Час на жизнь

Я стою перед ним с аптечкой в руках, и каждый мой вдох будто застревает где-то в груди. Адриан сидит на жёсткой кушетке у окна, свет падает на его разбитую скулу, на рассечённую бровь и на этот странный, оценивающий взгляд, от которого мне становится не по себе.

Молча достаю ватку, смачиваю антисептиком. Подхожу ближе. Он не двигается, только глаза следят за каждым моим жестом — слишком пристально, слишком изучающе.

Начинаю с рассечённой брови. Мои пальцы дрожат, когда я осторожно прикасаюсь к краю раны. Ватка едва касается кожи — он даже не морщится, но я замечаю, как напрягаются его скулы, как пульсирует жилка у виска.

— В чём дело? — вырывается у меня, и голос звучит тоньше, чем хотелось бы. — Почему Вы так смотрите?

Он чуть наклоняет голову. В уголках губ — тень улыбки, которую нельзя назвать доброй.

— Наверное, ещё рано спрашивать, чью сторону ты всё же выбрала, но… — он делает паузу. — Ты вступилась за меня перед Итаном. Почему?
Я опускаю глаза, сосредотачиваюсь на ране. Ватка касается кожи — Адриан не дёргается, даже не морщится. А я чувствую, как горят мои щёки.
— Я просто хочу, чтобы была справедливость, — говорю тихо, почти шёпотом.

Тишина. Только тиканье старых часов за спиной — методичное, безжалостное. Адриан только чуть прищуривается, пытаясь найти в моих глазах какой-то другой ответ. Ответ, который ему мог бы понравиться.

— Алан же сказал тебе, можешь обращаться к нам на «ты».
От этих слов на мгновение меня бросило в дрожь. Он подтвердил, что, когда я общаюсь с Аланом, он рядом. Он всегда рядом. Он всегда слышит.

Я не стала отвечать. Только нервно улыбнулась и взяла ещё одну ватку, смочив её антисептиком. Мои пальцы дрожат, но я стараюсь, чтобы это было незаметно. Адриан не отводит взгляда. Его глаза — как два прожектора, высвечивающие каждую мысль, каждое колебание.

Внутри растёт неудержимый интерес. Он крутится на языке, жжётся, просится наружу. Я пытаюсь удержать его, но Адриан, кажется, читает меня, как открытую книгу.

— Спрашивай, — произносит спокойно раздвоенный.

Я дёргаюсь, смотрю на него, пытаясь вернуть самоконтроль.

— Всё нормально, — бормочу я, отводя взгляд. — Мне не о чём спрашивать.

Но едва я тяну руку к его разбитым костяшкам, чтобы обработать раны на кулаке, Адриан резко перехватывает моё запястье. Его пальцы смыкаются мягко, но твёрдо — не причиняя боли, но и не отпуская. Я дёргаюсь, пытаюсь выдернуть руку, но он держит уверенно. В груди сжимается паника.

— Не ври мне, Эдит, — его голос звучит тихо, почти шёпотом, но от этого становится только страшнее. — Я вижу, что у тебя куча вопросов. Спрашивай.

Я глотаю воздух, пытаюсь собраться. Делаю глубокий вдох. Выдыхаю. Наконец слова вырываются сами:
— Как тебе удалось продлить своё время на две минуты?

Его лицо меняется мгновенно. Брови сходятся, взгляд темнеет. Ещё сильнее насторожившись, я пользуюсь его растерянностью и всё же вырываю свою руку из его ослабшей хватки.

— Это Анита тебе рассказала?

Я молчу. Не хочу сдавать её, но он уже всё понял. Он отводит взгляд, устремив его куда-то в пустоту, словно в этот момент в его голове рождаются десятки планов для её наказания. Затем смотрит на часы над дверью, будто пытаясь высчитать, сколько ещё у него есть на это времени.

— Она не хотела ничего плохого, — наконец выдавливаю я, голос звучит робко, почти умоляюще. — Просто… она беспокоится.

Но Адриан будто не слышит. Его взгляд по-прежнему где-то далеко. В его голове, наверное, уже сотни идей, которые, наверняка, не закончатся ничем хорошим. В воздухе повисает тяжёлое молчание, пропитанное невысказанными угрозами.

Вдруг он резко поднимает голову, смотрит на меня — и в его глазах уже нет ни гнева, ни раздумий. Только холодная, почти безразличная пустота.

— Я уже могу идти?
Я вздрагиваю от неожиданности.
— Мы… Нет, мы ещё не закончили, — говорю, инстинктивно делая шаг к нему. — У тебя разбиты руки, и нужно дождаться, когда остановится кровь из носа…

Но он уже встаёт, опираясь на костыль. Движения резкие, отточенные, будто каждое стоит ему усилий, которых он не хочет тратить. Достаёт из носа насквозь пропитанные кровью ватные пробки, запрокидывает голову вверх, проверяя, остановилось ли кровотечение.

— Это пустяки. У меня нет на это времени.
Он направляется к двери, и я, не раздумывая, бросаюсь вперёд, загораживая собой дверь.
— Нет. Ты не уйдёшь.

Он останавливается в шаге от меня. Его глаза — два тёмных колодца, в которых тонет любой свет. Он удивлённо вскидывает брови, и я продолжаю:

— Потому что я… мы должны дождаться доктора Итана. И я никуда тебя не отпущу, пока он не осмотрит тебя как следует.

Я вижу в его глазах раздражение, он нервно стучит пальцем по рукоятке трости.

— Здесь есть камеры? — вопрос такой внезапный, что мне приходится потратить несколько секунд, чтобы его понять.
— Да! — говорю я невозмутимо.

Адриан наклоняет голову набок, от моего вранья на его лице растягивается холодная самодовольная ухмылка. Он делает шаг вперёд и вдруг резко кладёт костыль на моё плечо, зацепив его крюком. Парень притягивает меня к себе на несколько шагов, движение молниеносное, от него по спине пробегает ледяной озноб.

— Ты кое-что не поняла, Эдит, — произносит он тихо, и в этом голосе — сталь. — Я не могу ждать. Я беру всё здесь и сейчас.

Я замираю. Его лицо так близко, что я вижу своё отражение в его тёмных карих глазах.

Адриан отпускает моё плечо и медленно отстраняется, получив то, что хотел — мой страх. На лице — ледяная серьёзность, он делает шаг к двери, но я не отступаю. Встаю перед ним, выпрямляюсь, смотрю ему прямо в глаза.

— Если ты тронешь Аниту, — говорю твёрдо, — тебя отправят в изолятор. Надолго.

Он тяжело вздыхает, будто я — не нож, приставленный к горлу, а заноза, застрявшая в ладони.

— Ты угрожаешь мне, Эдит? — голос звучит обманчиво мягко.
— Предупреждаю, — отвечаю, не отводя глаз. — Я всё расскажу охране. И врачам. Они тебе не поверят, если ты будешь отрицать.

Адриан закрывает лицо ладонью, медленно потирает глаза будто от усталости и вдруг тихо, почти беззвучно смеётся.

— А тебе кто поверит? — произносит он, и в голосе — не вопрос, а приговор.

Я хмурюсь, пытаюсь осмыслить его слова, но не успеваю. Резким движением он хватает меня за предплечье.

— Отстань! — выкрикиваю я, упираюсь второй рукой в его плечо, пытаюсь оттолкнуть, но его хватка железная, он ловко перехватывает мою вторую руку, дёргает на себя.

Он делает шаг вбок и вдруг резко разворачивает меня, толкает к кушетке. Я ударяюсь бедром о жёсткий край — боль пронзает ногу, но он не даёт опомниться.

— Нет! — вырывается у меня, и я вцепляюсь пальцами в край обивки, пытаюсь удержаться.

Адриан не церемонится. Он вообще не воспринимает меня как противника. Свободной рукой обхватывает меня за талию, рывком валит животом на жёсткий матрас.

— Перестань! — хриплю я, лёжа щекой на холодной обивке. — Отпусти!

Он перехватывает обе мои руки за запястья, заводит их за спину. Я вскрикиваю от боли, но он тут же чуть ослабляет хватку. Я бьюсь, пытаюсь вывернуться и с глухим стуком ударяюсь виском о стену. Боль вспыхивает яркой молнией, перед глазами плывут тёмные пятна. Мир на секунду гаснет. Сквозь вату в ушах я слышу какой-то шорох, чувствую, как его руки на секунду отпускают меня. Вижу, как он подкладывает к стене сложенное в несколько раз полотенце, чтобы это снова не повторилось.

— Мне на мгновение показалось, что ты пыталась подружиться, — говорит он, наклоняясь ко мне так близко, что я чувствую его дыхание на затылке. — Так дружбу не заводят, медсестричка.

Я открываю рот, чтобы закричать, заорать так, чтобы стены рухнули, позвать на помощь, но он ждал этого. Его ладонь тут же зажимает мне рот, грубо, почти до тошноты, прижимая мои губы к зубам.
— Тихо! Закричишь — будет хуже. Гораздо хуже.

Я бьюсь, пытаюсь лягнуть его ногой, но он предугадывает движение, слегка отступает, сохраняя дистанцию. Его хватка на запястьях становится жёстче — я чувствую, как пальцы впиваются в кожу, оставляя синяки.

— Усвой кое-что, бусинка, — он слегка встряхивает меня, чтобы я лучше слышала. — Я — не Алан. Я не буду терпеть. Если ты будешь на меня нападать — я буду отвечать. Будешь кусать — укушу в два раза сильнее и перегрызу глотку.

И тут меня накрывает новая, самая страшная волна ужаса. Я понимаю, что я в ловушке. Лицом вниз. Мои руки за спиной. Его дыхание на шее. Понимаю, что у меня нет сил сопротивляться, и он может сделать со мной всё, что захочет.

Я замираю не от того, что он сказал, а от этой чудовищной догадки. Сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться где-то в горле, пытаясь вырваться наружу. Я перестаю дышать. Внутри всё сжимается от липкого, животного страха и бессилия. Я представляю, как он сейчас разорвёт на мне одежду, и меня выворачивает наизнанку от омерзения. Я молчу, только плечи начинают мелко, против воли вздрагивать от прерывистых, судорожных вдохов, которые мне удаётся сделать носом.

Адриан вдруг замирает. Он чувствует, как моё тело под ним содрогается — уже не от сопротивления, а от подступающей истерики, от мыслей о том, что вот-вот его рука скользнёт под мой халат. Его хватка медленно ослабевает.

— Эдит, — его голос становится спокойнее, почти человеческим. — Тише. Я ничего больше не сделаю.

Я чувствую, как тело снова содрогается от рыданий, которые я давлю в груди. В горле стоит огромный, колючий ком, мешающий дышать. В голове одна-единственная мысль: ни одна курсовая, ни один диплом, ничто в мире не стоит этих чувств.

— Будешь кричать? — спрашивает он, слегка наклоняясь ближе.
Я молчу, тяжело дыша. Грудь ходит ходуном, сердце колотится так, что, кажется, он может это услышать. Я не могу говорить. Я вообще не понимаю, где нахожусь.
— Хорошо, — кивает он, будто я ответила, и медленно убирает ладонь с моего рта.

Он постепенно ослабляет хватку на руках, даёт мне возможность перевернуться. Я не сразу решаюсь. Я с трудом, дрожа всем телом, переворачиваюсь на спину. Он отпускает мои запястья и медленно отстраняется. Я лежу, глядя на него снизу вверх, и всё моё тело бьёт дрожь. Я пытаюсь восстановить дыхание, но оно вырывается всхлипами.

Я смотрю на свои запястья — на них уже проступают багровые полосы. Чувствую, как пульсирует кожа в местах его хватки. Как дрожат руки, когда я пытаюсь найти опору. С трудом приподнимаюсь, сажусь на кушетке и инстинктивно подтягиваю колени к груди, обхватывая их руками. Пытаюсь стать маленькой, незаметной, защитить живот, грудь.

Мы оба тяжело дышим. В комнате стоит запах металла и страха. Адриан стоит рядом, смотрит на меня. Я не могу оторвать взгляда от его рук, словно готовясь к тому, что вот-вот они вцепятся мне в горло.

— Всё, — говорит он тише, почти буднично. — Успокойся. Я не трону тебя.

Я не отвечаю, внутри всё ещё содрогается, мысли путаются. Он делает осторожный шаг ближе, протягивает руку, будто хочет коснуться моего плеча, успокоить.

— Не трогай меня, урод! — выкрикиваю я. В животном страхе перед его прикосновением я резко дёргаюсь и со всей силы отбиваю его ладонь. Удар получается звонким, у самой начинают ныть костяшки.

Он молчит секунду, затем неожиданно поднимает руку и открытой ладонью хлопает меня по щеке, будто приводя в чувства. Не больно, но резко. Достаточно, чтобы я вздрогнула и уставилась на него.
— Подбирай слова, — произносит он холодно.

Я замираю. Внутри всё обрывается. Голос пропадает. Страх сковывает горло, лишает воли.

Адриан выдыхает. Поднимает с пола упавший костыль, медленно садится рядом на кушетку — не вплотную, но достаточно близко, чтобы я чувствовала его присутствие. Переводит дыхание. Смотрит куда-то в сторону, на стену, на пол, куда угодно, только не на меня.

— Я не собирался калечить тебя, Эдит, — говорит он спокойно. — Хотя, вообще-то могу. Если бы ты просто послушалась, этого бы не случилось.

Я не отвечаю, свешиваю ноги с кушетки, чтобы успеть убежать, если вдруг понадобится. Адриан перекладывает костыль в другую руку, потирает переносицу, будто устал от всего этого. Краем глаза вижу, как он поворачивает голову и смотрит на меня.

— Как ты увеличил своё время на две минуты? — повторяю я свой вопрос, и парень тяжело вздыхает, будто я так ничего и не поняла.

Он недолго молчит, откидывается назад, облокотившись спиной о стену, и играет костылём, перекидывая его из одной руки в другую. Щёлк. Щёлк. Металлический звук режет тишину, и каждый раз я внутренне сжимаюсь.

— Это не я, — вдруг говорит он, запускает руку в карман брюк. — Это Алан, — и протягивает мне электронную сигарету, которую я дарила Алану на курилке.

Я настороженно беру сигарету. Пальцы дрожат — я замечаю это, только когда подношу сигарету к губам. Делаю затяжку — и тут же закашливаюсь. Крепость обжигает горло, глаза слезятся, и на секунду мне кажется, что я сейчас разрыдаюсь прямо здесь, перед ним. От этой дурацкой горечи. От бессилия. От того, как нормально всё выглядит — мы сидим, курим, разговариваем, будто он не прижимал меня минуту назад к кушетке.

Он усмехается, забирает устройство, делает затяжку сам. Выдыхает дым в сторону, смотрит на меня чуть насмешливо.

— Что ты имеешь в виду? — хрипло спрашиваю я, откашливаясь. — При чём тут Алан?

Адриан пожимает плечами. Крутит электронку в пальцах, и я смотрю на эти пальцы — те самые, что впивались в мои запястья. Сейчас они выглядят почти безобидно.

— Это происходит, когда он начинает чаще во мне нуждаться, — говорит парень, глядя куда-то в сторону. На стену. В пустоту. — Когда есть потребность в защите. Тогда моё время увеличивается на… секунды. Минуты. Я сам пока не до конца понял, как это работает.

Я хмурюсь, пытаюсь осмыслить. Потребность в защите. Алан нуждается в нём — и Адриан получает время. Получает возможность существовать дольше, потому что он нужен.

Адриан собирается уходить — опирается на костыль, чтобы подняться. Но я вдруг ловлю его взгляд, не знаю, зачем, и слова срываются сами собой:

— Ты правда можешь… — начинаю я и замолкаю. Голос срывается.
Он замирает. Смотрит выжидающе. Я глубоко вдыхаю. Чувствую, как ноют рёбра — наверное, от того, как я выгибалась, пытаясь вырваться.
— …покалечить? — заканчиваю шёпотом.

Вижу, как он сдерживает улыбку, опускает глаза, и снова облокачивается спиной о стену — устраивается поудобнее, будто разговор вдруг стал интересным. Будто ему нравится, что я спросила именно это. Будто не прочь ещё немного поговорить.

— Спроси это у Коннора.

Он смотрит на меня в упор. Ждёт реакции. Я сглатываю. Перед глазами стоит окровавленное лицо кучерявого, его обессиленные руки, свисающие с медицинской каталки, его кровь на руках Итана.

Я отвожу взгляд, но Адриан продолжает смотреть. Я чувствую, как паника накрывает меня новой волной, становится тяжело дышать.

— Ты спешил к Аните, — выталкиваю я слова, лишь бы он перестал так смотреть. — Я… не буду больше задерживать.

Адриан скучающе крутит костыль в руке, потом наконец отводит взгляд — и я могу вздохнуть.

— Уже нет. Я так подумал… Для Аниты гораздо большим наказанием будет то, что я проведу свой час не с ней.

В комнате повисает долгое, напряжённое молчание. Я нервно сжимаю и разжимаю кулаки, стараясь унять дрожь в пальцах. Он видит. Он всё видит. Но не комментирует. Просто наблюдает. Изучает. Как лаборант изучает подопытную мышь, которая всё никак не может успокоиться после удара током.

Собрав остатки смелости, я сглатываю и осторожно подбираю слова.
— А что… если бы, например…
Замолкаю. Слова вязнут. Потому что я думаю о том, что почти случилось. О том, что могло бы случиться, если бы он захотел иначе.
— Если бы на месте Коннора была девушка?

Адриан не отвечает сразу. Он медленно наклоняет голову, смотрит на меня так, будто пытается прочесть что-то за моей маской спокойствия. Мы долго смотрим друг на друга — секунды тянутся, как минуты, воздух густеет от напряжения. Его лицо остаётся непроницаемым.

Он молчит. Его взгляд тяжёлый, почти осязаемый — будто давит на плечи, не даёт вдохнуть полной грудью. Он не отводит глаз, и я не могу заставить себя посмотреть в сторону: словно между нами протянулась невидимая нить, которая рвётся, но всё ещё держит.

Вдруг дверь резко распахивается — в кабинет заходит Итан. Он замирает на пороге, переводит взгляд с меня на Адриана и обратно. Я вижу, как его глаза цепляются за детали — мои растрёпанные волосы, красные щёки, наше с психопатом сбитое дыхание.
— Чем вы тут занимались? — настороженно спрашивает он.

Я резко поднимаюсь. Ноги слушаются плохо — колени дрожат, в бедре всё ещё пульсирует боль от удара о кушетку. Но я заставляю себя идти к выходу. На автомате. Лишь бы оказаться подальше от этой комнаты, от этого запаха, от этих двоих, которые сегодня будто соревновались, кто быстрее доведёт меня до истерики.

— Я свою работу закончила, — говорю я, и голос звучит глухо. — Мне нужно идти.
Прохожу мимо Итана, уже почти касаюсь ручки двери, но он не двигается с места. Закрывает проход, и я утыкаюсь взглядом в его плечо.

— Закончила? — переспрашивает он. Хмурится сильнее. — У него футболка вся в крови, он как будто из фильма «Судная ночь» сбежал. Дай ему пару новых, что ли.

Я замираю. Стою вполоборота к нему, к Адриану, к этой чёртовой кушетке, и чувствую, как внутри всё сжимается. Я молчу. Слишком долго молчу.

— Эдит, — Итан наклоняет голову, вглядывается в моё лицо. Голос становится тише, но не мягче. — Ты слышала меня?

Я киваю, словно на автопилоте иду к шкафу. Ноги еле слушаются, каждое движение даётся с трудом, будто тело больше мне не подчиняется. Руки дрожат, когда открываю дверцу и начинаю перебирать футболки на полках.

«Только бы не смотреть на них, — думаю я. — Только бы не встретиться взглядом ни с одним, ни с другим».

Сзади слышен скрежет. Я оборачиваюсь на звук и вижу, как Итан берёт стул у стены. Он ставит его напротив кушетки — медленно, угрожающе, хотя не делает ничего особенного. Просто ставит стул и садится верхом, облокотившись руками о спинку.

В комнате повисает такая тишина, что её можно резать ножом. Между ними воздух буквально искрит. Адриан сидит расслабленно, откинувшись на стену, но я вижу, как он незаметно сместил костыль ближе к себе, будто готовясь им замахнуться, если придётся. Итан неподвижен, как статуя, только пальцы постукивают по спинке стула от напряжения.

Они знакомятся. Без слов. Только взглядами.

Мне становится не по себе. Я отворачиваюсь к шкафу, потому что смотреть на это слишком страшно. Похоже на двух хищников, которые примериваются, кто первый прыгнет.

Руки не слушаются, пальцы путаются в ткани — я вообще не соображаю, что беру. Надо спросить. Надо что-то сказать, чтобы разорвать эту тишину, которая давит на уши.

— Размер XL? — спрашиваю я в пространство.
Голос звучит жалко. Тихо. Почти как у ребёнка, который боится привлечь внимание ругающихся родителей.

Итан отвечает не сразу. Секунду я думаю, что он вообще не слышал, но потом до меня долетает его голос — раздражённый, резкий:

— Да! Ультратонкие, с запахом клубники.
Я замираю с футболкой в руках. Что?
— Эдит, дай просто любые! — добавляет он, и я слышу, как он закатывает глаза, даже не видя его лица.

Я хмурюсь. Ультратонкие? Зачем футболкам запах? И при чём тут клубника? Я никогда не слышала, чтобы в больнице были такие.

И тут Адриан смеётся. Этот звук заставляет меня обернуться. Я вижу, что он смотрит на Итана с каким-то новым выражением лица.

— Почему именно клубничные? — спрашивает Адриан, и в голосе сквозит любопытство.
Итан пожимает плечами. Слишком спокойно для того, кто только что рычал на меня.
— На остальные у меня аллергия.

Я перевожу взгляд с одного на другого. Адриан снова усмехается, качает головой, но уже без насмешки — скорее, как человек, который не ожидал, что собеседник окажется остроумным.

— Держите, — говорю я, протягивая Итану две серые футболки. Самые обычные, больничные, без всяких запахов. — Я… я не нашла с клубникой.

Я поднимаю глаза и понимаю, что они оба смотрят на меня. Итан — с выражением лица, которое я не могу прочитать. Адриан — с медленно расползающейся улыбкой, от которой у меня внутри всё сжимается.

— Ты… — Адриан начинает и замолкает, потому что не может говорить — его душит смех. — Ты реально не поняла? Сколько тебе лет?

Итан трёт переносицу пальцами, потом берёт футболки и бросает на кушетку рядом с Адрианом.
— Ничего, Эдит. Всему своё время.

Адриан всё ещё ухмыляется. Смотрит на меня так, будто я забавный зверёк в клетке.
— Ладно, — говорит раздвоенный и тянется за футболкой. — Спасибо, медсестричка. Хоть и без клубники.

Он стягивает через голову старую футболку — ту самую, в крови, которую я должна была заменить ещё до того, как всё случилось. Я отворачиваюсь мгновенно, едва замечаю полоску голой кожи, мелькнувшую перед глазами. Щёки вспыхивают пожаром.

Я смотрю в стену. В пол. В свои собственные руки, которые всё ещё дрожат. Куда угодно, только не туда.

Вдруг в меня прилетает скомканная пачка медицинских перчаток. Поднимаю глаза и встречаю взгляд Итана. Он не говорит ни слова. Просто смотрит. Но этот взгляд я знаю. Он говорит громче любых слов: «Соберись. Ты на работе».

Итан отворачивается. Всё его внимание снова сосредоточено на парне в серой футболке, который сидит на кушетке, откинувшись на стену, и с ленивым интересом рассматривает Итана в ответ. Адриан выглядит уставшим — под глазами тени, движения медленные, но в осанке чувствуется настороженность хищника, который даже в покое готов к прыжку.

— Я просмотрел всё видео, — говорит он без предисловий.
Адриан поднимает одну бровь. Молчит.
— Коннор напал первым, — продолжает Итан ровно. — Ты защищался. Но Алан не умеет драться, — Итан чуть наклоняет голову. — Совсем.
Молчание.
— А ты умеешь, — это уже не вопрос, а констатация факта.

Адриан медленно улыбается. Уголками губ, без участия глаз. Итан ждёт. Секунду. Две.

— Ты помнишь, когда впервые появился?
Ничего. Адриан кусает губы и смотрит на него с лёгким, почти скучающим интересом. Будто ждёт, когда собеседнику надоест задавать вопросы, на которые он не собирается отвечать.

Итан выдерживает паузу. Потом меняет тактику.
— Ты считаешь, что Алан в безопасности, когда ты рядом? — спрашивает он мягче. — Ты его защищаешь?

Адриан чуть заметно поворачивает голову, будто разминая шею. В его взгляде мелькает что-то — то ли согласие, то ли напряжение от цепляющей темы. Невозможно прочитать.

Итан хмурится. Переводит взгляд на меня.
— Ты с ним уже общалась. Как его зовут?

Я застываю. Смотрю на Итана, потом на Адриана. Тот медленно переводит взгляд на меня, и в его глазах вспыхивает что-то тёмное, предупреждающее. Совсем лёгкое движение бровей — почти незаметное, но я его ловлю.

Я открываю рот. Закрываю.
— Я… — голос срывается. — Я не знаю, можно ли…
Адриан усмехается одними уголками губ. Молча. Наблюдает. Я чувствую, как под его взглядом немеют кончики пальцев. Вспоминаю, как этими пальцами он сжимал мои запястья. «Будешь кусать — укушу в два раза сильнее и перегрызу глотку».

— Эдит, — голос Итана становится жёстче. — Я жду.
— Адриан, — выдыхаю я наконец, и имя падает в тишину, как камень в воду. — Его зовут Адриан.

Раздвоенный медленно кивает. Один раз. Будто одобряет мой выбор. Или запоминает, что я сказала. Или просто даёт понять: я слежу, медсестричка.

— Что ж… Адриан, — повторяет Итан, пробуя имя на вкус. — Рассказывай.

Я стою у двери, в комнате душно, перед глазами начинает немного плыть — то ли от напряжения, то ли от того удара головой о стену. Пол под ногами слегка покачивается, и я непроизвольно хватаюсь за дверной косяк, чтобы устоять.

Мне нужно сесть. Прямо сейчас. Я оглядываю комнату в поисках места. Стул только один — тот, на котором сидит Итан. Кушетка занята Адрианом. Больше ничего.

Адриан замечает мой затравленный взгляд. Его губы растягиваются в медленной, опасной улыбке. Он хлопает ладонью по своей ноге. Приглашающе.
— Присядь, медсестричка. Тебя прям шатает.

Я застываю. Смотрю на его колено. Потом на его лицо. Сердце пропускает удар. Итан реагирует мгновенно.

— Эй! Ты, я смотрю, решил, что у нас тут клуб знакомств? — голос режет воздух, и в нём проскальзывает злость. — Мы не развлекать тебя пришли. Уважение, Адриан. Попробуй, говорят, это несложно.

Он поднимается со стула, и я вижу, как напряжены его плечи. Он отодвигает стул подальше от Адриана — для меня — и подходит ближе к кушетке. Останавливается прямо перед раздвоенным, запускает руки в карманы, и в его позе читается открытое превосходство. И я наконец сажусь.

— Продолжим, — говорит Итан буднично. — Ты не хочешь рассказывать о себе — твоё право. Но есть вещи, которые мне нужно знать. Для твоей же безопасности и безопасности Алана.
Адриан смотрит на него снизу вверх. В его взгляде — вызов, смешанный с любопытством. Ему интересно, что будет дальше.

Итан вдруг замолкает. Смотрит на руки Адриана. На разбитые костяшки от драки с Коннором, на запёкшуюся кровь, на ссадины, которые уже начали опухать.

— Эдит, — зовёт он, не оборачиваясь. — Аптечка с тобой?
Я смотрю на пачку перчаток, которые всё ещё сжимаю в руках.
— Антисептик кончился, — отвечаю тихо. — Запасная аптечка в коридоре.
— Принеси, — кивает Итан. — И захвати бинты. Руки ему обработать надо.
Я встаю, выхожу в коридор и плотно закрываю за собой дверь.

Прислоняюсь к стене спиной и закрываю глаза. Сердце колотится где-то в горле, в ушах шумит кровь. Несколько глубоких вдохов. Выдохов. Нужно просто дойти до аптечки, взять бинты и вернуться. Всё просто.

Я делаю шаг к посту медсестры, где висит аптечка, и вдруг замираю. Из-за двери доносится голос Итана. Неразборчиво, но слышно, что он говорит. Я не собиралась подслушивать. Честно. Но ноги сами прирастают к полу, когда я слышу интонацию — не ту, с которой он разговаривает с пациентами. Другую. Жёсткую. Холодную.

Я делаю шаг назад. Ближе к двери. Голоса приглушённые, но если прислушаться — можно разобрать.

— Теперь, когда здесь нет трясущейся практикантки, давай поговорим по-взрослому.
Адриан молчит.
— Ты ей руку сломал?
Я застываю. Он спрашивает про меня.

— Я её не трогал, — голос Адриана звучит глухо, но отчётливо. — Успокаивал. По-своему. Может, грубовато…
— Грубовато, — перебивает Итан с металлическими нотками. — Я видел синяки. Она за запястье держится.
Пауза. Я задерживаю дыхание.

— Она брыкалась, — говорит Адриан. — Я ей сказал не кричать. Она закричала. Пришлось фиксировать жёстче. Всё по инструкции, док. Ты же психиатр, должен понимать: если пациент буйный…

— Ты не пациент, — обрывает его Итан. Голос режет, как скальпель. — Ты — альтер-личность. Юридически — вообще никто. И если ты ещё раз поднимешь руку на сотрудника, я добьюсь, чтобы тебя изолировали так глубоко, что ты забудешь, как выглядит солнечный свет. Алан будет сидеть в палате один, без прогулок, без терапии, без контактов, — продолжает Итан жёстко. — Ты этого хочешь?
Тишина. Долгая, тягучая.

— Нет, — говорит Адриан. И в этом слове вдруг нет ни вызова, ни насмешки. Только усталость.

Голос Итана меняется. Становится тише. Спокойнее. Я почти не слышу, но прижимаюсь ухом к двери.
— Я знаю, что ты защищаешь Алана, — доносится до меня. — Знаю, что Коннор напал первым, и ты просто среагировал. Знаю, что без тебя Алана уже могли бы… прикончить.
Я замираю.

— Но Эдит — не Коннор. Она здесь, чтобы помогать. И если ты будешь на неё кидаться каждый раз, когда она делает что-то не так, она уволится. Или напишет жалобу. И тогда приедет комиссия, начнутся разбирательства, и Алана упекут в палату с койками в ряд и напичкают уколами так, что он превратится в растение.
Я чувствую, как сердце снова начинает колотиться быстрее.

— Ты это Алану обещал, когда появился? Такую защиту?
Молчание. Адриан не находит, что сказать.

— Не трогай её, — отрезает Итан. — И не позволяй себе намёков, от которых она будет шарахаться. Она и так тебя боится до чёртиков. Если хочешь, чтобы она нормально с тобой работала — докажи, что ты не зверь.
— А если я зверь?
Я задерживаю дыхание. Итан отвечает не сразу.
— Тогда притворись человеком. Ради Алана.

Тишина. Такая густая, что я слышу, как стучит моё сердце. Я отлипаю от двери. На ватных ногах иду к аптечке, открываю, беру бинты, антисептик. Руки дрожат так, что я роняю упаковку на пол. Поднимаю. Снова роняю. Сжимаю аптечку в руках и возвращаюсь к двери. Долго стою перед ней, не решаясь войти.

Открываю дверь. Адриан сидит на кушетке, смотрит на меня — и впервые за всё время в его глазах нет насмешки. Только усталость, будто только что ему пришлось выгружать вагоны с углём.

Итан стоит у окна, спиной к нам, и смотрит на улицу. Он не оборачивается, но я чувствую: он тоже не в порядке после этого разговора. Его тоже трясёт. Просто он умеет это скрывать. В помещении стоит ещё более ощутимое напряжение, чем до того, как я вышла.

Я сажусь рядом на кушетку. Открываю аптечку. Протягиваю руку к его ладоням. Адриан не спорит. Протягивает руки, я беру их осторожно, стараясь не смотреть ему в лицо. Только на разбитые костяшки, на чужую кровь под ногтями. Сейчас его руки гораздо мягче, чем когда хватали меня за запястья.

Я беру его левую руку. Осторожно, кончиками пальцев, стараясь не касаться лишнего. Перекись шипит, попадая в раны, но Адриан даже не морщится. Только смотрит на мои руки, которые трясутся всё сильнее.

Ватный диск выскальзывает. Падает на пол. Я наклоняюсь за ним, чувствуя, как горят щёки. Достаю новый. Снова пытаюсь обработать — и снова пальцы не слушаются.

— Давай я сам, — вдруг говорит Адриан.

Он забирает у меня бинт и перекись. Ловко, одной рукой, открывает пузырёк, льёт на разбитые костяшки. Шипит сквозь зубы — в этот раз не сдерживается, — но не останавливается. Потом начинает бинтовать. Спокойно, умело, будто делал это сотни раз.

— Медицинское образование? — спрашивает Итан буднично, не оборачиваясь.
— Жизненное, — отвечает Адриан, не поднимая головы.
Итан хмыкает. Коротко. Без веселья.

Адриан заканчивает с левой рукой, переходит к правой. Я сижу рядом, сжимая в руках использованные ватные диски, и просто смотрю. Не знаю, куда девать глаза, куда девать себя.

Он работает быстро и аккуратно. Даже красиво. Длинные пальцы ловко управляются с бинтом, укладывают его ровными слоями.

— Любуешься? — вдруг спрашивает он, не поднимая глаз.
Я дёргаюсь. Щёки вспыхивают.
— А?..

Адриан заканчивает бинтовать. Поднимает голову. И смотрит на меня. Долго. Очень долго. Взгляд тяжёлый, но не угрожающий. Скорее изучающий. Будто он видит меня впервые. Будто пытается запомнить. Я застываю под этим взглядом. Не могу отвести глаза, не могу пошевелиться. Сердце колотится где-то в горле.

Он вдруг чуть хмурится. Трёт висок свободной рукой, будто пытаясь унять головную боль.
— Который час? — спрашивает тихо.
Я смотрю на часы.
— Половина третьего.

Адриан кивает. Медленно поднимается, берёт костыль. Я понимаю, что его время на исходе. И по большей части ему было плевать на все эти ссадины, на рассечённые руки и бровь — вся эта боль всё равно достанется Алану. Он оставался просто потому, что этого требовал протокол. Просто потому, что это была моя работа, которую он позволил сделать.

Итан делает шаг к нему. Протягивает руку — видимо, для рукопожатия на прощание. Жест скорее привычный, чем осознанный.

Адриан реагирует мгновенно. Резко отбивает руку Итана в сторону. Жёстко, почти агрессивно. Почти так, как это сделала я.
— Иди к чёрту, док, — цедит он.
Итан замирает. На секунду в его глазах мелькает удивление, но он быстро берёт себя в руки.
— Спокойно, — говорит он ровно. — Иди.

Адриан сверлит его взглядом ещё секунду. Потом разворачивается и выходит. Дверь закрывается с тихим щелчком.

Тишина. Я сижу на кушетке. Смотрю на дверь. На то место, где он стоял. На свои руки, которые всё ещё сжимают испачканные ватные диски.

И вдруг — накрывает. Воспоминания накатывают волной. Его хватка на запястьях. Его дыхание на затылке. Голос: «Будешь кусать — укушу в два раза сильнее». Жёсткий край кушетки под бедром.

Дышать становится трудно. Я чувствую, как Итан садится рядом. Не вплотную — на расстоянии. Я чувствую его присутствие, но не могу поднять глаза. Смотрю в одну точку на полу.
Он ничего не говорит. Просто сидит рядом.

Я хочу разрыдаться. Хочу повернуться к нему, уткнуться лицом в плечо и просто плакать. Чтобы кто-то сильный и надёжный обнял и сказал, что всё будет хорошо. Чтобы не пришлось держать это всё в себе.

Но я не могу. Он — мой руководитель. И мы на работе. Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Закусываю губу. Смотрю в пол и считаю про себя: раз, два, три, четыре…

— Тебе больше не придётся с ним работать, — вдруг говорит Итан. — Я дам тебе другого, более управляемого пациента. Пусть Аланом занимается кто-то… кому хотя бы за это будут платить.

Я смотрю на него, он говорит серьёзно. Но это вызывает во мне противоречивые чувства.

— Нет. Вы были правы — это мой пациент. И это просто его ещё один… приступ.

Он пытается сдержать удивление, но я вижу, как дёргается его бровь. Недолго молчит, ныряет рукой в карман халата и протягивает мне шоколадную конфету в качестве награды. Я прыскаю со смеху от того, что он всерьёз носит с собой сладости, чтобы хвалить меня, как хвалят собачек при дрессировке.

— Твой героизм — это, конечно, похвально, но ты всё-таки не врач. Ему нужна помощь опытного серьёзного специалиста. Он — не самый лёгкий случай.
— Да, но сейчас его гложет чувство вины. Он будет более… снисходителен ко мне, чем к кому-либо другому. Это шанс. Возможность втереться в доверие.

Он молчит, и я ещё вижу в его глазах тень сомнения. Решаю продолжить:
— Если я сейчас отступлю, он поймёт, что победил. Что может запугать человека и тот сбежит. А если я вернусь… если я буду приходить снова и снова, несмотря ни на что… может, он увидит, что я не враг.

Итан выдыхает. Проводит рукой по лицу.
— Ладно, — говорит он наконец. — Чёрт с тобой. Но если что — говори. Мне на следующей неделе дадут ещё пару практикантов, могу перекинуть на них кого-то из твоих оболтусов.

Я замираю. Смотрю на него. Хлопаю глазами. Информация доходит с задержкой, пробиваясь сквозь усталость и адреналин.
— Я теперь буду у Вас не одна?

Итан смотрит на меня. Секунду. Две. И вдруг — смеётся. Негромко, но искренне. Так, как умеет только он.

— Серьёзно? Это единственное, что ты услышала из того, что я сказал?

Я чувствую, как щёки начинают гореть.
— Я… нет, я просто…
— Ты вообще в курсе, что у тебя на лице всё написано? Крупными буквами. С неоновой подсветкой.

Я поднимаю глаза и натыкаюсь на его довольную физиономию. Он наслаждается.

— Там написано «удивление»… — бормочу я, глядя в пол.
— Там написано «я кого-то убью, если этот кто-то посмеет занять моё место».
Я цокаю, потираю лоб, будто действительно пытаюсь стереть с него надпись.

— Знаешь что, Эдит? — говорит он задумчиво. — Я теперь специально возьму самых красивых практиканток. Блондинок. С длинными ногами. Чтобы они ходили за тобой хвостиком и спрашивали, где что лежит. Каждые пять минут.

— Как оригинально… — я закатываю глаза, еле сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. — А главное — очень профессионально.
— Не нравятся блондинки? — спросил он, наигранно расстроившись.
— А знаете, что?.. А берите самых красивых, — решила я подыграть. — Тем проще от них будет избавиться. Анита сама с ними со всеми быстро расправится.

Он потирает ладони, не сдерживая того, как сильно ему всё это нравится.
— Ты настолько не хочешь ни с кем делиться своим драгоценным руководителем, что готова натравить на соперниц психически нездорового пациента? — он смахивает с щеки воображаемую слезу. — Я польщён, если честно. Даже тронут. Это будет о-очень интересно.

Я смотрю на него. Молча. Просто качаю головой и еле заметно улыбаюсь. Итан замечает это, и его собственная улыбка становится мягче.

— Ладно, — говорит он уже тише, без прежней игривости. Голос становится ровным, серьёзным. — Надо работать.
Он хлопает ладонями по ногам, встаёт с кушетки и делает несколько неторопливых шагов к двери.

— Как там Коннор? — спрашиваю, поднимая глаза на Итана, и от моего вопроса он останавливается.

— Состояние стабильное. Скоро придёт в норму, — отвечает он на выдохе. — Физически он в порядке, синяки заживут, сотрясения нет, слава Богу. Но сеанс индивидуальной терапии лучше перенести на завтра, — он делает паузу, чуть склоняет голову набок. — Хватит с него эмоциональных потрясений на сегодня.
— Поняла, — киваю я. — Завтра так завтра.

Итан замолкает. Стоит напротив меня, сунув руки в карманы халата и звеня в них какими-то ключами. Смотрит внимательно, изучающе. Я чувствую его взгляд кожей — он будто сканирует меня, проверяет, насколько я в порядке. Точнее, насколько ему удалось меня приободрить.

Потом его глаза опускаются ниже. На мои руки. На запястья, которые я машинально прижимаю к себе, но он уже всё увидел. На коже проступили багровые полосы. Чёткие следы пальцев Адриана. Синяки уже начинают темнеть по краям, обещая к завтрашнему дню стать настоящим произведением искусства в оттенках фиолетового и жёлтого.

Взгляд Итана задерживается на них дольше, чем нужно. Его челюсть чуть заметно напрягается. Он ничего не говорит, но я вижу, как желваки играют под кожей. Он хочет что-то сказать, но не может, чтобы не показывать, что он всё знает.

— Ты можешь сегодня уйти пораньше, — произносит он наконец. Голос тихий, но со стальной ноткой. — У тебя был тяжёлый день.

Я открываю рот, чтобы сказать, что справлюсь, что работа есть работа, что не надо ко мне относиться как к хрустальной вазе. Но натыкаюсь на его настойчивый взгляд и понимаю, что возражений он не потерпит. Это было не одолжение — это был приказ. Я закрываю рот. Молчу.
 

— И не забудь обработать себе руки, — добавляет он тише. — А то потом будет больнее. И дольше заживать будет.
Я опускаю глаза на свои запястья. Пульсирующая боль напоминает о себе каждую секунду, но в суматохе я как-то успела о ней забыть.

Итан вдруг усмехается. Коротко, без веселья — скорее привычка, чем искренняя эмоция.
— А вот была бы тут блондинка… — говорит он задумчиво, и я поднимаю глаза. Он смотрит куда-то в пространство, будто рисуя в воображении эту картину. — С длинными ногами. Которая бегает за тобой и просит показать, где что лежит…

Он переводит взгляд на меня. В глазах снова загорается знакомая искорка.
— Тебе было бы кого напрячь с отчётом по сегодняшним использованным расходникам, — он пожимает плечами, будто сожалея. — А так… Придётся заполнять самой. Сделай его и можешь идти.

Я закатываю глаза, но не сдерживаю улыбку.
— Спасибо, — говорю тихо. И это не только за «можешь уйти пораньше».

Итан смотрит на меня секунду. Две. Кивает коротко — по-мужски, без лишних слов. Он разворачивается и идёт к двери. Шаги гулко отдаются в тишине.

Я остаюсь одна. Перевожу взгляд на свои запястья. На багровые синяки. На конфету, которую всё ещё сжимаю в руке. И думаю о том, что день всё-таки и правда был тяжелый…

_______________________