Час на жизнь

Солнце пробивается сквозь больничные жалюзи тонкими полосами, ложится на пол параллельными линиями — как страницы в раскрытой тетради. Я сижу за столом в столовой, смотрю на эти полосы. Утро. Обычное утро. Без криков, без вызовов, без синяков.

Странно, как быстро привыкаешь к тишине, когда знаешь, какой шумной она может быть.

Вчерашний день въелся под кожу, пульсирует в запястьях, если на них надавить. Я трогаю синяки, в голове прокручиваю снова и снова: его руки, его дыхание на затылке, его голос. И то, как он потом смотрел. Как извинялся. Как перевязывал себя сам, потому что у меня тряслись руки.

Адриан.
Алан.
Два имени, два человека, одно тело.
И я посередине.

Вчера, когда я вышла из палаты после всего этого кошмара, я думала, что сегодняшний день начнётся с того же — с криков, с драк, с новой порции страха. Но нет. Утро тихое. Пациенты пьют чай, санитары перешучиваются в коридоре, где-то играет радио. Обычный день обычной больницы.

Я делаю глоток остывшего чая и снова проваливаюсь во вчерашнее.

Я вышла из палаты. Мне нужно было в ординаторскую. Нужно было заполнить отчёт, прийти в себя, просто посидеть в тишине. Я завернула за угол, услышала шаги, словно кто-то бежал сзади.

Он обогнал меня, преградил дорогу, вытянув перед собой руки в попытке меня остановить. Его глаза были огромными, расширенными, в них плескался такой ужас, что у меня внутри всё сжалось.

— Где Коннор? — выпалил он, хватая меня за руку выше локтя. — Эдит, пожалуйста, скажи, где он? Он… он жив? Что я сделал? — судорожно говорил он, и тогда я поняла, что это был уже не Адриан.

Я смотрела на него и видела, как под тонкой кожей на виске бьётся жилка. Как дрожат его губы. Как он сжимает мою руку, будто я — последний якорь в шторме. Страх во мне быстро сменился сожалением, в горле снова запекло. Я смотрела на него с нескрываемой жалостью. Он ничего не помнил. Ничего не знал. Ничего, кроме того, что «кое-кто» снова завладел его разумом в самый неподходящий момент.

— Алан… — сказала я как можно спокойнее. — Он жив. Он в тяжёлом состоянии, но жив. Коннор напал первым. Это зафиксировано на камере. Ты защищался.

Алан смотрел на меня. Секунду. Две. Пять. А потом его лицо начало меняться. Страх медленно сползал с него, как маска, обнажая что-то другое. Что-то горькое.

— Значит, он вышел… — сказал он как-то обречённо. — Адриан вышел и сделал то, что умеет лучше всего.

Он отпустил мою руку. Отступил на шаг. Прислонился к стене и закрыл глаза.
— Я не хотел, — прошептал он. — Я никогда не хочу, чтобы он выходил. Но когда мне страшно… когда больно… он просто берёт контроль. А я потом просыпаюсь и не знаю, что натворил.

Я шагнула к нему. Осторожно, как к раненому зверю.
— Ты не виноват.

Он открыл глаза. Посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом — на свои руки, перемотанные бинтами, сквозь которые просачивались алые пятна.

Я не знала, что ещё сказать. Просто стояла рядом, пока он пытался дышать.

Иногда бывает страшно проматывать в голове свои слова, свои действия, сказанные и сделанные в злости. Бывает страшно вспоминать, как колотилось сердце, как руки сжимались в кулаках, как зубы скрипели друг о друга. Бывает страшно осознавать, что ты не всегда можешь контролировать свою злость. Но для Алана всё было иначе. Его злость была материальной. Она по кусочку собиралась в один целый пазл, у которого было своё имя, своя личность, своё мнение и свои мысли. Алан никогда не мог предугадать — пройдёт ли день без происшествий, или завтра он проснётся в отделении полиции с переломанными костями. И всё потому, что он не смог сдержать «злость».

Я допиваю чай. Мы с Итаном договорились после обеда навестить Коннора. Санитары сообщили, что его состояние стабилизировалось, приступ прекратился, сотрясений и разрывов внутренних органов не обнаружено, и никаких плохих новостей пока не ожидается.

В столовой пахнет свежесваренным компотом и горячим молоком — его обычно добавляют в каши для пациентов на завтрак. Позже запахи сменятся — повара начнут готовку обедов для персонала, и тогда в воздухе будут слышны острые нотки запечённого мяса, горячих супов, лапши и салатов.

Стандартное утро четверга: проверить график, разложить карты, подготовить расходники. Пальцы сами делают работу, пока мысли где-то далеко.

— Эдит, ты здесь?
Голос Александры, старшей медсестры, выдёргивает меня из размышлений. Она стоит рядом с папкой в руках.
— Да, я… задумалась.
Она улыбается и протягивает папку.
— Вот список процедур на сегодня. У тебя трое на групповой терапии в три часа. Анита, Бэзил и Алфи. Доктор Сильвер ведёт.

Я киваю, принимая папку. Доктор Сильвер. Я видела её несколько раз в коридорах — миниатюрная женщина с короткой стрижкой каштановых волос и огромными глазами, которые, кажется, всегда излучают доброту и свет. Она появилась в отделении пару месяцев назад, и пациенты её обожают. Говорят, у неё есть дар — она умеет слушать так, что человек чувствует себя самым важным в мире.

— Присмотри за ними до сеанса, — добавляет Александра. — Чтобы были в порядке.

И тут в голову приходит мысль. Я никогда не видела, как проходят сеансы групповой терапии. Только читала в учебниках. А это мои пациенты. Анита, Бэзил, Алфи. Я знаю их карты, знаю их истории, знаю, как они реагируют на уколы и на утренний обход. Но я не знаю, какие они в группе.

— А доктор Сильвер не будет против, если я понаблюдаю за сеансом?
Александра деловито ставит руки по бокам и качает головой.
— Думаю, что не будет. Но тебе нужно спросить у кое-кого разрешение.
— Разрешение? Зачем? Это же просто групповой сеанс.
Она вздыхает, пожимает плечами и собирается уходить.

— Смотри сама. Но учти, что твой руководитель сегодня слегка не в духе. Не нарывайся, — сказала она и перед тем, как уйти, как бы незаметно кивнула вправо.

Там, за дальним столиком у стены, несколько медсестёр и санитаров окружили девушку, которая, склонившись над стаканом воды, утирала слёзы с щёк. Я очень быстро узнала в ней медсестру, которая вчера снимала драку Коннора и Адриана на телефон. Судя по всему, Итан добился чего хотел — девушку уволили.

Александра уходит, а я смотрю на расписание. Групповая терапия. В три часа. В комнате отдыха на втором этаже.

Итан наверняка не разрешил бы. Если бы я спросила. Но я не спросила. Он сказал бы, что рано, что это закрытое мероприятие. Но Итана там не будет. Будет доктор Сильвер.

Время до трёх тянется бесконечно. Я делаю обход, проверяю карты, раскладываю расходники. В три часа я поднимаюсь на второй этаж. В коридоре перед комнатой отдыха стоит доктор Сильвер — листает свои записи, готовится к сеансу. Увидев меня, она поднимает глаза, и на лице появляется тёплая улыбка. От этой улыбки на душе становится чуть спокойнее.

— Добрый день! Могу я чем-то помочь? — спрашивает она ангельским голосом, от которого появляется ощущение, словно кто-то укрыл плечи тёплым одеялом.
— Здравствуйте. Да, я… Меня зовут Эдит Гонсалес, я практикантка. Я хотела спросить… Можно мне присутствовать на сеансе? Я никогда не видела, как проходит групповая терапия. Только в учебниках читала.
— Конечно, — она касается моего плеча. Лёгкое, тёплое прикосновение. — Как зовут Вашего руководителя?

От этого вопроса я нервно сглатываю.
— Итан Гарсиа.
— А-а… — протягивает она, прищурившись. — Тёмненький такой, симпатичный? — и проводит рукой на несколько голов выше себя, пытаясь вспомнить его рост.
Я невольно улыбаюсь. Описание точное.
— Да, он самый.

Доктор Сильвер смотрит на меня внимательно. Её глаза — действительно огромные, тёплые, почти материнские.

— Вы же поставили его в известность?
Я замираю.
— Да. Конечно.

Сердце колотится, я замечаю, как она моментально сканирует меня. На её лице мягко растягивается улыбка, и я понимаю — она не поверила.
— Заходите. Только сядьте где-нибудь с краю, чтобы не отвлекать ребят. Они привыкли к определённому кругу.

Я захожу следом за ней. Комната отдыха — большое светлое помещение с мягкими креслами, расставленными по кругу. Я сажусь чуть поодаль, в кресло у стены, стараясь быть незаметной.

Доктор Сильвер занимает своё место на точно таком же кресле, как у всех. Она садится ровно, но расслабленно, руки сложены на коленях. В её позе нет напряжения, только спокойная готовность слушать.

В комнату начинают заходить. Первым появляется Алфи. Я сразу узнаю его по характерной фигуре — ссутуленный, с круглым лицом и блестящей лысиной. Он идёт медленно, почти валко и крепко обнимает себя. Алфи не двигает руками. Вообще. Он думает, что у него их нет. Совсем. Санитары кормят его, одевают, водят в туалет. Он позволяет делать с собой всё, потому что «рук нет». Но, несмотря на это, он всегда всем улыбается, будто боится, что любое его неверное движение — и на него нападут, а он не сможет защититься. Он всегда любезен, никогда никого не рассматривает, чтобы не провоцировать, никогда не вмешивается в чужие разговоры. Он — тень.

Доктор Сильвер смотрит на него с мягкой улыбкой, но в её глазах — лёгкая тень боли. Она знает. Она всё знает.

За ним заходит Бэзил. Он совсем молод, но выглядит на все сорок пять. Жидкие светлые волосы, залысины на лбу, глубокие морщины вокруг глаз и рта. Он одет в идеально выглаженную больничную пижаму, и в руках у него — маленький пузырёк с антисептиком и пачка салфеток.

Бэзил садится в кресло, но сначала тщательно протирает подлокотники. Потом руки. Потом горлышко пузырька. Он двигается методично, без спешки — для него это такой же естественный ритуал, как для других дышать. Доктор Сильвер терпеливо ждёт.

Анита влетает последней. Энергичная, громкая, вся нараспашку. Плюхается в кресло, закидывает ногу на ногу, оглядывает комнату. Замечает меня — её улыбка становится ещё шире, она грациозно дарит мне воздушный поцелуй и активно рассматривает остальных пациентов.

Заходят ещё трое. Это тоже пациенты Итана, но я сталкивалась с ними только на ежедневных обходах. Один из них не различает, когда говорит что-то вслух, а когда — просто думает. Другой — убеждён, что ему до сих пор десять лет, хотя в больничной карте указано, что ему уже тридцать шесть. Третий — девушка, которая вечно калечит себя, когда хоть немного нервничает или смущается.

— Всем добрый день, — говорит доктор Сильвер. Голос тихий, но его слышно каждому. — Рада вас видеть.
— А я тебя всегда рада, — отвечает Анита, явно пытаясь привлечь к себе внимание первой. — Ты сегодня красивая.
Доктор Сильвер улыбается. По-настоящему, не дежурно.
— Спасибо, Анита. Ты тоже.
Анита довольно скалится, поправляет волосы. Доктор Сильвер действительно красивая женщина, но, видимо, она источает настолько приятную энергетику, что Анита не видит в её красоте никакой угрозы.

Бэзил заканчивает с антисептиком, прячет пузырёк в карман.
— Я готов, — говорит он и смотрит на доктора.
— Хорошо, — кивает доктор Сильвер. — Тогда начнём.

Она делает паузу, окидывая взглядом каждого из сидящих в кругу. Её глаза переходят с одного лица на другое, и кажется, что каждому она успевает подарить частичку своего тепла.

— На прошлой неделе мы говорили о страхах, — напоминает она. — О том, что происходит с телом, когда нам страшно. Кто хочет поделиться?

Тишина. Алфи смотрит в пол, обнимая себя руками. Бэзил сидит неподвижно, положив руки на колени. Анита крутит прядь волос, поглядывая по сторонам. Остальные трое — кто смотрит в потолок, кто себе под ноги, кто на доктора Сильвер.

— Я могу начать, — говорит вдруг Бэзил, подаваясь вперёд. — Если никто не хочет.
— Слушаем, — доктор Сильвер чуть поворачивается к нему, и вся её поза выражает внимание.
— Вчера я не смог выйти из палаты, — говорит он ровно, без эмоций. — Потому что мне показалось, что дверная ручка грязная. Я протёр её салфеткой. Потом мне показалось, что салфетка была недостаточно чистой. Я заменил её и протёр снова. Потом я протёр руки. Потом мне показалось, что я испачкал одежду старой салфеткой. Я переоделся. — Он делает паузу. — На всё ушло два часа. Я опоздал на ужин.

Доктор Сильвер смотрит на него внимательно. В её больших глазах — ни капли осуждения, только сочувствие.

— И что ты чувствовал в этот момент?
— Я чувствовал, что не могу остановиться, — Бэзил говорит спокойно, будто обсуждает погоду. — Я понимал, что это глупо. Что ручка чистая. Что салфетка чистая. Что одежду я переодевал два раза за последний час. Но внутри было такое напряжение… — он сжимает кулак, показывая. — Оно росло, пока я не сделаю то, что считаю нужным. А когда сделал — отпустило. Потом я устал и лёг спать.
— Ты молодец, что пришёл сегодня, — говорит доктор Сильвер. — Что говоришь об этом. Это важный шаг. Многие в такой ситуации замыкаются и не хотят обсуждать.

Бэзил кивает. Смотрит на свои руки. Они лежат на коленях неподвижно, но я замечаю, как подрагивают пальцы.

Мужчина, который не различает речь вслух и мысли, вдруг громко говорит:
— А я вчера думал, что медсестра хочет меня отравить. Сказал ей об этом. Она обиделась.
Анита прыснула со смеху, зажала рот ладонью. Судя по всему, Бэзилу показалось, что она на него плюнула — его лицо скривилось от отвращения, он тут же обработал щеку антисептиком.

— Ты сказал ей это вслух или подумал?
— Не знаю, — он смотрит на доктора растерянно. — Раз обиделась, видимо, сказал.
— Ты всё сделал правильно, — мягко говорит доктор Сильвер. — Ты испугался. И сказал о своём страхе. Это нормально.
— Но она обиделась, — повторяет он. — Я не хотел.
— Ты можешь извиниться перед ней. Сказать, что тебе было страшно. Люди часто понимают, когда им объясняешь.
Он задумывается. Потом кивает.

Девушка, которая вечно себя калечит, сидит тихо, теребя край рукава. Доктор Сильвер переводит взгляд на неё.

— Лия? Хочешь что-то сказать?
Лия дёргается. Смотрит на свои руки, потом быстро прячет их под мышки.
— Я… не знаю, — шепчет она.
— Ты можешь молчать, если не готова, — говорит доктор Сильвер. — Но если хочешь — мы слушаем.

Лия молчит долго. Очень долго. В комнате тихо, только слышно, как Бэзил перекладывает салфетки в кармане. В конце концов, Лия качает головой и, скрестив руки на груди, сжимает плечи, будто пытается сделать себя меньше, незаметнее.

Я замечаю, как Анита заинтересованно рассматривает её с ног до головы и неосознанно повторяет её позу. У Лии жидкие светлые волосы, бледная, почти серая кожа. Она выглядит очень хрупкой, словно ваза из тонкого стекла, стоящая на самом краю полки. На улице — лето, но Лия одета в длинные больничные брюки, серую толстовку, закрывающую руки по самые пальцы. Я не вижу ни одного сантиметра её кожи, кроме лица, но подозреваю, что всё её тело усыпано рубцами, синяками и ссадинами.

Доктор Сильвер понимающе качает головой.
— Спасибо за честность, Лия. Сказать «нет» — это тоже очень смелый шаг. Ты большая молодец. Благодарю тебя за твою смелость.

Я замечаю, как Анита переводит взгляд с доктора Сильвер на Алфи. Её губы кривятся в лёгкой усмешке. Она откидывается в кресле, скрещивает руки на груди и смотрит на него с выражением, которое сложно назвать добрым. Скорее оценивающим. Изучающим. Как будто он — экспонат в музее, который одновременно и смешит, и вызывает недоумение.

Алфи не смотрит на неё. Он вообще старается ни на кого не смотреть. Сидит, обнимая себя, и его взгляд устремлён в пол, в одну точку. Но я вижу, как напряглись его плечи. Он чувствует. Он всегда чувствует, когда на него смотрят. Анита тихо фыркает. Почти беззвучно, но достаточно, чтобы Бэзил покосился в её сторону.

Доктор Сильвер переводит взгляд на мужчину, который думает, что ему десять.
— Марк? — зовёт она мягко. — Ты хотел показать свои рисунки?
Лицо Марка озаряется детской радостью. Он энергично кивает, достаёт из-под кресла потрёпанную папку и начинает раздавать всем по очереди свои рисунки, не пропуская даже меня. На них — солнце, деревья, домики, человечки с большими головами. Всё, как рисуют дети.

Анита берёт рисунок, смотрит на него с лёгкой насмешкой, но молчит. Бэзил принимает аккуратно, двумя пальцами, будто боится испачкаться, и долго рассматривает. Лия прячет рисунок под толстовку, быстро, чтобы никто, кроме неё, не увидел. Алфи протягивают рисунок, он рассматривает его издалека, ярко улыбается, радостный от того, что его мнение тоже что-то значит.
Марк сияет.

— Я нарисовал это вчера, — объясняет он. — Там, где я живу. У меня там собака была. Рыжая.
— Красиво, — говорит доктор Сильвер. — Очень солнечно.

Марк довольно кивает и собирает рисунки обратно. Мужчина, который не различает мысли и речь, вдруг говорит:

— А у меня никогда не было собаки.
— А ты хочешь? — спрашивает доктор Сильвер, и мужчина удивлённо вздрагивает, не осознав, что сказал это вслух.
— Не знаю. — Он задумывается. — Наверное, да. А можно?
— В больнице нельзя, — мягко объясняет доктор. — Но когда выпишешься — может быть.
Он кивает. Довольный, что его услышали.

Сеанс продолжается. Они говорят о том, что помогает, когда страшно. Бэзил рассказывает про дыхание по квадрату. Анита — про счёт вслух. Лия молчит, но слушает. Мужчина, который не различает мыслей и речи, пытается объяснить, как ему трудно, и все терпеливо ждут, пока он подберёт слова. Тот, кому десять лет, спрашивает, можно ли будет на следующей неделе снова принести свои рисунки. А доктор Сильвер слушает. По-настоящему слушает. И когда она смотрит на говорящего, кажется, что в этот момент для неё нет никого важнее в мире.

Я сижу у стены, стараясь быть незаметной, и чувствую, как внутри разрастается что-то тёплое и большое. Это невероятно — видеть их такими. Живыми. Настоящими.

И вдруг — стук в дверь. Негромкий, но от него я подпрыгиваю в кресле. Доктор Сильвер поднимает голову, смотрит на дверь.

— Да? — зовёт она.
Дверь приоткрывается, и в проёме появляется Итан.
— Простите за беспокойство, — говорит он своим обычным тоном — лёгким, чуть насмешливым. — Я всего на секунду. Пришёл кое за кем.

Его взгляд скользит по комнате и быстро находит меня. Я замираю. Сердце опускается в пятки.

Он кивает мне в сторону коридора, и в этом жесте я вижу целую гневную тираду. Как только он увидел меня, его улыбка почти моментально сползла с лица, в глазах осталась только строгость и еле заметная угроза. Он зол. Очень зол. И я знаю, на что.

Итан уже собирается закрыть дверь и уйти, когда доктор Сильвер поднимает руку.
— Подождите, — говорит она мягко.
Она переводит взгляд на пациентов. Я тоже смотрю на них и вижу то, чего не замечала раньше.

Бэзил чуть заметно расслабил плечи. Лия подняла глаза от пола и смотрит на Итана с робкой надеждой. Марк замер с рисунком в руках, но его лицо светится. Мужчина, который не различает мыслей и речи, перестал теребить край рубашки. Алфи на секунду перестал обнимать себя и просто смотрит. А Анита… Анита буквально расцвела. Она выпрямилась в кресле, поправила волосы, и в её взгляде появилось то самое выражение, которое бывает у кошки, увидевшей миску сметаны. Доктор Сильвер видит всё это. Пациенты Итана любят его, и от профессионального психолога это не скрыть.

— Прошу, заходите, — говорит она ему. Тон спокойный, но в нём чувствуется твёрдость. — Всего на несколько минут. Думаю, ребятам будет полезно.

Итан замирает в дверях. На секунду в его глазах мелькает искреннее удивление и настороженность, но он тут же прячет это за новой порцией обаятельной улыбки.

— Ну, если Вы настаиваете… — он входит в комнату, и его улыбка становится ещё шире. — Кто я такой, чтобы спорить с доктором?

Итан останавливается в центре комнаты, возле доктора Сильвер, но не садится. Руки в карманах халата. Он здесь ненадолго и всем своим видом даёт это понять остальным.

— Мы ведь с Вами ещё не были официально представлены? — обращается он к психологу. — Итан Гарсиа, лечащий врач этих ребят.
Он протягивает руку. Доктор Сильвер встаёт, пожимает её — тёплое, спокойное рукопожатие.

— Мередит Сильвер. Очень приятно наконец познакомиться лично. Я много слышала о Вас от пациентов.
— Только хорошее, надеюсь? — Итан улыбается.
— Разное, — доктор Сильвер мягко улыбается в ответ. — Но в основном хорошее. Они Вас любят.

Итан переводит взгляд на пациентов. Анита буквально пылает. Она выпрямилась, поправила волосы, расправила плечи — вся её поза кричит: «Посмотри на меня! Я здесь!»

— Садитесь рядом со мной! Тут место есть! — радостно восклицает она, и в её голосе столько игривости, что Бэзил закатывает глаза.

Итан усмехается, но остаётся стоять.
— Извини, Анита, пожалей мои глаза. Ты сегодня слишком яркая. Если я сяду рядом, я ослепну.

В помещении раздаются смешки, пациенты переглядываются, Анита довольно накручивает на палец локон волос, получив внимание, которого хотела.

Итан ещё раз оглядывает всех пациентов и задерживает взгляд на Лии. Она сидит, вжавшись в кресло, руки спрятаны под толстовку, глаза опущены в пол. Вся её поза кричит о желании исчезнуть.

— Лия, — вдруг говорит Итан.
Она вздрагивает, поднимает глаза. В них — испуг.
— Я слышал, ты держалась молодцом на этой неделе. Санитарка рассказывала, что ты сама попросила добавить больше зелени в суп. Это правда?

Лия моргает. Медленно кивает.
— Да, — шепчет она.
— Ну и как? Скажи же, так вкуснее.
Лия снова кивает. На её губах появляется робкая, неуверенная улыбка.

— Круто, — говорит Итан совершенно серьёзно. — Знаешь, я тоже обожаю зелень. Особенно укроп. — Дальше он обращается к остальным: — Представляете, вчера в столовой дали суп вообще без зелени. Я чуть не расплакался.

Он врал. Вчера на обед у него был плов. Без зелени. Но Анита смеётся — громко, заливисто. Бэзил фыркает. Мужчина-ребёнок скромно хихикает.

— Пришлось идти на кухню и выпрашивать, — продолжает Итан трагическим шёпотом. — Прямо как в детстве. В следующий раз пойду с Лией — у неё теперь есть опыт в таких вещах, — он подмигнул ей, и девушка наконец широко улыбнулась.

Итан переводит взгляд на доктора Сильвер.
— Видите, что Вы наделали? Теперь они надо мной смеются.
— Это хорошо, — спокойно отвечает она. — Смех лечит.

Итан согласно кивает, ещё раз обводит взглядом комнату — быстро, но каждому достаётся по кусочку его внимания. Марку, который всё ещё держит рисунок. Бэзилу, который уже успел снова обработать руки. Мужчине, который не различает мыслей и речи. Алфи. Аните, которая пожирает его взглядом, полным обожания.

И тут его взгляд падает на меня. Короткий. Холодный. Колючий. В нём нет ничего от того тепла, которое он дарил пациентам. Только раздражение. И обещание серьёзного разговора.
Я чувствую, как под этим взглядом сжимается всё внутри. Опускаю глаза.

— Что ж, мне пора, — говорит Итан, снова надевая маску обаятельной улыбки. — Работа не ждёт. Ещё раз прошу прощения за вторжение.

— Никакого вторжения, — доктор Сильвер качает головой. — Вы всегда здесь желанный гость.

Брюнет кланяется, идёт к выходу. Останавливается, открыв дверь, и долго смотрит на меня, ожидая, когда я сама догадаюсь пойти за ним следом.

Я встаю. Ноги ватные, но я заставляю себя двигаться. Прохожу мимо доктора Сильвер и ловлю её взгляд. Она смотрит на меня с мягкой, тёплой улыбкой. В её огромных глазах — поддержка. Одобрение. И что-то вроде «ты справишься». Я выдыхаю чуть свободнее. Киваю ей на прощание.

Под тяжёлым взглядом Итана я выхожу в коридор. Дверь закрывается за мной, и настаёт тишина.

Я делаю несколько шагов по коридору, надеясь, что мне показалось, что мы просто молча пойдём разбирать отчёты в сестринскую или обсуждать новый план лечения в его кабинете. Но я перестаю слышать его шаги за собой и останавливаюсь.

Итан оглядывается по сторонам, будто высматривая, может ли нас кто-то услышать. Или увидеть. От додумываний взрывается голова, я успеваю прокрутить в ней наихудшие сценарии, вплоть до той сцены с плачущей медсестрой в столовой.

Он делает шаг ко мне. Ещё один. Останавливается в полуметре, и теперь между нами только воздух, который, кажется, наэлектризован до предела.

— Ты хоть понимаешь, как это выглядело? — начинает он тихо, но в этой тишине каждый звук режет, как скальпель.
Я молчу. Сглатываю.

— Что ты делала на групповой терапии?
— Доктор Сильвер разрешила, и я…
— Доктор Сильвер — не твой руководитель, — говорит он громче. — Я твой руководитель, Эдит! И если ты хочешь куда-то пойти, ты спрашиваешь меня. Это понятно?
— Я хотела…
— Ты хотела, — перебивает он. — А ты не думала, что я тоже могу чего-то хотеть? Например, хотеть, чтобы моя практикантка была там, где мы договорились? Чтобы я не выглядел идиотом, который бегает по всей больнице и ищет её?

Я опускаю глаза, стараюсь ровно дышать, но мои руки, нервно теребящие халат, говорят за меня.

— О чём мы с тобой договаривались? — переспрашивает он, давая понять, что я зря проигнорировала его предыдущий вопрос.

Я смотрю на него. Пытаюсь вспомнить. Мы договаривались о многом сегодня утром. Обход. Процедуры. Отчёты. Коннор.

Коннор…

Мои глаза округляются. Я открываю рот, чтобы сказать, чтобы объяснить, что я вспомнила, что я сейчас же побегу в палату. Но уже поздно. Итан уже всё понял. Он видит этот жест — мои расширившиеся глаза, мой открывшийся рот, мою запоздалую реакцию. И это мгновенно приводит его в ещё большую ярость.

— Ты забыла, — говорит он. Не спрашивает. Констатирует.
— Я…
— Что вообще у тебя в голове, Эдит? — спросил он, больно ткнув пальцем мне в лоб. — Ты забыла про человека, который вчера был при смерти? Забыла, что ему страшно? Что он один в изолированной палате и ждёт, что хоть кто-то придёт к нему?

Я машинально коснулась левого запястья, вспомнив, что не только Коннору вчера досталось от Адриана. Итан проследил за моим движением, снова увидел синяки, но в этот раз они не вызвали у него жалости.

— Простите… — шепчу я.
— Знаешь, я уже устал от твоих «прости». Вчера извинялась. Сегодня извиняешься. Завтра снова будешь. И что дальше?

Я сжимаюсь под его взглядом, молчу, смотрю в пол. Руки дрожат, и я прячу их за спину, чтобы он не видел. Я не знаю, что ответить. Слова застряли где-то в горле колючим комом.

— Я знаю, что ты хотела как лучше, — говорит он уже тише. — Ты хотела посмотреть, как работают профессионалы. Хотела научиться. Это похвально, Эдит. Правда. Но цена, которую ты за это платишь, — доверие пациента. И моё доверие. Я же… — он запнулся, пытаясь подобрать слова, и отступил на шаг назад. — Блин, я же защищал тебя. Когда спросили, где ты, я сказал — работает, занята, ответственная. Я даже подумать бы не мог, что ты за моей спиной пойдёшь туда, где у тебя нет доступа. А доктору Сильвер ты что сказала?

Я молчу. Смотрю в пол. Руки за спиной сжимаются в кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

— Эдит, — голос Итана становится пугающе спокойным. — Что ты ей сказала?
— Я сказала, что Вы разрешили...

Тишина. Я поднимаю глаза. Итан смотрит на меня. Просто смотрит. Несколько долгих секунд. Потом отворачивается. И тихо, почти беззвучно ругается матом. В этом слове нет ни ярости, ни крика, только глухое, усталое отчаяние человека, который уже не знает, что делать.

— Я признаюсь во всём и извинюсь сразу после сеанса! — говорю я, но Итан, кажется, уже не слушает. — Мне правда очень жаль. Я всё ей объясню.

Я догоняю его, преграждаю дорогу, чтобы посмотреть ему в глаза, но неожиданно для себя вижу на его лице улыбку — скорее истерическую, чем искреннюю.

Парень снова запускает руки в карманы, наклоняет голову, будто рассматривая меня.
— Может, ты моя карма? — он пожимает плечами от отчаяния. — Может, я нагрешил где-то?

Я смотрю на него. На эту странную, истерическую улыбку. На руки в карманах. На глаза, которые пытаются шутить, чтобы не разорваться от злости.

— А Вы знаете… — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожит, — …что периодические нервные переживания полезны для организма?

Итан замирает. Секунду смотрит на меня как на сумасшедшую, но потом заинтересованно вскидывает брови, и его улыбка становится чуть шире. Он молчит, умоляя меня продолжить, чтобы хоть как-то успокоить его.

— Учёные доказали, что небольшой стресс тренирует сердечно-сосудистую систему. Повышает тонус. Закаляет характер. Так что Вы не карму отрабатываете. Вы просто укрепляете здоровье. Заботитесь о себе.

Он глубоко вдыхает, долго смотрит на меня.
— Ты хочешь сказать, — начинает он медленно, — что я должен быть благодарен тебе за то, что ты выводишь меня из себя?
— Можете не падать на колени, — я буднично пожимаю плечами. — «Спасибо» будет достаточно.

Итан смотрит на меня. В его глазах всё ещё плещется усталость, но сквозь неё уже пробивается что-то живое. Он качает головой, усмехается.

— Ну, спасибо, — тянет он. — Спасибо тебе огромное. Что я бегал по больнице как угорелый и допросил половину персонала.
— Вы ещё и побегали, размялись! — подхватываю я, чувствуя, как внутри понемногу отпускает напряжение. — Это тоже полезно. Сердечно-сосудистая система скажет Вам спасибо.
Итан усмехается.

— Моя сердечно-сосудистая система сейчас в шоке, Эдит. Она требует объяснений.
— Каких?
— Ну, например, почему её так нагружают в рабочее время.
Я пожимаю плечами.
— Скажите ей, что это незапланированная тренировка. Бесплатно.

Он смотрит на меня. Наши улыбки слабеют, пауза затягивается. Потом он вздыхает, проводит рукой по лицу, и его тон становится серьёзнее.

— Ладно, если отставить шутки в сторону… Эдит, ты понимаешь, что я не могу просто так это оставить?
Я опускаю глаза. Киваю.
— Да.
— Ты нарушила кучу правил. Соврала доктору Сильвер. Подставила меня. Забыла про пациента. — Он перечисляет это спокойно, без злости, но от этого спокойствия ещё тяжелее. — По-хорошему, я должен был написать рапорт.

Я сжимаюсь.
— Почему не написали?
Итан молчит долгую секунду. Потом пожимает плечами.
— Не знаю. Ты забавная. Веселишь меня.

Я хмурюсь, требуя объяснений.
— Это ещё что значит?
— Ну, краснеешь так смешно, чё-то переживаешь вечно, злишься, трясёшься как ёжик.
— Я не ёжик, — наконец выдавливаю я.
— Ну или белка. Суетливая такая. Туда-сюда бегает, всё ей интересно, а потом забывает, куда орехи спрятала.
— Я не забываю, — бурчу я.
— Правда? А Коннор?
Я замолкаю. Щёки заливаются краской.
— Вот, — кивает он. — Беличья натура.

Я молчу. Смотрю в пол. Щёки горят от стыда, но я уже даже не пытаюсь это контролировать. Слова застряли где-то в горле.

Итан вздыхает. Когда я поднимаю глаза, его лицо уже серьёзное, без намёка на улыбку.

— Эдит, ты должна научиться мне доверять. Не просто делать то, что считаешь нужным, а советоваться. Спрашивать.

Я киваю, но вижу по его взгляду, что он мне не верит, поэтому продолжает:
— Ты моя практикантка. Если ты что-то сделаешь не так — спросят с меня. Если ты попадёшь в беду — вытаскивать тебя буду я. Если ты нарушишь правила — разбираться с последствиями тоже мне. Так что мне нужно знать, где ты и что ты делаешь. Не для того, чтобы запрещать, а чтобы… подстраховать.

Я смотрю на него. В голове не укладывается.
— То есть, если я захочу сделать что-то запрещённое, мне лучше сказать Вам?

Он усмехается уголком рта.
— В идеале — не хотеть делать запрещённое. Но если уж очень хочется… да. Скажи мне. Мы вместе подумаем, можно ли это как-то обернуть в разрешённое. Или хотя бы сделать так, чтобы последствия были не такими болезненными.
Я молчу. Перевариваю.

— Вы серьёзно?
Итан кивает.
— Я не враг тебе, бельчонок. У меня нет цели ловить тебя на ошибках и наказывать. Хотя это тоже весело! Но я хочу, чтобы ты научилась работать. По-настоящему. А для этого иногда нужно ошибаться. Но лучше ошибаться под присмотром, согласна?

Я молчу. Смотрю на него и не знаю, что сказать. В голове каша из мыслей, эмоций и странного тепла, которое разливается по груди.

Итан ждёт секунду, другую. Потом кивает сам себе.
— Ладно, — говорит он. — Пойдём. Коннор ждёт.

Он разворачивается и идёт по коридору. Я — за ним. Мы идём молча. Я смотрю на его спину, на руки в карманах халата, на уверенную походку человека, который знает, куда идёт. И думаю.

Думаю о том, что он только что сказал. Что он готов меня защищать. Что я могу ему доверять. Что даже если я сделаю глупость — он не бросит, не накажет, а попробует понять. Странное чувство — когда кто-то, кто имеет полное право тебя растоптать, вдруг протягивает руку. Не для того, чтобы ударить, а чтобы подстраховать.

Я улыбаюсь сама себе, но улыбка быстро гаснет. Потому что впереди — палата Коннора.

Мы проходим мимо поста медсестёр. Александра поднимает глаза, смотрит на нас, потом на Итана, потом на меня. В её взгляде — лёгкое любопытство и одобрение. Она кивает нам, и я киваю в ответ.

Итан открывает дверь. Палата совсем не похожа на обычные больничные комнаты. Здесь нет окна — только глухая стена с мягкой обивкой. Лампы на потолке закрыты матовыми плафонами, свет приглушённый, ровный, без теней. На полу — мягкое покрытие, стены тоже чем-то обиты, чтобы нельзя было удариться. Она именно такая, какой описывают в фильмах и какую я представляла, когда напрашивалась на практику.

В углу стоит капельница на колёсиках — высокая, с прозрачными пакетами и трубками. Но она не подключена. Просто стоит рядом на случай, если приступ начнётся снова и понадобятся лекарства.

Коннор сидит на кровати, поджав ноги. Глаза его крепко завязаны белой марлей, завязанной узлом на затылке. На нём серая больничная пижама, слишком большая для его худых плеч. Лицо бледное, под глазами — там, где видно из-под повязки, — тёмные круги. На лбу, над бровью, белеет край пластыря, прикрывающего швы.

Услышав шаги, он поворачивает голову на звук.
— Итан? — голос хриплый, слабый.
Брюнет проходит в палату, садится на стул у кровати.
— Как дела, Коннор? Извини, что задержались. Дела были.

Коннор переводит голову в мою сторону, будто пытается меня увидеть.
— Ты не один? — спрашивает он.
— Не один. Я с Эдит. Помнишь её?
— Эдит здесь? — говорит он так радостно, что у меня сжимается сердце. Коннор тянет руки в мою сторону. Обе. Слепо, наугад, но с такой надеждой, что по коже бегут мурашки.

Я делаю шаг к нему. Протягиваю руки, чтобы поздороваться, но Итан резко обрывает меня, опускает мои руки, не позволяя даже коснуться. Я непонятливо смотрю на него, но всё его внимание на Конноре. Он не собирается ничего объяснять, но я, кажется, понимаю его. У Коннора сейчас расшатана психика. Любое волнение, любой всплеск эмоций — риск. Не говоря уже о том, что заводить дружбу с пациентом — просто неэтично.

Я опускаюсь на второй стул, рядом с Итаном. Руки кладу на колени, готовясь записывать каждую деталь разговора.

Коннор медленно опускает свои руки. На его лице — тень обиды, но он пытается улыбнуться.

— Привет, Коннор, — говорю я как можно мягче. — Как ты себя чувствуешь?
— Нормально, — отвечает он ровно. — Насколько это возможно, когда ты в полной темноте и не знаешь, что там, за повязкой.
— Понимаю, — киваю я, хотя он этого не видит.

Итан кашляет, привлекая внимание. Хочет перехватить инициативу.
— Коннор, я хочу начать с самого начала. Ты попросил сделать тебе повязку после эпизода с Адрианом. Но до этого ты как-то жил без неё. Скажи, что изменилось?

Коннор поворачивает голову в сторону Итана. Даже слепой, он умудряется смотреть с вызовом.
— Изменилось то, что он подтвердил мои подозрения. Я и раньше знал, что солнце меня ищет. Но думал, оно высматривает меня только с улицы. А теперь — нет. Теперь я точно знаю: оно использует любую возможность. Даже телефон.

Итан слушает, но не торопится с расспросами. Вместо этого он откидывается на спинку стула и смотрит куда-то в сторону.

— Слушай, Коннор, — начинает он задумчиво. — Ты смотришь сериалы? Ну, там, Netflix, всякое такое?
Кудрявый хмурится. Не ожидал такого поворота.
— Раньше смотрел, — отвечает он осторожно. — А что?
— Да так, — Итан пожимает плечами. — Думаю, чего бы посмотреть вечером. Все эти рекомендации — одно и то же. То про зомби, то тупые боевики…
— Понимаю, — кивает Коннор. — Я любил документалки. Про природу, про космос. А потом перестал.
— Почему?
— Потому что в космосе солнце, — просто отвечает Коннор. — Оно везде. Даже в чёрных дырах, говорят, свет есть.

Итан никак не реагирует, только молча изучает Коннора, его жесты, его мимику. Ждёт, что тот сам начнёт раскрываться.

— Ну… — продолжает Коннор, задумавшись. — Ещё детективы. Там обычно ночь. Но только старые фильмы. Там актёры нормальные, не как сейчас.
— Да? А что не так сейчас с актёрами?
— Не знаю, они какие-то все одинаковые. Особенно женщины. Губы накачанные, брови домиком. Не отличишь одну от другой. Я за естественность.

Я неодобрительно хмурюсь, и Итан замечает мою реакцию, но решает не втягивать меня в разговор.

— А твоя девушка красится? Или макияж не портит естественность?
Коннор долго молчит, и я вижу, как на лице Итана растягивается самодовольная улыбка от того, что он нащупал больную тему. Я тут же записываю всё в журнал.

— Да, но она… Она ушла. Сказала, что я слишком мрачный. Что смотреть со мной ничего нельзя, потому что я вечно дёргаюсь от света. Что ей надоело жить с параноиком.
— Когда это было?
— Года два назад. Она сначала пыталась помогать. Шторы занавешивала, лампочки тусклые покупала. А потом устала. Сказала, что не хочет жить в темноте. Я больше ни с кем и не пробовал. Кому я такой нужен? Зашуганный, больной на голову, всего боюсь. Да и не хочу. Зачем? Чтобы потом опять смотреть, как человек уходит?

Я еле успеваю записывать, как вдруг смотрю на Итана и чуть не закипаю от негодования. Пользуясь тем, что Коннор ничего не видит, Итан от души зевает от скуки, почти не вслушиваясь в монолог. Моей злости нет предела. Я не выдерживаю, толкаю брюнета в плечо, пытаясь привести его в чувства. Он вздрагивает, удивлённо смотрит на меня, но быстро понимает, в чём дело.

— Человек душу раскрывает, вообще-то! — злобно шепчу я.

Коннор замирает. Его голова слегка поворачивается в нашу сторону.
— А? Вы там чего? — спрашивает он настороженно.

— Я просто задумался о том, что ты сказал, — быстро отвечает Итан, выпрямляясь на стуле. — Про девушку. Тяжёлая история… — говорит он и потирает глаза, будто они слипаются от скуки.

Коннор хмыкает.
— Все рано или поздно уходят, — отчаянно говорит он. — Солнце всё равно своё заберёт.
— Солнце тут ни при чём, — говорит Итан. — Люди просто… иногда не готовы быть с теми, кто отличается.
— Вот именно, — кивает Коннор. — Отличается. Хорошее слово. Я отличаюсь. И буду отличаться до конца.

Итан молчит. Кивает мне, чтобы я записала это в дело. Я пишу «осознание собственной дивергентности».

— Эдит, — вдруг зовёт Коннор. — А у тебя есть кто-то?
Я вздрагиваю.
— Я… ну…
— Есть, — перебивает Итан. — У неё есть должностная инструкция, согласно которой ей запрещено обсуждать свою личную жизнь с пациентами.

Коннор поворачивает голову в сторону Итана. Даже сквозь повязку чувствуется его недовольство. Не дожидаясь его протеста, Итан продолжает:

— Если она начнёт тут с тобой откровенничать, ты привяжешься. А она уйдёт через два месяца. И будет ещё одна травма. Тебе это надо?
Коннор замолкает. Переваривает.

— Вообще-то… — неуверенно начинаю я, и парни снова обращают на меня внимание. — Я планирую работать здесь по выходным после практики. Или в вечернюю смену, если так можно.

Коннор улыбается — для него это явно хорошая новость. А Итан хмурится, чуть поворачивается ко мне на стуле и упирает руку в бок.

— Почему я впервые об этом слышу?
Я сглатываю. Под взглядом Итана и под слепым, но таким внимательным лицом Коннора становится не по себе.

— Ну… — мнусь я. — Я думала, это не срочно. Мне же после практики всё равно нового руководителя дадут. Так что Вам-то какая разница?

Итан смотрит на меня с таким выражением, будто я только что сказала что-то на иностранном языке.
— Нового руководителя? — переспрашивает он.
— Ну да, — пожимаю я плечами. — Практика же заканчивается. Меня распределят к кому-то другому. Вы свои дела дальше будете вести, а я… ну, пойду к другому врачу.

Пауза затягивается. Улыбка Коннора становится шире, он складывает руки на коленях и неловко стучит пальцами друг о друга.
— Пу-пу-пу… — протягивает он. — Кажется, кого-то только что тоже бросили.

Итан моргает, возвращает внимание на Коннора, решив, что этот разговор явно не для ушей пациента. И, словно ничего не произошло, продолжает сеанс.

— Кстати об этом… Ты сказал, это произошло пару лет назад.
Кудрявый дёргает головой, будто голос Итана прозвучал из другого угла комнаты.
— Да.
— Тогда ты впервые заметил, что солнце преследует тебя? Или это произошло раньше?

Улыбка парня стала пустой, Коннор опустил голову, будто его взгляд упал на руки.
— Я заметил это, когда… — он сделал паузу. — Когда оно впервые попыталось меня убить.

От изумления я вскинула брови, но Итана это почему-то не удивило. Он продолжал слушать с серьёзным лицом. Слава Богу, не зевая.

— Я вёз друга из аэропорта. Это было летом, два часа дня, жара невыносимая… Мы разговаривали, он рассказывал о своём путешествии в Египет, а я крутил баранку. — Каждое новое слово будто давалось ему всё с большим и большим трудом. — Оно… Наверное, небо было в тучах, я уже не помню, но… Оно появилось перед глазами так внезапно, я… Оно буквально ослепило меня, козырёк не помогал, очки в тот день я не взял. Потом встречка, грохот, удар, подушка безопасности… Машина кувырком — то руль, то потолок, стёкла повсюду, я…

— Друг выжил? — выпалила я от нетерпения.
Итан грозно посмотрел на меня, будто я пнула лежачего инвалида. Но Коннор ответил.

— Да. К счастью. Экстренные службы быстро сработали, нас вытащили. Я отделался испугом и парой переломов, а друг пару дней полежал в коме.

Коннор замолкает. Его пальцы перестают барабанить по коленям, замирают. Я смотрю на Итана — он сидит неподвижно, не отвлекается. Просто слушает.

— А потом, — продолжает Коннор глухо, — через месяц я чуть не утонул. На озере был. С друзьями. Август, солнце жарит, все купаются. Я плавал нормально, всегда плавал. А тут… — он сглатывает. — Оно отразилось от воды. Прямо в глаза. Я ослеп на секунду, дезориентация, вода в лёгких…

Итан кивает, но я вижу по его взгляду, что он как будто ожидал чего-то большего.

— Сначала думал, это совпадение. А потом… — Коннор мнётся. — Потом я стал замечать. Оно везде. В отражении витрин, в зеркалах заднего вида, в лужах. Оно всегда находит способ засветить мне глаза. В самый неподходящий момент.

— Я правильно понимаю, что во всех случаях оно нападало там, где ты… как бы не мог это контролировать?
Марля на его глазах мнётся — он хмурится.
— Выходит, что так.

Итан резко встаёт, будто ему наконец развязали руки и дали добро на его очередную безумную идею. Коннор дёрнулся, попытался прислушаться к шагам Итана. Брюнет подошёл к столу для санитаров, в одном из ящиков нашёл маленький фонарик, каким обычно проверяют реакцию зрачка на свет.

— Что ты задумал? — спрашивает он настороженно.
— Коннор, друг мой, — Итан пододвигает стул ближе к кровати и садится, потирая руки в притворном злодейском восторге. — Сейчас мы с тобой совершим маленькую революцию. Прямо здесь. В этой палате. Без окон и без свидетелей.

Он берёт руку Коннора и вкладывает в неё фонарик. Коннор вздрагивает от неожиданности.
— Что это?
— Оружие, — торжественно объявляет Итан. — Твоё личное оружие против солнца. Ну, или его очень бледная копия.
— Я не понимаю, — Коннор ощупывает фонарик пальцами.
— Сейчас поймёшь, — Итан откидывается на спинку стула. — Слушай сюда. Люди на самом деле боятся всего одного: неизвестности. Темнота, падение с высоты, укус животного… Это всё тоже про неизвестность. Про страх перед тем, «а что дальше?» И сильнее всего она пугает тогда, когда ты не контролируешь ситуацию. Потому что, когда у тебя нет контроля, — ты жертва. А когда контролируешь — ты хозяин положения.

Коннор молчит, переваривая.
— Твоё солнце, — продолжает Итан, — оно пугает тебя именно потому, что ты не знаешь, когда оно выскочит. Оно непредсказуемо. Оно неуправляемо. Оно делает с тобой что хочет, а ты просто реагируешь. Правильно?
— Ну… да, — осторожно соглашается Коннор.
— А теперь представь, что ты можешь им управлять. Что ты решаешь — когда ему светить, а когда нет. Что ты включаешь его сам, когда захочешь. И выключаешь, когда надоест.

Коннор хмурится под повязкой.
— Но это же не солнце. Это фонарик.
— Ты абсолютно прав! — Итан хлопает в ладоши. — Это фонарик. Маленький, жалкий, карманный фонарик. И вот этот фонарик сейчас будет играть роль твоего главного врага. А ты будешь играть роль того, кто им управляет.

Коннор молчит. Долго. Потом тихо произносит:
— Но я же не вижу…
— А тебе и не надо видеть! — перебивает Итан. — Ты должен почувствовать. Фонарик у тебя в руке. Ты знаешь, где кнопка. Просто нажми.

Коннор замирает. Пальцы сжимают фонарик.

— Но это же… Свет.
— Свет, который ты сейчас включишь сам, — Итан щёлкает пальцами у самого уха Коннора. — Один щелчок. Давай. Если станет страшно — выключишь. Если захочешь ярче — сделаешь ярче. Полный контроль. Абсолютная власть. Ты — Бог света.
— Бог фонарика… — Коннор невольно усмехается.
— А знаешь, что делают Боги, когда им страшно?

Коннор молчит, чуть поднимает голову, будто хотел посмотреть Итану в глаза.
— Ничего. Потому что Богам не бывает страшно, — говорит кудрявый, улыбаясь своим словам, и Итан одобрительно кивает.

Секунда. Две. Три. Щелчок. Тишина.

Ничего не происходит. Свет не загорается.

Коннор замирает, прислушиваясь к себе. Его лицо напряжено, потом постепенно расслабляется.

— Оно… не кусается, — удивлённо говорит он. — Совсем не кусается. Я чувствую… тепло?

Итан застывает на стуле. Смотрит на фонарик. Потом на меня. Потом снова на фонарик. И тут до него доходит, а потом — и до меня. Похоже, что в фонарике нет батареек, но Коннор об этом не знает.

Брюнет зажимает рот рукой, пытаясь сдержать рвущийся наружу смех.

— Итан? — Коннор поворачивает голову на звук. — Ты чего?
— Ничего, — выдавливает тот сквозь пальцы. Голос предательски дрожит. — Всё в порядке. Просто… как ощущения?
— Невероятно, — выдыхает Коннор, и в его голосе столько благоговения, что у меня сердце сжимается. — Я никогда не думал, что смогу… что оно будет меня слушаться. Я чувствую его. Прямо в руке. Оно тёплое, живое… и оно моё. Я управляю им.

Итан зажимает рот обеими руками. Плечи трясутся.

— Оно такое… — продолжает Коннор, сжимая фонарик. — Я даже не думал, что свет может быть таким… послушным. Я включаю — оно есть. Я выключаю — его нет. Я решаю, когда ему быть. Я!

Итан тихо всхлипывает — то ли от смеха, то ли от попытки его сдержать.

— А если я сделаю так? — Коннор крутит колёсико регулировки. — Ой, оно стало ярче! Точно ярче! Я чувствую! Оно греет сильнее! Итан, ты гений! Это работает! Я реально контролирую его! Я Бог этого фонарика!

Итан падает лицом в ладони. Его трясёт от сдерживаемого хохота.

— Коннор, — пытаюсь я вмешаться, потому что ещё немного, и Итан лопнет от смеха. — Может, не надо так резко?
— Почему? — Коннор поворачивается ко мне. — Я же контролирую! Я могу делать с ним что хочу! Это мой свет! Знаете, я впервые за долгое время чувствую себя… спокойно. Оно не нападает. Оно ждёт, пока я скажу. Оно слушается. А можно я попробую включить-выключить несколько раз?

Итан мычит что-то нечленораздельное. Коннор щёлкает кнопкой. Раз. Два. Три. И снова ничего не происходит. Кудрявый довольно улыбается.

— Знаете, — говорит он мечтательно. — Я, наверное, буду теперь часто так делать. Включать и выключать. Привыкать к этой власти. А потом, может быть, попробую снять повязку. Когда буду готов.

Итан резко поднимает голову. Его лицо мокрое от слёз, но он уже взял себя в руки.
— Коннор, — говорит он максимально серьёзно, прочистив горло кашлем. — Это… Это замечательная идея. Но давай подберём тебе фонарик с более щадящим светом, чтобы глаза привыкали постепенно. Этот слишком… яркий.

Итан осторожно забирает фонарик из рук Коннора и крепко сжимает губы, чтобы снова не рассмеяться.
— Вы правы, — говорит кудрявый. — Нельзя торопиться.
— Я заберу этот пока. А завтра принесу тебе другой. Специальный. Договорились?
— Договорились, — кивает Коннор. — Я буду ждать. Очень ждать.

Мы выходим в коридор. Дверь закрывается. Итан делает шаг. Второй. Третий. Останавливается. Смотрит на фонарик в своей руке. Его плечи начинают подниматься.

— Так, спокойно! — шепчу я, уже зная, что сейчас будет.
Он поворачивается ко мне. Рот открыт, но звука нет. Только беззвучное содрогание. Глаза уже влажные.

— Итан, спокойно, — шиплю я, косясь на пост санитаров в конце коридора.
Он кивает. Делает глубокий вдох. Выдох. Снова смотрит на фонарик. И его прорывает.

Он зажимает рот обеими руками, но смех вырывается сквозь пальцы — беззвучный, судорожный, от которого трясётся всё тело. По щекам уже текут слёзы, но он не издаёт ни звука. Только трясётся, будто его бьёт током.

— Итан! — я дёргаю его за рукав. — Возьмите себя в руки!
Он пытается что-то сказать, но открывает рот и тут же зажмуривается, потому что новая волна смеха накрывает его с головой.

— Он… — выдыхает он и показывает на фонарик дрожащей рукой. — Крутил… колёсико…
Слова разбиваются о смех. Он сгибается, упираясь ладонями в колени. Плечи ходят ходуном.
— Я знаю, — говорю я, сдерживая улыбку. — Я всё видела. Успокойтесь.
— И говорил… — он поднимает на меня мокрое лицо, и его снова скручивает. — Говорил, что… что стало ярче!

Я вижу, как он шатается, и хватаю его за предплечье, но не удерживаю, и он сползает по стене. Буквально сползает — медленно, как тряпичная кукла, пока не оказывается на корточках, прижавшись спиной к стене и обхватив себя руками, что со стороны и неясно, смеётся он или рыдает.

Из-за угла выходит санитар. Замирает, увидев эту картину.
— Всё в порядке? — спрашивает он настороженно.
— Да-да, — машу я рукой, пытаясь изобразить беззаботность. — Всё хорошо. Он просто… устал.

Санитар смотрит на Итана, который трясётся и молча плачет в истерике, прижимая фонарик к груди.

Санитар уходит, но оглядывается несколько раз. Я провожаю его взглядом, убеждаясь, что он скрылся за поворотом.

— Итан, неприлично смеяться над пациентом!

Но это только сильнее его заводит, и он перестаёт сдерживаться, хохочет в голос, уткнувшись в свои руки на коленях.

— Ещё немного, и Вас посадят в дурку, — говорю я, но мой голос тоже искажается смехом.
— Я тут… ха-ха-ха… главный! — он машет рукой. — Сам себя… выпишу… — и наконец поднимает красное и мокрое от слёз лицо, успокаиваясь.

Молчит. Я тоже молчу. Просто смотрю на него, вижу перед собой сумасшедшего, который понимает других сумасшедших, и жду, когда его дыхание выровняется.

Секунда. Две. Десять.

Он шмыгает носом, всё ещё тяжело дышит, но плечи уже не трясутся. Вытирает лицо рукавом халата — сначала глаза, потом щёки, потом лоб. Смотрит на фонарик, который всё ещё сжимает в руке. Переводит взгляд на меня.

— Если расскажешь кому-нибудь — убью.
— Ваша тайна умрёт вместе со мной, — торжественно обещаю я.

Он сидит на полу ещё минуту. Потом прикрывает глаза, прислонившись затылком к стене.

— Слушай, — говорит он вдруг. — Надо не забыть.
— Что?
Он открывает глаза.
— Нормальный фонарик.
Я киваю.
— И батарейки.
— Много батареек, — добавляет он. — Чтобы Бог всегда был при власти.

Он снова закрывает глаза. Сидит, прислонившись к стене, и тяжело дышит. Я смотрю на него и понимаю, что это была не просто смешная ситуация. Это была настоящая истерика — та, которая накрывает, когда слишком много всего навалилось. Адриан, Коннор, я со своим сеансом, новые практиканты, уволенная медсестра… Неудивительно, что его прорвало.

Я долго смотрю на него и всё же решаюсь спросить.

— Итан… — тихо говорю я.
Он лениво открывает глаза, долго смотрит на меня. Вздыхает, будто ему уже не нравится вопрос, который я хочу задать.
— Та медсестра… которая снимала драку. Её правда уволили?

Он изгибает бровь, не понимая, почему мне вообще это интересно.

— Правда.
— Вы этого добились?
— Я? — он усмехается. — Нет. Я не настолько всемогущ, она же не моя подчинённая. Я просто написал куда следует. Описал ситуацию. Дальше уже комиссия решала.

Я киваю, опускаю взгляд. И протягиваю руку.
— Вставайте. Пол холодный.

Смотрит на меня, на мою протянутую ладонь. Вздыхает, упирается рукой в стену и с трудом поднимается, отказавшись от моей помощи. Он поправляет халат, проводит рукой по волосам, пытаясь придать себе приличный вид.

— Но Вы хотели, чтобы её уволили?
Он молчит. Потом пожимает плечами.
— Я хотел, чтобы были последствия. Она снимала то, что нельзя снимать. Нарушила кучу инструкций. Приступ пациента — это не развлечение.

Это даёт мне ещё один повод подумать о моём сегодняшнем поступке. Видимо, это была одной из причин того, почему он вышел из себя у кабинета доктора Сильвер. Я заставила его заключить сделку с совестью — он добился наказания другой медсестры, хотя собственная подчинённая поступает не лучше.

Я соврала психотерапевту. Я подставила его перед доктором Сильвер. Я заставила его бегать по всей больнице и выглядеть идиотом. И он меня не уволил. Почему? Потому что если он меня уволит — признает, что не справился. Что его практикантка оказалась ничем не лучше той медсестры. Что он допустил такое.

Он не может позволить себе выглядеть дураком перед коллегами. Вот почему. Не потому что я «забавная». Не потому что «веселю». А потому что ему нужно сохранять лицо. И я его подставила так, что теперь он вынужден меня прикрывать, чтобы не признавать собственный провал.

— Ладно. Кто у тебя там следующий?
Я достаю свой блокнот, пролистываю пару страниц.
— Алфи. Сеанс групповой терапии закончен, так что мы можем…
— Нет, — резко обрывает он. — Не сегодня. Я устал. Запиши это на завтра сразу после всеобщего собрания.

— Завтра будет собрание? Когда?
— Да, в… — он смотрит на часы, как будто у него там календарь с заметками, потом закатывает глаза и разводит руками. — Я не помню. Утром. Спроси у Александры.

Он махнул рукой и, попрощавшись, ушёл. «Собрание» — звучит серьёзно. От неведения становится немного страшно, но я быстро беру себя в руки и иду к старшей медсестре за подробностями.