходишь ближе, ведь только так ты можешь не хромать. Я вижу это по твоим глазам, которые устали смотреть на мир как из кинотеатра. Я читаю это по твоему напряжению, ведь ты всегда будто ждешь опасности, будто кто-то может соврать твой очередной план. Я вижу это по тому, как спокойно ты отреагировал на слово «брат».

Я уже не удивлялась тому, что сталкивалась с ним всё чаще. По новым правилам палаты самых нестабильных пациентов запирали на ночь на ключ. И конечно, Итан позаботился о том, чтобы раздвоенный и Анита не шастала по больнице, пока все спят. Теперь Адриану приходилось выходить только днём.

— Ты весь мокрый, — сказала я, — Я принесу тебе полотенце.
— Не надо. Что ты здесь делаешь? – спросил он, остановившись в паре метров и опустив руку в карман.

И тогда я убедилась. Он проверяет меня. Адриан приказывал, чтобы никто не узнал о нашей договорённости, даже Алан. И теперь он хочет испытать меня.

Я покосилась на кровать. На то место, где под дальней ножкой лежала белая упаковка.
— Постельное тебе сменила. Слышала, ты плохо спишь последние дни.
Он проследил за моим взглядом, оглядел кровать. И промолчал.
— А, или это Адриан плохо спит? – усмехнулась я.

Что-то сдавило в груди, когда он тоже улыбнулся. Я так и не нашла название этому чувству – то ли стало спокойнее от его улыбки, то ли страшнее.

— Адриан никогда не спит.
Я понимающе кивнула. Конечно, не спит...
— Наверное, это очень тяжело, да? Когда нет времени на сон.
Раздвоенный хмыкнул.
— Наверное.

Он так долго смотрел мне в глаза, что, кажется, давно уже понял, что я догадалась. Но почему-то ничего не сказал. Так мы оба и играли в эту игру. Он притворялся Аланом, а я притворялась, что верю.

Дождь усиливается, я чувствую, как мокнут ноги, как уровень воды в палате поднимается сначала по щиколотку, потом – по грудь, а потом – под подбородок. Вода, смешанная с грязью, с чьей-то кровью, проникакет в каждый угол палаты, проникает в нос, в лёгкие. Я не двигаюсь, позволяя дождю утопить меня в его слезах.

Но вдруг вибрирует телефон – пришло сообщение. И я почти физически чувствую, будто чья-то рука хватает меня за воротник, тянет вверх – туда, где сухо, где ещё можно дышать. Я вздрагиваю, открываю шторку уведомлений. От него сообщение:

«Зайди».

— Извини, мне пора идти. Увидимся на вечернем обходе.
Адриан не ответил, только взглядом провёл меня до двери.

Внутри что-то больно шкреблось. Может быть, впервые я сделала что-то, что он не просчитал. Но что-то внутри подсказывало — очень скоро он тоже сделает свой ход.

За эту неделю Гарсиа ни разу не звал меня к себе в кабинет одну. Ни разу. Мы всегда приходили всем составом — Лора, Алексис и я — сдавали отчёты, получали сухие кивки и уходили. Он не смотрел на нас. Не шутил. Просто подписывал бумаги, давал задания на следующий день и отворачивался к монитору.
А теперь — «Зайди».

Я не знаю, зачем. Может, история Бэзила настолько печальна, что её не описать одним сообщением.
А может, он вспомнил про экзамен, который грозился провести в пятницу.
А может, он хочет поговорить о дожде. Рассказать наконец, что он тоже «тонет», что его кабинет тоже затопило, размотало этой бурей, этими мыслями, этой неделей.
А может, всё сразу.

Коридор пустой. Где-то вдалеке грохочет гроза, лампы под потолком мигают. Я считаю шаги. Раз, два, три… Десять… Двадцать…

В руке — лист бумаги. Обычный, белый, всего несколько строчек текста, а весит так, будто я завернула в него кирпичи. «Прошу перевести меня под руководство другого специалиста в связи с личными обстоятельствами».

В голове снова прокручивается всё, что произошло за последние два месяца. Он слишком часто даёт мне понять, что работать со мной – один геморрой. Не упускает ни малейшего шанса ткнуть меня носом в мои ошибки, мою неопытность, мою ничтожность. А я вечно его подставляю, вешаю на его плечи всё больше и больше проблем. И конечно, тот вечер у моего дома... Я влезла в его личную жизнь, узнала слишком много, и теперь между нами постоянно висит какая-то еле уловимая липкая и неприятная неловкость. Так не должно быть.

Легче будет, если я просто уйду. Если мне поставят другого руководителя, я закончу практику тихо, незаметно. Итан вздохнёт с облегчением, и все будут счастливы.

Я стучу. Раз, два, три… Но за дверью – тишина.

Я приоткрываю дверь и заглядываю внутрь. В кабинете темно, только серая мгла льётся из распахнутого настежь окна. Жалюзи с грохотом бьются о стекло от ветра. Мокрые, тяжёлые, они хлещут по подоконнику, по стене. На столе — несколько бумаг, которые ветер сметает на пол. А за окном — дождь. Настоящий ливень. Он заливает подоконник, пол у окна, брызги долетают до середины кабинета.

Я замираю на пороге, не веря своим глазам. Бросаюсь к подоконнику, вода чавкает под ногами — на полу уже несколько луж.

И тут до меня доходит. Окно открыто. Кондиционер работает. Кабинет пуст. Почти всё как в прошлый раз. И что ему опять взбрело в голову?

Я бросаю заявление куда-то на его стол, подхожу к окну. Высовываюсь наружу, и дождь тут же хлещет по лицу, по волосам, заливается за воротник халата.

Я вглядываюсь в темноту, промокая до нитки, но ни фигуры, ни тени — ничего. Только дождь, ветер и гром где-то вдали. Во дворе пусто, ветер треплет кронки деревьев, срывая выгоревшие листья.

Я закрываю окно с усилием, потому что ветер сопротивляется. Шум сразу стихает, становится почти тихо — только капли ещё стучат по стеклу снаружи.

В кабинете темно и пусто. Я стою посреди этого хаоса, мокрая, продрогшая, и вдруг дверь за спиной открывается. Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь.

Итан почти залетает в кабинет. Он тоже мокрый до нитки, дышит чаще обычного, будто бежал. Он треплет рукой волосы, пытаясь струсить с них влагу.

Увидев меня, он замирает на секунду, но потом его губы трогает лёгкая улыбка.
— О, — говорит он. — Ты здесь.

Он проходит к раковине, стягивает с себя ветровку и пытается выжать из неё воду. Оборачивается, проводит рукой по волосам, откидывая их назад, и смотрит на меня с таким выражением, будто только что нашёл лекарство от всех болезней.

— У меня гениальнейшая идея! — объявляет он, и в голосе его звучат те самые безумные азартные нотки, по которым я так скучала всю эту неделю.

Я смотрю на него — мокрого, взъерошенного, с каплями дождя на волосах.
— Вы… вы опять через окно выходили?
Он усмехается, меняет режим кондиционера на «обогрев», включает электрический чайник.
— Увидел кое-кого во дворе. Было мало времени на раздумья.
— Кого?

Он оборачивается, выдерживает небольшую паузу для интриги. Но я уже знаю ответ.
— Алана! Он стоял посреди двора, под ливнем, смотрел на небо. Я сначала подумал — всё, приехали, сейчас опять будет приступ. Выскочил через окно — так было быстрее. Подхожу, спрашиваю, что случилось, — он говорит быстро, накидывая на плечи пока ещё сухой халат, чтобы хоть как-то согреться. — Потом полилось это нытьё о том, что он всю жизнь панически боялся грозы, громких звуков и всё в этом роде… И я тогда спросил: «Так почему твой защитник не выходит? Почему Адриан не берёт контроль, чтобы спасти тебя сейчас?»

Я замираю, будто сейчас увижу развязку самого интересного фильма.
— И знаешь, что он ответил? «Он вышел. Мы оба здесь. Прямо сейчас. Мы существуем одновременно».

Итан замолкает, давая мне переварить услышанное.

— Он уже говорил это мне, — отвечаю я тихо. — На курилке. Он сказал, что они оба держат контроль одновременно. Курение – их общий ритуал, который… примирил их.
Итан кивает, будто заранее знал каждое моё слово.
— Я помню, ты писала об этом в его карте. Это сложнее. Я пока не знаю, как этим можно воспользоваться. А вот страх…! Садись.

Гансиа вскакивает, подходит к маленькому столику в углу, где стоит электрический чайник. Движения у него быстрые, энергичные — наливает воду в две кружки, кидает по пакетику чая.

Я послушно опускаюсь на стул, и сердце пропускает удар, когда взгляд случайно падает на моё заявление на столе. Итан ставит передо мной кружку, а сам садится на край стола, свесив ногу и даже ничего не заметив. В одной руке у него чай, а другой он жестикулирует, увлечённый идеей.

— Я хотела узнать про Бэзила…
— Подожди! – громко перебивает он, отмахнувшись рукой. – Сначала Алан. Нам нужно зафиксировать это его состояние. Состояние, когда ему страшно, но не настолько, чтобы мистер "Я защитник" вышел полностью.
— Вы хотите… искусственно создать такую ситуацию?
— Именно! – он ставит чашку на стол возле себя, так ни разу и не отпив. — Нужно поставить его в условия, где он испытывает страх, но контролируемый, дозированный. Как в комнате отдыха! Ты писала, что он заступился за Аниту, так?

Я неуверенно кивнула, удивляясь тому, как он успевает так быстро читать все отчёты.

— Это ведь тоже стресс, да? Но он не дал ему взять верх. Нужно больше таких.
— Можно сымитировать сегодняшнюю погоду. Включить в наушниках звуки грозы, раскаты грома. В тёмной комнате. Контролируемая среда.

Азарт стал медленно тухнуть в его глазах, Итан как-то недовольно поморщил нос, будто я всё испортила. Он молчит. Смотрит в сторону, потом на меня, потом снова в сторону.

— Плохая идея?
— Да нет. Хорошая. Даже… лучше моей, — говорит он наконец, и голос звучит почти обиженно.
— Что?
— Просто включить звук в наушниках это проще, безопаснее и с медицинской точки зрения логичнее.

Он отвёл взгляд куда-то в сторону и расстроенно вздохнул. А потом потянулся к столу, где оставил свою кружку с чаем, и замер.

Рука его зависла в воздухе. Он смотрел на стол. На лист бумаги, который лежал ровно по центру, поверх всех остальных документов. Я нервно сглотнула.

Итан молча берёт заявление, немного размокшее от дождя. Читает. Лицо его не меняется — ни удивления, ни злости, ничего. Он читает долго, хотя там всего несколько строк. Потом опускает руку с бумагой на колено и смотрит куда-то в стену.

Тишина душит, терзает. Я не выдерживаю.
— А какой была Ваша идея?.. — осторожно спрашиваю я.

Итан переводит взгляд на меня. Смотрит долго, в его глазах — смесь усталости и разочарования. Как обычно…

— Выездное мероприятие. Поездка в другой город. Там есть парк развлечений. Ну, знаешь, высоченное колесо обозрения, американские горки. В таком месте есть контролируемый стресс, где человек может выйти из зоны комфорта, но не сломаться. Можно было бы взять Алфи – в таких условиях вторая рука уж точно бы попыталась проснуться.

Он говорит это спокойно, без прежнего восторга, но я слышу, как ему самому нравилась эта идея до того, как она разбилась о мою правильную и скучную. До того, как я всё испортила.

— Можно вывезти человек десять из стабильных пациентов, человек пять из персонала, — продолжает он, снова перечитывая мое заявление, — Дать им всем возможность встряхнуться, почувствовать себя обычными людьми. Иногда это лечит лучше таблеток.
— Это замечательная идея, — говорю я тихо.

Итан кивает, наконец отрывается от заявления, спокойно откладывает его обратно на стол, будто ничего не видел. Будто ничего не произошло. И поднимает на меня такой красноречивый взгляд, что я вижу всё без слов.

«Да что с тобой не так? Что опять за каша варится в твоей голове? Когда ты уже начнёшь спокойно работать без этих эмоциональных качелей?»

Тишина затягивается, он смотрит на меня в упор, как дуло пистолета, которое выстрелит в любую секунду. Я не выдерживаю, отвожу взгляд первой. Смотрю на свои руки, на заявление, которое он отложил, на его пальцы, скрещенные в замке на колене.

Когда снова поднимаю глаза, он всё ещё смотрит. Будто ждёт, что я сорвусь и скажу, что всё это – розыгрыш, шутка, чтобы увидеть его реакцию. Будто надеется, что ему не придётся тратить слова и нервы на этот разговор.

Он не двигается, только раздражённо качает в воздухе носком промокшего кроссовка, как маятник, отсчитывающий секунды этого невыносимого молчания. А я смотрю на это движение и почему-то именно оно добивает меня больше, чем слова. Он нервничает. Он злится.

— Знаешь, Эдит, — наконец говорит он, — я искренне сочувствую твоему парню. Правда. Я бы тебя не выдержал. Ты от него тоже каждую неделю уходишь?

Я хмурюсь, не понимая, к чему он клонит. Молчу, потому что внутри всё переворачивается от его тона. Тотальное спокойствие.

— Есть в твоей жизни хоть одна проблема, которую ты решила своими силами, а не сбежала? — продолжает он, и каждое слово бьёт пощёчиной. — У пациента первый приступ — отказываешься от него. С начальством первая стычка — бежишь менять руководителя. Откуда ты взялась такая тревожно-избегающая?

Стычка…?

— Мне показалось, вам со мной некомфортно работать, — наконец выдавливаю я. — Я вечно вас подставляю, ставлю в неловкое положение и...

Я замолкаю, потому что не знаю, что сказать дальше. Потому что внутри всё кричит, что это неправда, что я не сбегаю, что я просто пытаюсь не мешать, не создавать проблем. Но слова звучат так, будто я оправдываюсь.

Итан тяжело вздыхает. Так, как выдыхают люди, которые устали от всего на свете. Потом берёт со стола ручку. Медленно, почти механически, ставит подпись в углу заявления. Ровно, аккуратно, как делал это сотни раз с другими документами. И протягивает его мне.

— Забирай, — говорит он тихо. — Если это то, чего ты хочешь.

Его лицо спокойное, но я вижу, как ходят желваки на скулах. Он злится. Я сглатываю, медленно забираю лист.

— С Вами было приятно работать, — говорю я.
Он вскидывает брови. Усмешка выходит кривой, злой.
— Я вижу, — кивает на заявление в моих руках. — Прям светишься от восторга.

Щёки заливает краской. Я разворачиваюсь и иду к двери. Сделать шаг, другой, третий. Ещё немного — и выйду. И всё закончится.

— Можешь этим Шрека накормить, — вдруг говорит он где-то за спиной.

Я оборачиваюсь. Он кивает на угол кабинета, где стоит старый измельчитель бумаги. Тот самый, который почти каждый день уничтожает документы, которые нельзя просто выбрасывать. Итан зовёт его «Шрек», потому что тот зелёный и страшный.

— Всё равно эта бумажка больше никуда не сгодится.

Я сжимаю лист сильнее, чувствуя, как он мнётся под пальцами. Итан смотрит на меня в упор. Взгляд тяжёлый, колючий, но в нём нет той пустоты, которая была всю неделю. В нём есть что-то живое. Злое, но живое.

— Знаешь, в чём твоя главная проблема? — в его голосе сталь, он скрещивает руки на груди. — Ты не умеешь быть в конфликте. Как только становится сложно, как только появляется напряжение — ты бежишь. От пациента, который повёл себя чуть агрессивнее, чем обычно. От руководителя, который стал делать замечания чуть чаще, чем раньше. От разговора, который может быть неудобным.

— Я не сбегаю, — вырывается у меня. — Я просто не хочу больше создавать вам проблемы.

— Как заботливо с твоей стороны! – говорит он громко и раздражённо, перебивая меня, и я вздрагиваю от неожиданности. – Честно, Эдит? Мне сейчас вообще не до твоих загонов. Вот совсем. Ты должна приходить сюда, чтобы работать, а не тратить своё и моё время на бесконечные додумывания.

Я хмурюсь, рефлекторно делаю шаг назад, к двери, подальше. Чувствую, как внутри всё вскипает, и мысль становится твёрдой, как камень: надо уходить. Сейчас.

Он замечает. Я вижу, как его взгляд цепляется за это движение, за моё желание сбежать и хлопнуть дверью.

— Эдит, сядь, — голос спокойнее, но я даже не думаю о том, чтобы послушаться.

Я смотрю на него настороженно. И вдруг вижу, как он поднимается — отталкивается от стола и встаёт в полный рост. Это движение срабатывает как спусковой крючок.

Я не думаю. Ноги сами делают несколько быстрых шагов назад, рука нащупывает ручку, дверь открывается, и я уже выхожу в коридор, где светло и безопасно. Один шаг — и я выбегу. И всё закончится. Но не успеваю.

Его пальцы смыкаются на моём локте. Он дёргает, и я влетаю обратно в кабинет, спотыкаясь, врезаясь в него плечом. Дверь за моей спиной захлопывается с глухим стуком.

— Ого, какая драма! – говорит он, и я выдёргиваю руку из его хватки, отступив назад. – Обычно это я главное действующее лицо подобных спектаклей, но ты даже меня переплюнула.

Он тянется, чтобы забрать у меня заявление, но я прячу руку за спину. Итан вздыхает и коротко закатывает глаза.
— Отдай.
— Нет.

Он снова тянется, я изворачиваюсь, но он перехватывает моё запястье и, пока я пытаюсь вырваться, выкручивает заявление из моих пальцев. Я остаюсь с пустыми руками, растерянно хлопая глазами.

— Я вложил в тебя слишком много нервов, денег и конфет, чтобы ты так просто ушла, — говорит он, теребя за край свою насквозь мокрую футболку, пытаясь хоть немного её просушить. — Никуда ты от меня не денешься, — и на этих словах угрожающе указывает на меня пальцем, давая мне лишь одну секунду, чтобы ещё раз увидеть его разбитые костяшки. – Ещё не хватало, чтобы обо мне говорили, что от меня первая же практикантка сбежала. Ты уйдёшь отсюда либо с рекомендательным письмом, либо с МОИМ приказом о твоём увольнении.

Я слышу, как хрустит бумага, когда он сминает лист в кулаке.

— Ты ещё пожалеешь, что вообще написала его. Я тебя теперь до смерти загоняю, чтобы не было времени на глупые мысли. Будешь у меня работать как проклятая.

Моё дыхание участилось от возмущения. Я снова схватилась за ручку двери и успела приоткрыть её, чтобы не выслушивать всё это, будто я какая-то непослушная школьница, а не взрослый человек. Но он приставил руку к двери и снова захлопнул её, не дав мне выйти.

— Вы себе слишком много позволяете! – сказала я громко и отчётливо.
Он непонятливо нахмурился, посмотрел на свою руку, которой все еще держал дверь.
— Да? – спросил он так, будто сам искренне пытался понять, перегнул ли. – Ну да, может быть.

Когда наши взгляды снова встретились, в его глазах уже не было ни злости, ни игры. И эта зрительная битва тянулась так долго, что мы оба успели успокоиться.

— Сядь, Эдит, — повторил он мягче.
В попытках показать, что не настроен больше ссориться, Итан отпускает дверь и первый идёт к столу, на ходу снова растрёпывая мокрые волосы. Я вздыхаю и иду следом.

У уборщицы теперь будет много работы – повсюду вода, залит и подоконник, и стол, и кресло.

Я сажусь на сухой диван у стены, а Гарсиа добавляет градусы на кондиционере, чтобы хоть как-то согреться после своей прогулки с раздвоенным пациентом и садится в свое кресло.

— Зачем ты приходила вообще?
Я замечаю его желание закинуть ноги на край стола, но из-за грязных мокрых кроссовок он решает это не делать.
— Вы сами меня вызвали.

По тому, как он скрещивает пальцы на животе и задумчиво смотрит в потолок, раскачиваясь на кресле, я понимаю – он не помнит.

— Где Бэзил?
— Бэзил! Точно! – он щелкает пальцами. – У меня же тоже есть салфетки, — и наклоняется куда-то к нижнему ящику.

Мне казалось, я уже привыкла к его поведению, его наплевательскому отношению ко многим вещам, его привычке пропускать мимо ушей всё, что кажется ему неинтересным или несмешным. Но нет. Не привыкла. Каждый такой случай вызывает во мне пожар негодования.

Он так ничего и не говорит. Я даже его не вижу – он копошится где-то под столом. Видимо, отчищает драгоценные кроссовки от дождевой грязи.

— Вы же в курсе, что его палата пуста?
Я слышу, как он недовольно цокает.
— Нет, я же тут просто уборщиком работаю. Конечно, знаю, Эдит!
И больше ничего. Будто я должна вытягивать каждое слово.

Я нетерпеливо кашляю, пытаясь хоть как-то обратить на себя его неуловимое внимание, и слышу, как он раздраженно вздыхает, а потом наконец выпрямляется и смотрит на меня.

— Если коротко, то видео, которое ты записала, решило многие проблемы. Я просто передал его куда следует.
Я на секунду замерла, проматывая в голове всё, что произошло на том видео.
— Вы ЧТО сделали?
— Ты всё поняла, Эдит. Бэзила сегодня увели в наручниках туда, где ему и место. Уж не знаю, к чему приведут судебные разбирательства, но думаю, скоро мы обо всём узнаем из новостей.

Он говорил абсолютно обычные слова, но почему-то в моей голове они звучали будто на другом языке.

— Вы… вы передали его в полицию?
— А что мне нужно было сделать? — Итан хмыкнул и откинулся на спинку кресла, будто этот разговор ничем не отличался от обсуждения нового вкуса чипсов. — Бельчонок, он совершил преступление. Пять человек погибли.
— Да. Я помню, — сказала я.
— Тогда чего ты удивляешься?

Я задумалась, сама не понимая, почему вдруг так заколотилось сердце.

— Не знаю. Наверное, это правильно, просто… Я пообещала ему, что никто не узнает. По крайней мере, пока мы его не вылечим…
— Эдит, — сказал он серьезно, и я подняла взгляд. — Ты практикантка. Не психотерапевт, не адвокат, не полицейский. Ты не имела права давать ему такие обещания.
— Да, но… Не могу избавиться от мысли, что я его предала. Это ведь профессиональная этика, разве нет? Разве мы не должны были сначала помочь ему?
— А кто поможет семьям тех пятерых жертв, которые за два года до сих пор не нашли убийцу?

На этих словах моё сердце будто проткнули тонкой иголкой. Он был прав. Конечно, он был прав. Но душа разрывалась от одной только мысли, что Бэзил будет сидеть в холодной сырой камере, в панике пытаться отмыть стены, которые никогда не станут чистыми.

— Закону плевать на него. На его болезнь. Его посадят, и никто не будет лечить его паранойю там, куда его отправят, ведь так?
— Этого мы не знаем! – сказал он с оптимизмом. – Возможно, суд признает, что на момент преступления он уже был невменяем. Тогда он вернётся к нам в больницу, только в отделение для заключённых. Хотя, я думаю, он в любом случае к нам вернётся. Но да, ты его уже вряд ли увидишь.

— А разве Алан не должен быть в том же отделении? Его ведь тоже по решению суда к нам направили? Он же хранил запрещенные вещества.

Итан вдруг коварно улыбнулся, но долго молчал перед ответом, будто взвешивая, можно ли мне такое говорить.

— Так и было. Но есть тут один любознательный врач, которому приглянулся его случай. Он договорился, чтобы Алана оставили в его отделении. Не будем показывать пальцем, — сказал он и указал на своё лицо.
Я удивленно вскинула брови. Вот что делают связи...

— Только не сдавай меня полиции! – вдруг сказал Итан и с улыбкой поднял руки вверх.

Я горько усмехнулась. Страшно представить, сколько перемен ждёт Бэзила. Сколько ещё приступов придется пережить в зале суда. А сколько слёз придется увидеть на лицах пострадавших семей…

— Ладно, — Итан хлопнул ладонями по подлокотникам, возвращая меня в реальность. — Хватит. Сними с лица эту траурную мину, она портит мне настроение. Бэзил не умер. Всё, что могло случиться плохого, уже случилось два года назад.
— Легко вам говорить, — буркнула я, отворачиваясь к окну.
— О, мне вообще легко говорить – я на кружок ораторского мастерства в школе ходил.

В любой другой ситуации эта шутка сработала бы. Наверное, если бы не дождь за окном. Наверное, если бы не весь этот день.

Его взгляд скользнул по столу, замер на скомканном бумажном шарике. Моё заявление. На его лице промелькнула ухмылка, но, как и десять минут назад, как и вчера, как и всю эту неделю, в ней не было ничего веселого.

Я насторожилась. Он взял бумажный ком в руку, повертел, не разворачивая. Беззаботно прокатил по столу, как мячик, уперев вторую руку в щёку.

— А если начистоту…? — начал он, и голос его звучал почти безразлично. — Почему?

Я молчала. Не потому, что не знала ответа, а потому, что не ожидала этого вопроса.

— Ты хочешь уйти к кому-то конкретному? — продолжил он, не отрывая глаз от мяча. — Или просто от меня?

Я смотрела на его пальцы, которые продолжали катать заявление. То ли ему правда было всё равно, то ли делал вид.

— Я не хочу уходить, — сказала я тихо.
Он поднял бровь. Но не посмотрел на меня.
— Я написала это для вас. Чтобы у вас был выбор. Чтобы вы могли избавиться от меня в любой момент, когда захотите. Без лишних хлопот и разговоров.

Он наконец поднял на меня взгляд, недоверчиво нахмурился. То ли ему не понравилось то, что он услышал, то ли ожидал услышать что-то другое.

— Но потом вы на меня наорали, как ненормальный, я испугалась, и решила, что пусть лучше оно побудет у меня.
Он засмеялся и потер переносицу.
— Эдит, если бы я хотел от тебя избавиться, я бы сделал это более изящно. Как-нибудь со скандалом, с унижениями, с драмой…
— Я знаю.
— Ты прям персонаж комиксов, бельчонок. Что ни слово, то супергеройская цитата. Уверена, что не хочешь податься в актрисы?

Не знаю, что задело меня больше: что он мне не поверил, или что снова намекает на то, что мне не место в больнице.

— Уверена.
Он пожал плечами с такой раздражающей беззаботностью, будто ему изначально от всей души было плевать на причину моего заявления.
— Ну, поиграй ещё немного в доктора, — он лениво потянулся и встал с кресла. — Иди. Устал я от тебя.

Он пошёл к шкафу, радуясь, что наконец может позволить себе переодеться в сухое, а я пошла к выходу, не радуясь ни одному слову, что здесь услышала или произнесла.

Не знаю, заметил ли кто-то ещё, но в его кабинете почти никогда не звучали хорошие новости.