Час на жизнь

Я захожу в зал собраний и на секунду замираю на пороге.

Помещение просторное, с высоким потолком и большими окнами, через которые льётся мягкий утренний свет. Кресла и стулья расставлены полукругом лицом к большой деревянной сцене. Здесь могло бы быть даже приятно находиться, если бы не одно «но». Люди. Их слишком много.

Врачи в белых халатах, санитары в синих костюмах, медсёстры, администраторы — все они уже заняли места. Кто-то сидит в креслах, кто-то пристроился на подлокотниках, кто-то стоит у стен, потому что стульев просто не хватило. Воздух густой от разговоров, смеха, шёпота. Кондиционеры работают исправно — я чувствую прохладные струи откуда-то сверху, — но из-за толпы создаётся ощущение духоты.

Вдоль стен, там, где ещё остались просветы, уже выстроился ряд «счастливчиков» — санитары, младший персонал, несколько пациентов в больничных пижамах. Они прислонились спинами к стенам, скрестив руки на груди, и смиренно ждут начала.

На сцене уже суетится технический работник, проверяя микрофон. Позади него висит большой экран с логотипом больницы.

Я оглядываюсь в поисках знакомых лиц. Александра сидит в одном из последних рядов, разговаривает с другими пациентами, смеётся, жестикулируя руками. Доктор Сильвер — чуть поодаль, общается с пациентом. Тот рассказывает ей какую-то историю, и она улыбается своей тёплой, солнечной улыбкой. Из моих пациентов здесь только Алфи. Коннор ещё не в лучшем состоянии, Алан и Анита – слишком нестабильные для таких мероприятий, а Бэзил, увидев, сколько народу пускают в воздух свои микробы, сошёл бы с ума ещё больше.

— Вы же практикант? — раздаётся голос сзади.
Я оборачиваюсь и вижу женщину, которая идёт ко мне, осторожно переступая, придерживая рукой огромный живот. На ней строгий врачебный халат, на бейджике написано что-то длинное, но я не успеваю прочитать. Лицо у неё уставшее, но глаза живые, внимательные. Беременность, судя по срокам, уже на финишной прямой. Месяц девятый.

— А где Ваш руководитель? — она оглядывается, будто надеется увидеть его за моей спиной.
— Я… не знаю, — признаюсь я. — Наверное, скоро подойдёт.
Она вздыхает. Не тяжело, скорее так, будто уже привыкла к его опозданиям.
— Свяжитесь с ним, пожалуйста. И поторопите. Он должен быть здесь.

Она разворачивается и идёт к сцене, осторожно ступая, придерживая поясницу. Я долго смотрю ей вслед, пытаясь вспомнить, кто же она такая.

Пробираюсь к Александре, которая уже закончила разговор и теперь спокойно ждёт начала собрания.

— Александра, — зову я тихо.
Она поднимает глаза.
— У Вас есть номер Итана? Мне сказали, ему нужно быть здесь.
Александра усмехается, будто я сказала что-то очевидное.
— Опять опаздывает?
Я пожимаю плечами. Не уверена, что он вообще дошёл до работы.

Она достаёт телефон, диктует номер. Я набираю. Долго смотрю на цифры, нервничая, но всё же прижимаю трубку к уху. Гудок. Ещё один. Третий. Наконец в трубке раздаётся знакомый голос:

— Да?
— Доброе утро. Вы скоро будете? Вас тут…
— Не-е-ет… — отзывается голос, полный страданий. — Откуда у тебя мой номер?

Решив не отвечать на этот вопрос, я сразу перешла к делу:
— Вас тут какая-то беременная женщина искала. Сказала, Вы должны быть здесь.
Пауза. Длинная. Очень длинная. Потом в трубке раздаётся усмешка.
— Эдит, запомни на всю жизнь: никогда не используй фразы «беременная женщина» и «ищет Вас» в одном предложении. Никогда.

Я закатываю глаза, мельком смотрю на сцену, на людей вокруг.
— Так что мне сказать, если снова спросят?
— Не паникуй, скоро буду.

Он отключается. Я оглядываю зал. Свободных стульев нет. Вообще. У стен уже выстроился ряд стоячих — санитары, младший персонал, пара пациентов, которым не повезло. Я пристраиваюсь к ним, прижимаюсь спиной к стене и мысленно готовлю себя и свои ноги к долгой лекции.

Беременная женщина поднимается на сцену. Поправляет микрофон, который висит слишком низко для её положения, и начинает:

— Коллеги, доброе утро, — говорит она. Голос у неё спокойный, уверенный. — Спасибо, что нашли время прийти. Я знаю, какой у всех плотный график в последние недели, но такие встречи важны.

Я считаю про себя минуты. Одну. Две. Три.

— Сегодня у нас особая тема, — продолжает она. — Мы не будем мучить вас новыми протоколами и отчётами. Сегодня — знакомство.

Дверь открывается.

Сначала в помещение заходит запах его духов, а только потом – сам Итан. Спокойно, неторопливо. В руке — стаканчик с кофе, на лице — привычная лёгкая улыбка человека, который вообще не понимает, почему все вокруг такие напряжённые.

— Что я пропустил?
— Пока ничего. Только начали.
Он отпивает кофе, оглядывает зал, здоровается с кем-то издалека.

— Почему ты стоишь у прохода?
Я пожимаю плечами, не зная, как на это ответить. Все стоят – и я стою.

Итан снова оглядывает зал. Свободных мест действительно нет. Ни одного. Даже у стен уже яблоку негде упасть. Он морщится, явно пытаясь придумать, как выйти из этой ситуации. Мнётся. Переминается с ноги на ногу. Потом протягивает мне свой стакан с кофе.

— Я не хочу, — говорю я.
— Я и не предлагаю. Подержи.
Я удивлённо вскидываю брови от наглости, но машинально беру стакан. Тёплый ещё, хотя там уже почти ничего нет.

Итан идёт куда-то вглубь зала. Я смотрю, как он лавирует между стульями, как хлопает по плечам знакомых врачей, как кивает кому-то из санитаров. Останавливается возле двух парней в больничных пижамах. Пациенты. Те сидят в креслах у прохода — места удобные, с подлокотниками.

Он подходит к ним со спины. Кладёт руки на плечи обоим одновременно. Наклоняется.

— Вставайте, — говорит он. Негромко, но тоном, который не терпит возражений.
Парни оборачиваются. Один — молодой, с длинными волосами, собранными в хвост. Второй — постарше, лысоватый, с усами. Они переглядываются. Лысоватый хмурится.
— Но мы…
— Давайте, давайте, живее, — перебивает Итан, нетерпеливо махая рукой. — Шевелитесь.

Парни медленно поднимаются. Молодой ещё пытается что-то возразить, открывает рот, но Итан уже хлопает его по спине и подталкивает в сторону стены.

Они отходят к стене, вливаясь в ряд стоячих, и провожают Итана недоумёнными взглядами. Тот уже плюхается в освободившееся кресло. Смотрит на меня и машет рукой — мол, иди сюда. Я пробираюсь между стульями, сажусь рядом.

— Какой позор… — выдыхаю я.
— Ага, — беззаботно говорит он, забирает у меня свой кофе и отпивает. – Не знаю, как ты теперь будешь спать с этим.
Я закатываю глаза, но улыбка всё равно лезет на лицо. Итан откидывается на спинку кресла, явно довольный собой.

На сцене тем временем беременная женщина поправляет микрофон и обводит взглядом зал.

— Коллеги, позвольте представиться для тех, кто ещё меня не знает. Я — Ребекка Коулман, главный врач этого отделения, — она улыбается, и в этой улыбке чувствуется усталость, но и какая-то тёплая материнская забота. — Я знаю, что многие из вас меня уже знают, но для новеньких — я та самая женщина, которая скоро уйдёт в декрет и оставит вас на растерзание своему заместителю.

В зале раздаются смешки. Кто-то хлопает. Атмосфера становится чуть свободнее.

Я хмурюсь, мельком смотрю на Итана. Александра говорила, что его мать – главный врач, но, похоже, это не Ребекка. У них разные фамилии, да и не похожа она на женщину, у которой уже есть взрослый двадцатипятилетний сын. Похоже, миссис Гарсиа руководит другим отделением.

Она делает паузу и поворачивается к краю сцены, откуда выходит человек, которого я узнаю мгновенно. Директор моего института.

Высокий мужчина в строгом костюме, с сединой на висках и привычной доброжелательной улыбкой. Он поднимается на сцену, пожимает руку доктору Коулман и встаёт рядом с ней.

— Это профессор Уильям Таунсенд, директор нашего партнёрского института. Мы уже не первый год сотрудничаем, и я рада сообщить, что наше взаимодействие выходит на новый уровень.

Профессор кивает, обводит взглядом зал.

Они делают паузу, и в этот момент Итан решает сменить позу. Закидывает ногу на ногу, устраиваясь поудобнее, и в процессе его колено ощутимо врезается мне в бедро. Я вздрагиваю. Не от боли — скорее от неожиданности.

— Ой, сорян… — бросает он и машинально тянет руку туда, где, как ему показалось, он меня ударил.

Я только киваю, хотя он этого не видит. Отодвинуться некуда — с другой стороны сразу начинается проход, и если я сдвинусь ещё чуть-чуть, то просто упаду с кресла.

Итан, кажется, этого не замечает. Или замечает, но ему всё равно. Его колено так и остаётся прижатым к моему — то ли от нехватки места, то ли от привычки занимать столько пространства, сколько захочется.

— Спасибо, доктор Коулман, — говорит директор. Голос глубокий, привыкший к лекциям и аудиториям. — Я рад быть здесь. И искренне благодарен, что в этом семестре ваша больница приняла ещё больше практикантов, чем обычно.
По залу проносится одобрительный гул. Кто-то хлопает.

— Мы очень ценим наше сотрудничество, — продолжает профессор. — Ваши врачи — лучшие наставники для наших студентов. А студенты, в свою очередь, приносят свежие идеи и энтузиазм. Надеюсь, вы будете к ним снисходительны.
Он улыбается, и в зале раздаются смешки.

Я сижу, стараясь не дышать слишком громко. Моя нога всё ещё касается ноги Итана. Я чувствую тепло через ткань халата и брюк. Он никак это не комментирует. Просто сидит, пьёт кофе и смотрит на сцену, будто так и надо. Я тоже молчу.

— …и я рада представить вам наших новых практикантов, — голос доктора Коулман плывёт где-то на периферии, пока я рассматриваю свои руки, сложенные на коленях. — Прошу любить и жаловать.

В зале раздаются вежливые аплодисменты. Я поднимаю голову и вижу, как на сцену один за другим поднимаются люди. Девять человек. Пять девушек и четверо парней. Выстроились в ряд, как на линейке первого сентября — кто-то улыбается, кто-то старательно смотрит в одну точку, боясь опозориться.

Я невольно выпрямляюсь, разглядывая их. Студенты. Такие же, как я. Мои будущие коллеги. Или конкуренты…

— А где длинноногие блондинки?.. — вылетает у меня шёпотом.
Итан, до этого момента мирно попивавший кофе, давится. Кашляет в кулак, но быстро берёт себя в руки.
— Я выбирал из того, что предложили, — он пожимает плечами с видом оскорблённой невинности. — Извините, рынок практикантов в этом сезоне беден на длинноногих блондинок. Кризис.

Я фыркаю.
— И кто из них Ваши?
Он щурится, всматриваясь в ряд практикантов. Молчит долго, изучающе. Потом чуть заметно кивает в сторону левого края сцены.
— Две вон там. С краю.

Я присматриваюсь к левому краю сцены, где стоят две новые «итановские» практикантки. Первая — высокая брюнетка с идеально зачёсанным длинным хвостом. Волосок к волоску. Улыбка широкая, белоснежная, но что-то в ней меня настораживает. Присматриваюсь внимательнее и понимаю: это не улыбка, это оскал. Такая же хищная, уверенная, «я здесь главная» улыбка, как у Аниты. Та же манера держать голову чуть приподнято, те же глаза, которые сканируют зал в поисках, на кого бы произвести впечатление. Брюнетка явно знает себе цену. И явно собирается её подтвердить.

Рядом с ней — вторая. Маленькая, полноватая, с русыми волосами, которые торчат в разные стороны лёгкими вьющимися прядями. На носу — большие круглые очки, которые делают её похожей то ли на сову, то ли на библиотекаршу из старых фильмов. Лицо симпатичное, но на нём застыло выражение лёгкой озлобленности. Будто она уже знает, что сейчас будет, и заранее недовольна. Сдержанная, напряжённая, но чувствуется — характер есть. И характер этот просто так не сдастся.

— У меня вопросики к Вашему вкусу, — говорю я.
Итан усмехается.
— Что, не нравятся? — спрашивает он. — А кто нравится?

Я пожимаю плечами, не понимая, что он хочет от меня услышать, но Итан не унимается.

— Ещё не поздно, между прочим, — продолжает он с лёгкой усмешкой. — Давай тебе тоже игрушку выберем. Покажи пальчиком.

Я фыркаю. Пытаюсь сделать серьёзное лицо, но не получается. Улыбка расползается сама собой.
— Вы серьёзно?
— Абсолютно. Давай, не стесняйся.
Он кивает в сторону сцены, словно там не наши будущие коллеги, а витрина с новыми куклами.
— Ладно, — говорю я, решая поддержать игру. — Выбираю.

Я всматриваюсь в каждого из них, потом медленно поднимаю руку и указываю пальцем на сцену. На самого красивого парня из всей четвёрки.

Он стоит чуть в стороне от остальных, засунув руки в карманы. Высокий, тёмные волосы слегка взлохмачены, на лице — спокойная, чуть насмешливая улыбка. Уверенная осанка, расслабленная поза, взгляд человека, которому всё равно, что о нём думают, но который при этом всё контролирует. Есть в нём что-то… неуловимо знакомое. Какая-то манера держаться, какая-то лёгкая наглость во взгляде.

Итан молчит. Секунда. Две. Три.
Он смотрит на этого парня. Долго. Очень долго. Его лицо не выражает ничего — ни удивления, ни веселья, ни раздражения. Просто пустота.

Я чувствую, как внутри всё сжимается. Он что, серьёзно воспринял? Думает, я на самом деле… Нет. Не может быть.

— Я шучу! — выпаливаю я слишком громко. – Выбирайте сами, это Ваши практиканты. Это была шутка!
— Я знаю.
— Правда шучу.
— Я понял.

Мы оба замолкаем. Я уже думаю, что тема закрыта, но он продолжает смотреть на того парня. Долго. Очень долго. Изучающе. Так, будто видит его впервые — или будто пытается разглядеть в нём что-то знакомое.

Я уже открываю рот, чтобы спросить, в чём дело, но он вдруг усмехается и качает головой. Тихо, едва слышно, скорее выдыхает, чем смеётся.

— Знаешь, Эдит, а вот у меня к твоим вкусам вопросов нет.
— В смысле?
Он не смотрит на меня, только губы сильнее растягиваются в издевательской улыбке.
— В прямом, — отвечает он ровно. — Хороший выбор. Осознанный.

Я смотрю на парня. Потом на Итана. Потом снова на парня.
Высокий. Тёмные волосы. Уверенная осанка. Лёгкая наглость во взгляде. Расслабленная поза. И до меня доходит.
Щёки вспыхивают мгновенно. До корней волос. До кончиков ушей.

Итан молчит. Не подкалывает, не развивает тему. Просто сидит рядом, смотрит на сцену и допивает свой кофе. Как будто ничего особенного не сказал. Как будто просто констатировал факт, не требующий обсуждения. Его колено всё ещё касается моего. Он не убирает ногу. Я не отодвигаюсь. В горле пересыхает.

Я уже собираюсь что-то сказать, оправдаться, приспустить его разбушевавшуюся самооценку, но вдруг слышу, как кто-то хлопает Итана по плечу, подойдя со спины. Хлопок громкий, фамильярный, даже собственнический.

— Вот ты где! — раздаётся голос, от которого у меня внутри всё сжимается.

Я его знаю. Этот нагловатый, самодовольный тон. Врач из соседнего отделения, кажется, травматолог. Лет сорок, лысеющий, с вечной ухмылкой на лице и взглядом, который всегда скользит по девушкам дольше, чем нужно. Мне он никогда не нравился.

Итан запрокидывает голову назад, чтобы увидеть говорившего. На лице — привычная лёгкая улыбка.
— О, здорово, — он тянет руку назад, через спинку кресла, и пожимает руку травматологу.
— Пошли к нашим, — лысеющий хлопает его по плечу ещё раз, уже настойчивее. — Мы уж думали, ты не пришёл. Целых полчаса твои дурацкие истории не слушали, жуть скучно стало.

Итан усмехается, допивает остатки кофе и ставит пустой стакан на пол под кресло.
— А я думал, вы там без меня отлично справляетесь, — говорит он, поднимаясь.

Проходя мимо, он даже не смотрит в мою сторону — весь его взгляд устремлён на травматолога, который что-то ему оживлённо рассказывает.

— Мне с Вами идти или?.. — вырывается у меня, голос звучит тихо, неуверенно.
Но Итан меня не услышал, заговорившись с коллегой, и уже отошёл на пару шагов.

Я провожаю их взглядом. Брюнет вписывается в компанию коллег — третий ряд, места у прохода. Кто-то жмёт ему руку, кто-то хлопает по спине. Итан снова прогоняет кого-то из пациентов, садится, закидывает ногу на ногу, откидывается на спинку. Расслабленный, уверенный. Он среди своих. Равный среди равных.

И вдруг я понимаю, что он, возможно, услышал мой вопрос. Просто не хотел обидеть. Просто не хотел говорить, что мне там не место. Что там не мой уровень. Что я ему не коллега, я просто девочка, которую терпят, пока она учится. Такая же, как те две на сцене.

Главврач продолжает собрание, десятый раз поправляет микрофон и обводит взглядом зал.

— Спасибо нашим практикантам, — говорит она, и те на сцене заметно расслабляются. Кто-то выдыхает, кто-то позволяет себе чуть заметную улыбку. — С понедельника вы станете полноценными членами нашего коллектива. Прошу любить и жаловать, а если что — жаловаться сразу мне.

В зале раздаются смешки. Практиканты под негромкие аплодисменты начинают расходиться со сцены, спускаясь в зал, где для них, видимо, тоже найдутся места.

Доктор Коулман тем временем становится серьёзнее. Улыбка сползает с её лица, сменяясь усталым, но твёрдым выражением.

— А теперь, — говорит она, — есть менее приятная тема.
В зале повисает тишина. Та самая, которая бывает перед чем-то важным. Перед плохими новостями.
— После недавнего инцидента, — продолжает доктор Коулман, и я чувствую, как внутри всё сжимается. Я знаю, о чём она. — Руководство больницы приняло решение, которое может показаться жёстким, но, поверьте, оно продиктовано исключительно заботой о безопасности. Как нашей, так и вашей.

Она делает паузу. В зале тихо. Слышно только, как где-то скрипнуло кресло.
— Отныне палаты особо нестабильных пациентов будут запираться по ночам на ключ. Решение о том, чьи палаты попадают под контроль, будет принимать лечащий врач индивидуально. И только в тех случаях, когда есть реальные основания полагать, что пациент может причинить вред себе или окружающим. Это не наказание. Это мера предосторожности.

По залу проносится лёгкий гул. Кто-то перешёптывается, кто-то кивает, кто-то хмурится. Я вижу, как занервничали пациенты.

Я сглатываю. Перед глазами — Алан. Его испуганные глаза, его дрожащие руки, его шёпот: «Я не хотел». И Адриан. Тот, другой. Тот, из-за которого всё это.

Кто-то из пациентов поднимает руку. Мужчина средних лет, спокойный, обычно тихий. Сейчас его лицо выражает искреннее недоумение.

— Доктор Коулман, — говорит он, и голос его звучит громко в повисшей тишине. — А что делать, если ночью приспичило?
По залу проносится нервный смешок. Кто-то кашляет. Атмосфера разряжается, но лишь на секунду.

Доктор Коулман не улыбается. Она смотрит на говорившего с тем спокойным, усталым пониманием, которое бывает у людей, уже продумавших все вопросы до того, как их задали.

— На такие случаи у нас будет дежурный персонал. Медсёстры и санитары, которые смогут открыть палату в любое время ночи. Это не тюрьма. Вы не будете заперты, как в клетке. Если понадобится помощь — достаточно постучать или нажать кнопку вызова.

Я смотрю на Итана. Его лицо серьёзное, хотя его коллеги продолжают обсуждать что-то забавное. Его брови нахмурены, и одно я знаю наверняка. Он уже знает, чья палата будет заперта первой.

— И главное, — добавляет главврач, обводя взглядом зал, — это не наказание. Я хочу, чтобы вы все это поняли. Это не про то, что мы считаем вас опасными преступниками. Это про то, что иногда, когда человек не в себе, он может сделать что-то, о чём потом пожалеет. И наша задача — не дать ему этой возможности. Защитить вас от вас самих.

Тишина. Густая, тяжёлая.
И вдруг — свет гаснет. Мгновенно. Без предупреждения. Без единого звука. Просто всё погружается в черноту.

На секунду зал замирает. А потом взрывается гулом — удивлённые возгласы, нервный смех, чей-то приглушённый вскрик.

— Спокойно, коллеги, — голос главврача звучит ровно, хотя я почти физически чувствую, как она пытается сохранять самообладание. — Видимо, техника решила, что нам нужен перерыв. Сейчас разберутся.

Я сижу в кресле, сжимая подлокотники. Темнота вокруг давит на глаза, на лёгкие, на каждую клетку тела. И в этой темноте ко мне приходит воспоминание.

Ночное дежурство. Я сижу в библиотеке. И вдруг — свет погас. Точно так же. Внезапно, без предупреждения. А потом я увидела его. Адриана…

Я вскакиваю с кресла, едва не споткнувшись о чью-то ногу. Кто-то возмущённо ойкает, но мне плевать. Я уже пробираюсь между стульями, натыкаясь на людей в темноте, бормоча «простите, извините».

— Эдит? — слышу я голос Александры где-то слева. — Ты куда?
Я не отвечаю. Не могу. Губы пересохли, язык будто прилип к нёбу. В голове только одна мысль, пульсирующая в такт сердцу.

Он отключил свет, чтобы добраться до Коннора. Чтобы камеры не засекли. Чтобы закончить то, что начал. Я знаю это. Я чувствую это каждой клеткой тела.

В коридоре не так темно, как в зале. Утренний свет всё-таки пробивается сквозь окна — серый, пасмурный, но достаточный, чтобы видеть силуэты, стены, двери. Кондиционеры гудят где-то вверху. Из зала за спиной всё ещё доносится гул голосов, но он быстро затихает, заглушаемый стуком моих собственных шагов.

Я бегу.
Сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. В голове — каша из обрывков мыслей, страхов, картинок. Я вижу их так ярко, будто это уже случилось: Адриан стоит над Коннором. Коннор с завязанными глазами, беззащитный, слепой, тянет руки в пустоту, не понимая, откуда придёт удар.

Коридор тянется бесконечно. Каждая дверь, каждый поворот — испытание. Я считаю про себя: первый, второй, третий. Осталось немного.

А если Адриан уже там? Если он уже...

Я бегу быстрее. Лёгкие горят. В боку колет. Но я не останавливаюсь. Не могу.

Я подлетаю к палате, хватаюсь за ручку. Сердце замирает. Тихо. Слишком тихо. Я толкаю дверь.

В палате полумрак. Свет от окна в коридоре еле-еле пробивается сюда через открытую мною дверь. Кое-как мебель освещает фонарик аварийного освещения, жутко мигающий над выходом.

На кровати Коннора — Анита. Она сидит, поджав ноги, и раскачивается вперёд-назад. На глазах у неё — та самая повязка, которую носил Коннор. Белая марля, закрывающая пол-лица, завязанная узлом на затылке. Она напевает что-то тихо, себе под нос. Какую-то детскую песенку, которую я не могу узнать.

Увидев меня, она медленно, театрально поднимает руки к затылку. Развязывает узел. Снимает повязку так, будто это финальная сцена в драме. И улыбается. Широко. Безумно. Хищно. Это не та улыбка, которую я видела раньше. Не кокетливая, не игривая. Это нечто другое. Губы растягиваются слишком широко, обнажая зубы. Глаза горят каким-то безумным, диким весельем. Она похожа на куклу, которая вдруг ожила и решила, что страх — это забавно.

— А он сказал, что ты первая прибежишь! — выпаливает она звонко, и в голосе её столько радости, будто она выиграла приз. — И откуда он всё знает, а? Прямо провидец.

Она подпрыгивает на кровати, вскакивает, начинает пританцовывать на месте, хлопая в ладоши.

Вдруг сзади раздаётся щелчок, словно кто-то зашёл за мной следом и закрыл дверь. Я резко оборачиваюсь, и сердце моментально уходит в пятки. Он… Он не спеша отпускает ручку, прислоняется к двери спиной и поднимает на меня взгляд. Пустой, лишённый всяких чувств, лишённый жалости.

Я смотрю на него — и внутри всё леденеет. Это Алан? Или Адриан? В этом полумраке невозможно понять. Та же одежда, то же тело, но взгляд... Я не понимаю его. Он молчит, долго смотрит на меня в ответ, словно растягивая своё удовольствие от моей растерянности. Словно ему нравится, что я не понимаю.

Руки дрожат. Сердце колотится. Синяки на запястьях начинают гореть огнём, будто ждут новой боли. Я делаю шаг назад. Инстинктивно. Сама не замечая.

Парень у двери молчит. Не двигается. Просто стоит, преграждая путь к выходу.

— Не смотри на него так, — голос Аниты раздаётся откуда-то сзади. Она подходит ближе, кладёт голову мне на плечо, заглядывая в лицо снизу вверх. — Это не Адриан. Хотя... он тоже здесь. Прямо здесь. Смотрит на тебя его глазами. Чувствуешь?

Я чувствую. Мурашки бегут по коже. Смотрю на Алана — и вижу, как эти слова бьют его больнее, чем любой удар кулаком. Он опускает глаза, еле заметно качает головой. Терпит.

Она смеётся, отходит назад. Смех звенит в тишине палаты, отражается от стен, множится, становится жутким.

— Алан… — говорю я, пытаясь понять.
Он не отвечает. Никакой реакции. Смотрит в пол, словно родители ругают его за воровство.

— Не трать время, — Анита подходит к нему, кладёт руку на плечо. Он не отстраняется. Просто стоит, как каменный. — Он теперь хороший мальчик. Делает то, что велят. Он просто стоит. Он должен стоять, это его роль! Потому что знаешь...

Она тянется к его уху, но говорит громко, чтобы я тоже слышала:
— Если он не послушается, выйдет тот, другой. А тот, другой, очень не любит, когда его не слушаются. Правда, Алан?

Парень раздражённо отталкивает её от себя и сжимает кулаки, не зная, куда деть гнев. Гнев на себя, на свою «послушность», на дверь, которую вынужден охранять.

— Где Коннор? — выдыхаю я.
Анита замирает. Потом её лицо расплывается в той же безумной, детской улыбке.
— Коннор? — переспрашивает она шёпотом, будто это секрет. — А, я его отправила гулять! Сказала ему, что солнце ушло! Что темнота теперь навсегда. Ка-а-ак он обрадовался…

И вдруг до меня доходит. Свет выключен. Во всём здании темно. Коннор вышел в коридор, потому что Анита сказала ему, что солнца больше нет. Что он в безопасности.

Но свет включат. Когда-нибудь его включат. Через минуту, через пять, через час. И когда это случится, Коннор окажется в коридоре. Без повязки. Без защиты. И тогда солнце — его личное, преследующее его солнце — снова найдёт его.

Я рвусь к двери.
— Пусти, Алан.
Алан не двигается. Только поднимает наконец глаза. В них — стыд. Такой густой, что его можно резать ножом.

— Алан, прошу…
Анита за моей спиной тихо смеётся.
— Оставь его, Эдит. Он просто хороший мальчик, который слушается старшего брата. Ничего личного. Он должен ждать.
— Чего ждать? — выдыхаю я.

Анита замирает. Улыбка сползает с её лица. В глазах — абсолютная, космическая пустота.
— Света, — отвечает она просто.

Я снова смотрю на Алана, не понимая, как он согласился на такое. В моём взгляде жалость и разочарование, и от этого парню ещё сложнее смотреть на меня.

— Алан, ты же не такой… Зачем ты делаешь это? Ты не обязан ему подчиняться, — шепчу я, чтобы слышал только он. И тот… «другой». – Если никто не окажется рядом, у Коннора случится приступ, который он может не пережить. Он может умереть, понимаешь? Пусти меня…

Он тяжело дышит то ли от страха, то ли от накатывающей истерики. Но не двигается. Тяжело выдохнув, поднимает голову, и в его глазах – отчаяние. Страх. Сожаление. Он молча качает головой, давая понять, что не двинется с места, пока они не сделают дело.

— Чего ты так переживаешь? — говорит за моей спиной Анита так ласково, будто я маленький ребёнок. — Это просто игра. Скоро включится свет, и игра закончится. Адриан обещал.

Я отступаю назад. В голове — одна мысль, пульсирующая в такт ударам крови в висках: Коннор. Я представляю, как он идёт вдоль стены, осторожно переступая, может быть, даже улыбается — впервые за долгое время. Потому что темно. Потому что солнца нет. Потому что Анита сказала, что оно ушло навсегда.

А потом зажжётся свет. И он упадёт. Будет биться в припадке, кричать, царапать стены, пока кто-нибудь не добежит. Если добежит. Если успеет. Я вижу это. Каждую деталь. Слепящая вспышка. Его крик. Руки, вцепившиеся в лицо. Его судороги. Пена на губах. Глаза, закатившиеся так, что видны только белки.

И меня накрывает. Дикая, животная паника взрывается в груди, заливает всё тело адреналином. Я забываю про страх, про Адриана, про всё. Остаётся только одно — Коннор.

— Помогите! — ору я во весь голос. — Кто-нибудь! Помогите!
Анита вздрагивает. В глазах — испуг.

И вдруг — руки перехватывают меня со спины. Я даже не слышу шагов. Просто в одно мгновение меня дёргают назад, прижимают к себе. Одна ладонь зажимает рот — грубо, сильно, до боли. Пальцы вдавливаются в щёки, в челюсть, не давая разомкнуться губам. Вторая рука обхватывает талию, прижимая мои руки к телу, фиксируя, как в тисках.

Я чувствую, как колотится его сердце у меня за спиной. Как трясутся его пальцы на моём лице. Как дыхание срывается.

Я мычу, пытаюсь вырваться. Бью локтями, пинаюсь. Бесполезно. Он держит крепко, хотя я чувствую, как ему самому это тяжело.

— Тише, — шепчет он мне прямо в ухо. Голос ломается, вот-вот разорвётся. — Тише, Эдит, пожалуйста.
Я мычу громче. Дёргаюсь сильнее. Вкладываю в это движение всю злость, весь страх, всё отчаяние.

— Если ты не замолчишь, — голос Алана срывается, но он продолжает, — если ты помешаешь... он выйдет. И тогда будет хуже. Гораздо хуже.

Я замираю.

— Он сделает так, что ты никогда больше не захочешь никого спасать. Так что... просто постой тихо.

Я смотрю на Аниту. Она стоит в углу и наблюдает за нами с тем же безумным, детским любопытством. Словно мы — часть игры. Самый интересный уровень.

Я перестаю вырываться. Только мычу тихо, в его ладонь, и молюсь, чтобы свет не включился никогда. За дверью — тишина. Такая густая, что я слышу каждый свой вздох, каждый удар своего сердца, каждую каплю пота, стекающую по спине.

Анита садится передо мной на корточки. Заглядывает в лицо снизу вверх, склонив голову набок. В её глазах — искреннее, почти детское любопытство.

— Ты чего так кричишь? Тебе страшно? — спрашивает она шёпотом. — Не бойся, мы же просто играем. Адриан сказал, это игра. Я — главный помощник. У меня самая важная роль. Когда она закончится, все пойдут домой. Честно.
Она улыбается той своей страшной, недетской улыбкой.

Я смотрю в её пустые глаза и понимаю: она не притворяется. Она правда не понимает. Не понимает, что Адриан снова её подставил. Что когда включат свет и найдут Коннора в коридоре, то спросят его: «Кто тебя вывел?» И он скажет: «Анита». И тогда её отправят в изолятор. Или ещё что похуже.

Она не понимает, что она — просто инструмент. Пешка. Расходный материал. И мне становится жаль её. Так жаль, что сердце сжимается до боли. Она же любит его. Этого монстра, который использует её и даже не вспомнит о ней, когда её схватят. Она сидит передо мной, улыбается и думает, что она — главная героиня.

За дверью — тишина. Такая густая, что я слышу каждый свой вздох. И вдруг — вспышка.

Свет загорается. Яркий, ослепительный, режущий глаза после полумрака. Лампы под потолком оживают с противным жужжанием, заливая палату белым, беспощадным светом.

Анита взвизгивает от неожиданности. И в ту же секунду из коридора доносится крик.

Это не просто крик. Это вой. Вой животного, которому выжигают глаза калёным железом. Высокий, пронзительный, полный такой боли, что у меня кровь стынет в жилах.

— НЕТ! — ору я, дёргаясь в руках Алана. — КОННОР!
Я вырываюсь. Бью локтями, пинаюсь, кусаю его ладонь, зажимающую мне рот. Бесполезно. Он держит. Крепче. Ещё крепче.

— Пусти! — мычу я в его ладонь. — Пусти, сволочь!
Коннор кричит снова. Где-то далеко. Где-то за поворотом. И в этом крике — агония.
— Алан, отпусти!

Я бьюсь в истерике. Дёргаюсь так, что мы оба теряем равновесие. Падаем на пол. Тяжело, глухо. Я приземляюсь на бок, Алан сверху, всё ещё пытаясь удержать меня. Его вес прижимает меня к холодному кафелю, руки не дают пошевелиться.

Я кусаю его ладонь. Сильно. До крови. Вкладываю в этот укус всю свою боль, всю свою ярость, всё своё отчаяние.

Алан вскрикивает. Рука дёргается, ослабляя хватку. Он отстраняется, вдруг хватается за голову, зажмуривается так сильно, что на лбу выступают вены, словно его голову пронзило электрическим током.
— Нет, — шепчет он. — Нет, только не опять...

Анита подскакивает к нему. Её глаза горят безумным восторгом.
— Пусти его! — кричит она, прыгая на месте. — Пусти, пусти, пусти! Он хочет выйти! Пусть выйдет! Пусть поиграет с нами!

Алан корчится на полу, сжимая голову руками. Его трясёт. Из горла вырываются странные звуки — то ли стоны, то ли всхлипы.

Я не жду больше. Вскакиваю и вылетаю в коридор.
Свет здесь уже горит — яркий, больничный, беспощадный. Я бегу на крик. Сердце колотится где-то в горле, ноги не слушаются, но я бегу. Заворачиваю за угол.

И вижу его. Коннор лежит на полу в десяти метрах от меня. Скрючился в позе эмбриона, руками закрывает лицо, но я вижу, как его тело бьёт крупная дрожь. Судороги. Пена на губах. Он кричит. Тонко, пронзительно, нечеловечески.

— Кто-нибудь! – кричу я. – Вызовите реанимацию!
Но никто не слышит. Половина персонала – на собрании. Я падаю на колени рядом с ним.

— Коннор, — шепчу я, хватая его за плечо. — Коннор, слышишь меня?
Он не слышит. Он вообще уже не здесь.

Санитары бегут со стороны поста, я слышу их крики, топот, но они далеко. Слишком далеко. А Коннор сейчас. Здесь. Умирает.

Позавчера Итан колол ему диазепам. Я помню. Я заполняла карту. Десять миллиграммов, внутривенно, медленно.

У меня нет времени ждать санитаров. Я хватаю его руку, ищу вену. Пальцы дрожат так, что я едва могу нащупать пульс. Он есть. Слабый, нитевидный, но есть.

Я вскакиваю, бегу к посту, хватаю аптечку, роняя на пол какие-то коробки. Возвращаюсь, снова падаю на колени. Руки трясутся, когда я вскрываю ампулу. Стекло хрустит, и я чудом не режу пальцы. Набираю раствор в шприц. Поворачиваю его голову на бок, выдвигаю нижнюю челюсть, чтобы не задохнулся слюной или пеной.

— Так, — говорю я вслух, чтобы успокоиться, чтобы голос звучал, чтобы не сорваться в истерику. — Десять миллиграммов. Внутривенно. Медленно. Очень медленно.
Я снова хватаю его руку. Вена есть. Тонкая, но есть. Я ввожу иглу. Коннор дёргается, орёт.

— Тихо-тихо-тихо, — шепчу я то ли для него, то ли для себя, начиная вводить раствор. — Главное — медленно. Не больше пяти миллиграмм в минуту. Если ввести быстро, остановится дыхание. Нельзя быстро. Нельзя.

Я считаю про себя. Раз. Два. Три. Четыре.

Поршень идёт тяжело. Я давлю на него еле-еле, чувствуя, как пот течёт по спине. Чувствуя, как в истерике на глаза наворачиваются слёзы. Делаю всё точь-в-точь, как делал Итан. Повторяю в точности каждое движение его пальцев. Чтобы не совершить ошибку. Чтобы не потерять пульс.

— Пять. Шесть. Семь. Вдох-выдох. Спокойно, Эдит…

Коннор орёт. Дёргается. Но судороги... кажется, чуть слабее.

— Восемь. Девять. Десять.

Я заканчиваю вводить, вытаскиваю иглу, прижимаю ватку. Смотрю на Коннора.

Он затихает. Не сразу, постепенно. Дрожь всё ещё бьёт, но уже не так сильно. Вой стихает, переходя во всхлипы.

— Дыши, — командую я. — Дыши, Коннор. Пожалуйста.

Он дышит. С хрипом, но дышит.

Сзади раздаётся шум. Грохот. Визг.
Я оборачиваюсь.
Из палаты, откуда я выбежала пару минут назад, вылетает Алан. Он идёт широкими шагами, размахивая руками, явно пытаясь уйти. Анита висит у него на спине, вцепившись в плечи, и колотит его кулаками по затылку.

— Выпусти его, козёл! — орёт она, дёргая его за волосы. — Дай ему выйти! Он хочет выйти! Пусти!
— Да отвали ты! — рявкает Алан, пытаясь стряхнуть её, как надоедливую муху. — Слезь, ненормальная!
— Не слезу! — Анита ловко перехватывает руку и пытается заехать ему локтем в ухо. — Ты сказал, что он выйдет! Пусти его!
— Я вообще ничего такого не говорил! — Алан дёргается, но Анита держится мёртвой хваткой, болтая ногами в воздухе. — Слезь, кому сказал!

Он делает резкий поворот, пытаясь скинуть её, но Анита только крепче вцепляется и начинает молотить его кулаками по спине.
— Пусти! Пусти! Пусти!
— Ай! Больно же, дура! — орёт Алан. — Ты чего творишь?

Они вываливаются в коридор, прямо на глазах у подбегающих санитаров. Анита, сидя верхом на Алане, продолжает дубасить его по голове. Алан, согнувшись под её весом, пытается одновременно удержать равновесие и защитить затылок.

— Драка! — орёт кто-то из санитаров. — Разнимай!
Двое парней бросаются к ним, хватают Аниту за руки, оттаскивают от Алана. Она визжит, брыкается, пытается лягнуть его ногой напоследок.

Я смотрю на него. На Аниту, которую санитары уже уводят в сторону изолятора. На Коннора, который затих и теперь просто лежит, тяжело дыша.

И тут я понимаю… Адриан не вышел. Алан его не пустил. Я сразу вспоминаю записку, которую Адриан оставлял в блокноте.

«Не пытайся меня заблокировать. Я сильнее. Сделаешь так ещё раз — пожалеешь».

Кто-то подбегает со спины, оттаскивает меня от Коннора. Кто-то держит меня за плечи, кто-то задаёт вопросы. Но я не слышу. Голова кружится, сердце выпрыгивает из груди.

Смотрю на Алана – он слегка улыбается, явно довольный собой. Но мне всерьёз становится за него страшно… Парень выпрямляется, поправляя растрёпанные волосы, и смотрит на меня. На Коннора. На то, что натворил. На то, чему позволил случиться.

Я всю жизнь боюсь опоздать… Сначала этот страх — безобидный, совсем невинный и детский. Боишься опоздать на урок, боишься опоздать на концерт, на пары, на свидание, на работу… Боишься, что автобус уйдёт без тебя, что друзья не дождутся и пойдут гулять сами, что учитель поставит пропуск. Боишься не успеть…

Мне двадцать. Но где-то под рёбрами постоянно преследует чувство, что осталось слишком мало времени.

Я не просто не успеваю за жизнью. Я бегу со всех ног, но она уже почти скрылась из виду и издевательски машет мне ручкой издалека. И тогда я останавливаюсь и задаю себе вопрос… А за своей ли жизнью я бегу? Быть может, жизнь – это не поезд в один конец? Быть может, жизнь – просто городской автобус? Не успела за одним, значит, твой придёт чуть позже. Не догоняешь жизнь – значит, гонишься за чужой. Значит, твоя ещё даже не двинулась со старта. Значит, зря торопишься.

Я делаю глубокий вдох, смотрю в окно. Пытаюсь замедлиться. Заземлиться. Успокоиться. Важно одно – к Коннору я не опоздала. А значит, у него ещё тоже есть время побегать за своим «автобусом».

В столовой пусто. Только лампы гудят под потолком. Я сижу в углу за дальним столиком. Обхватываю кружку ладонями, чувствую тепло, смотрю в одну точку. Перед глазами всё ещё Коннор на полу. Его крик. Пена на губах. И тишина потом, страшнее крика. Чай горький. Я почти не чувствую вкуса.

И вдруг — шаги. Лёгкие, осторожные. Кто-то идёт, стараясь не шуметь, но в пустом помещении каждый звук разносится эхом.
— Можно? — тихо спрашивает кто-то за спиной.

Я оборачиваюсь. Алан держит в руках кружку такого же крепкого чая, как у меня. Сейчас у пациентов обед, но, похоже, у кого-то тоже нет аппетита.

Я киваю. Он садится напротив. Ставит чай. Мы молчим долго. Очень долго. Минута. Две. Пять. Я не знаю, сколько. Время будто остановилось.

Он смотрит в окно. Я смотрю в свою кружку. Тишина между нами густая, тягучая, но не тяжёлая. Просто усталая. Такая, какая бывает после долгой болезни, когда уже не больно, но сил нет даже говорить.

За окном медленно проплывают редкие машины.
Я делаю глоток. Он отпивает чай.

— Аниту забрали в изолятор, — говорю я наконец.
Голос звучит хрипло, чужо. Я даже не сразу понимаю, что это я сказала.
Алан кивает. Медленно, без удивления.
— Там ей и место, — отвечает он.

Я поднимаю на него глаза. В его голосе — ни злости, ни горечи. Просто констатация факта. Как будто он давно это знал и просто ждал, когда это случится.

— Коннор тоже там окажется, — добавляю я. — Как только поправится.
Алан смотрит на меня. В его взгляде — вопрос.
— Никто не забыл о том, как он напал на тебя позавчера, — поясняю я. — Сегодня он жертва. Но тогда... тогда он был агрессором.
Алан отводит глаза. Смотрит в свою чашку. Понимающе кивает.

Снова тишина. Только ложка звякает о край чашки, когда он размешивает сахар. Я рассматриваю его. Сидит свободно, расслабленно. Не сутулится, как обычно. Плечи расправлены, голова поднята. Раньше Алан всегда сжимался в комок, старался занимать как можно меньше места. А сейчас... сейчас он сидит как обычный человек.

Наверное, гордится собой. Он же справился. Он не пустил Адриана. Это повод чувствовать себя увереннее.

— Ты как? — спрашиваю я.
Алан пожимает плечами.
— Нормально. Голова только болит. Анита... она сильная.
Я невольно усмехаюсь.
— Это да.
Он тоже усмехается. Коротко, едва заметно. И снова замолкает.

Я поражаюсь тому, как внутри, на удивление, спокойно. Наверное, потому, что я понимаю, что он чувствует. Потому, что в отличие от Адриана он — обычный человек. Немного депрессивный, но в целом — самый простой, не такой, как другие пациенты. С ним не страшно.

— Иногда я боюсь, что… — вдруг начинает он тихо. – Что мы с ним поменяемся местами.
— Боишься, что он будет управлять телом дольше, чем ты?
— Нет, не так, — он качнул головой, усмехнувшись. – Мне в чём-то проще. Я просто открываю глаза по утрам и не знаю, что мог натворить ночью. С этим можно смириться. Но мне кажется, гораздо страшнее – наблюдать со стороны и не иметь возможности ни на что повлиять. Я бросил в чай две ложки сахара. Но я даже не знаю, может, он хотел бы три. А может, он вообще не любит сахар. Он не зацикливается на таких мелочах, но… Все эти мелочи — это ведь и есть жизнь. А он не может ничего с ними поделать, потому что...

Алан вздохнул и оборвал себя на полуслове. Я чуть наклонила голову, пытаясь посмотреть ему в глаза.

— Ты сочувствуешь ему?
Парень промолчал. Пожал плечами, не зная, как ответить.
— Я понимаю, что такая жизнь — непростая. Его злит роль наблюдателя. И я понимаю, что то, о чём он попросил сегодня – это меньшее из того, что я могу для него сделать. Я не жалею об этом. Коннор постоянно убеждает пациентов и персонал в том, что… я притворяюсь. Как будто Адриана нет. Совсем. Но у всего есть последняя капля. И сейчас он получает по заслугам.
— Как ты удержал его сегодня?

Алан вдруг снова усмехнулся. Почему-то сейчас он был щедр на улыбки.

— Если бы он правда захотел выйти, он бы сделал это. Видимо, просто была не такая острая необходимость.
— Не обесценивай свои старания. Ты удержал его. Это сделал ты. Даже если это было его решение, ты смог найти в себе силы и сказать ему «нет». Ты молодец.

Я вижу, как он берёт ложку и начинает нервно крутить её между пальцев. Начинает он ловко, почти профессионально, но как только я обращаю на это внимание, делает ошибку и роняет ложку на стол. Я облегчённо выдыхаю.

— Если честно… — голос его ровный, спокойный. – В этот момент я думал о тебе. Я понимал — если он сейчас выйдет, пока я держу тебя, он сожмёт руки сильнее. Гораздо сильнее. А я не хотел, чтобы…

Я застываю.
— Алан...
— Я знаю, — перебивает он. — Знаю, что глупо. Что ты просто практикантка, которая делает свою работу. Но для меня... ты первая, кто не испугался его. Такой у него план. Он специально отгоняет от меня людей, чтобы я остался один. Потому что, когда ты один – никто не сможет ранить. Он думает, что так защищает меня.

Он отворачивается к окну. В темноте за стеклом только собственное отражение и грозовые тучи. Итан был прав – неделя обещает быть дождливой.

— Но разве он не понимает, что одиночество ранит сильнее?
Он смотрит на меня долгим взглядом. Что-то в нём меняется. Алан не согласен со мной:
— Люди ранят сильнее.
В его голосе появляется что-то новое. Что-то твёрдое. Что-то, чего я раньше не слышала у Алана.

— Адриан считает, что я тоже раню?
Тишина. Он замирает. Секунда. Две. Три. Я вижу, как что-то мелькает в его глазах. Он не ожидал этого вопроса.
— Я... — начинает он и замолкает.

Смотрит в окно. Слишком долго смотрит. Слишком напряжённо.

— Дождь пошёл… — наконец говорит он.
Я смотрю на окно. По стеклу действительно ползут первые капли. Грозовые тучи заволокли всё небо, стало почти темно, хотя только обед.

Я перевожу взгляд с окна на него. Он всё ещё смотрит на дождь, но я вижу, как напряжены его плечи. Как пальцы сжимают кружку слишком сильно. Он не хочет отвечать.

— Алан, — зову я тихо.
Он вздрагивает, будто очнулся. Смотрит на меня.
— О чём ты задумался?
Он молчит. Крутит в пальцах ложку. Потом откладывает её в сторону.
— О доме, — тихо отвечает он. — О том, что осталось там. За этими стенами.

Я жду. Чувствую, что он хочет сказать что-то важное.

— Сейчас, когда я здесь, когда всё это... — он обводит рукой пространство, имея в виду, кажется, не столовую, а всю свою жизнь. — Мне иногда кажется, что я теряю себя. Что я уже не знаю, кто я. Алан? Адриан? Или просто кто-то между ними. Может, нас уже трое?

Он усмехается, но резко его лицо становится серьёзным.
— Хочу попросить тебя кое о чём.
Я киваю, показывая, что готова выслушать всё, что угодно.

— Наверное, ты заметила, что ко мне посетители не приходят. Почти все отказались от меня после той истории с наркотиками, полицией и вообще… Мне некого попросить. Я много думал о том, что, если бы у меня было хоть что-то, что напоминает о том, кем я был до всего этого. До того, как всё сломалось… Мне было бы проще не забывать, кто я. Если сегодня я смог удержать его, то, может… получится снова.
— У тебя кто-то остался дома?
Он закивал головой, радуясь тому, что я сама догадалась о его просьбе, но я вижу в его глазах страх того, что я могу отказать.

— Мама. Она хорошая, просто, наверное, не хочет видеть меня таким здесь. Если ты скажешь, что это я попросил, она впустит.
— О какой вещи ты говоришь? Что принести?
Алан еле заметно улыбнулся.
— Фотография на полке в её комнате. Маленькая совсем, цветная, без рамки. Там четыре человека.

Я смотрю на него. На его лицо, которое при этих словах остаётся почти неподвижным.

— Хорошо, — говорю я. — Я принесу.
Он кивает. Спокойно, сдержанно. Без той бурной благодарности, которую я ожидала. Просто кивает, будто думает, что я могу в любой момент передумать.
— Спасибо, — говорит он ровно.

Мы сидим в тишине. Дождь барабанит по стеклу, где-то в коридоре слышны далёкие шаги. Он смотрит в окно, я смотрю на него. Он напряжён. Наверное, воспоминания о доме так на него действуют. Тяжело говорить о том, что потерял.

Я протягиваю руку через стол. Медленно, осторожно. Кладу свои пальцы поверх его ладони.

Он замирает. Я чувствую, как под моими пальцами напрягается каждая мышца его руки. Как он перестаёт дышать. Как его ладонь — тёплая, живая — вдруг становится каменной.

Он смотрит на наши руки. На мои пальцы, лежащие поверх его. В его глазах — абсолютный, чистый шок. Растерянность. Непонимание. Он не знает, что делать. Не двигается. Не убирает руку. Но и не сжимает мои пальцы в ответ. Просто сидит, замерев, как статуя. Я чувствую, как под его кожей пульсирует кровь. Быстро, слишком быстро. Сердце колотится где-то в районе запястья.

— Всё будет хорошо, — тихо говорю я. — Я помогу.
Он медленно переводит взгляд с наших рук на моё лицо. В его глазах — буря.

Я уже думаю, что сделала ошибку. Что вторглась в его пространство, что он не хотел... И вдруг — медленно, очень медленно — он поворачивает свою ладонь. Его пальцы несмело касаются моих. Скользят по коже, будто пробуют на ощупь.

Он держит мою руку аккуратно, нежно, будто она – пёрышко, которое вот-вот унесёт ветром.

Он кивает. И вдруг его взгляд опускается ниже. На мою руку. На моё запястье. На синяки. Он смотрит на них долго. Очень долго. Разглядывает каждый, будто изучает. Жёлтые разводы по краям, багровая середина, отпечатки пальцев, которые уже начали расплываться. Большим пальцем поглаживает эти места с какой-то настораживающей нежностью.

Я жду реакции. Удивления. Ужаса. Сожаления. Чего угодно. Но он молчит.

В его взгляде нет ничего. Вообще ничего. Пустота. Безразличие. Как будто он смотрит не на следы насилия на моей коже, а на обычную царапину. Как будто видел их уже сто раз, но я не помню, чтобы Алан раньше замечал их.

Мне становится холодно. Я убираю руку немного резче, чем планировала. Откидываюсь на спинку скамейки, долго смотрю на него. Сердце начинает биться быстрее. От моей реакции он замирает.

— Когда Адриан последний раз выходил? – спрашиваю я напрямую.

Парень хмурится. Мой вопрос его настораживает, и он тоже откидывается на спинку скамейки.

— Последний раз я помню, когда Коннор напал, — говорит он тихо.
— Это было позавчера, — поправляю я. — А после этого?
Он мнётся. Отводит взгляд.
— Ночью, может. Я не знаю точно.
— То есть ты не знаешь, выходил ли он сегодня?

Парень долго молчит, глядя на меня. Он уже знает, к чему я клоню. Я вижу этот момент. Как свет меркнет в его глазах. Как он поднимает подбородок, убрав с лица тень от козырька кепки. Как обида — медленная, тяжёлая — затапливает его лицо. Он в упор смотрит на меня.

— Нет, — он качает головой. — Не знаю.

Я сглатываю. Сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Я боюсь смотреть ему в глаза, боюсь увидеть там то, что видела минуту назад — ту пустоту, то безразличие к моим синякам. Но я должна спросить.

— А сейчас? — голос срывается, но я заставляю себя продолжать. — В какой момент ты вышел сейчас?

Он замирает. Смотрит на меня. В его глазах — сначала непонимание. Потом брови чуть приподнимаются, губы приоткрываются, будто он хочет что-то сказать, но не может. Он смотрит на меня так, будто я его ударила.

— Что..? — голос тихий, растерянный.
Я молчу. Страх сковывает горло.
— Ты думаешь, что сейчас я — это он, — тихо говорит парень. Не спрашивает.

Я отвожу взгляд. Смотрю в окно, на дождь. На свои руки, которые дрожат на коленях. Куда угодно, только не на него.

— Ты попытался выйти в палате Коннора, — говорю я, и голос звучит чужо, глухо. — Но Алан тебя удержал. Так когда ты вышел? До просьбы о фото или после?

Тишина. Долгая, тягучая, страшная тишина.
Я чувствую его взгляд. Тяжёлый, давящий. Он смотрит на меня, и я не знаю, что сейчас увижу, если подниму глаза.

— Ты сомневаешься во мне? — наконец спрашивает он.
Я молчу. Не могу ответить. Потому что да. Сомневаюсь. И это самое страшное.

Вокруг люди. В столовой есть другие пациенты, санитары заходят, кто-то пьёт чай за соседними столиками. Я не одна. Если что-то случится, я могу позвать на помощь. Но страх всё равно есть. Липкий, холодный, он ползёт по позвоночнику, сжимает лёгкие. Потому что я помню, как он держал меня тогда. Как его пальцы впивались в кожу. Как его голос шептал: «Будешь кусать — укушу в два раза сильнее».
Я не знаю, кто сейчас сидит напротив меня.

— Эдит, — зовёт он. — Посмотри на меня.
Я не могу. Он ждёт. Секунду. Две. Три. Потом вздыхает. Тяжело, устало. И встаёт.

— Вот поэтому одиночество безопаснее, — тихо говорит он.
И уходит. Я смотрю ему вслед. Смотрю, как он идёт к выходу. И понимаю… Тот, кто только что ушёл, не хромал.

Я смотрю на дверь, которая качается за ним. Смотрю на пустой стул, где он сидел. На чашку с остывшим чаем. В голове — пустота. Я закрываю глаза. Сжимаю руки в кулаки, чтобы не закричать от отчаяния и пульсирующей боли в голове.

За окном хлещет дождь.