Час на жизнь

Я сижу в сестринском кабинете, заполняя очередной отчёт. Ручка скрипит по бумаге, в голове — неприятная пустота после пятницы. Выходные длились мучительно долго. Каждую секунду я думала о просьбе Алана, о его матери, фотографии, которую могла забрать на выходных, но не сделала это. Единственным способом проверить, действительно ли в столовой я разговаривала с Аланом — спросить у него сейчас. Прямо. И извиниться, если это всё же был он…

За соседними столами расположились две новенькие.

Алексис поначалу меня настораживала. Это высокая, худощавая брюнетка, которая явно следит за фигурой. У неё идеально симметричные, немного угловатые черты лица: прямой нос, тонкие губы, чёткие острые скулы. На ушах — много серёжек, будто она изрешетила их от самого виска до мочки. Прямая осанка, полезный овощной завтрак в контейнере, бутылка воды, которую она вечно таскает за собой… Алексис не говорит лишнего, её взгляд цепкий и внимательный, речь чёткая, без запинок. Зато — много смеется, умело поддерживает любой разговор и не лезет не в своё дело.

Лора — совсем другая. Полноватая полторашка с короткими вьющимися волосами, которые, судя по всему, она уже не пытается усмирить. Она носит странную огромную сумку со значками из аниме, вечно хмурится, бурчит себе под нос, критикует всё, что попадётся на глаза. На лицо она симпатичная, но движения её такие суетливые и рваные, что складывается впечатление, что она — не молодая практикантка, а старушка, которую вечно обкрадывают мошенники.

Мы ещё не привыкли друг к другу, не успели распределить обязанности, поэтому пока просто существуем в одном пространстве, делая вид, что очень заняты.

— Слушай, — Алексис поворачивается к Лоре, раскачиваясь на задних ножках стула, поправляет хвост. — Ты что-нибудь про нашего руководителя слышала?
— Только то, что он мужик, — Лора пожимает плечами. — И вроде, молодой. Мне сказали — будешь работать с доктором Гарсиа. Кто такой — понятия не имею.

Алексис вздыхает, разочарованно поджав губы.
— Я слышала, он строгий. Очень.

Я не сдерживаюсь и усмехаюсь. Услышав это, они обращают внимание на меня.

— Эдит, — Алексис смотрит на меня с прищуром. — Ты же здесь давно? Какой он?
— Не так давно. Всего чуть больше месяца. Строгий — не самое главное его качество. Он скорее… специфический.
Девушки нахмурились.
— Извращенец что ли? — бесцеремонно спросила Алексис.
Я открываю рот, чтобы ответить, но дверь распахивается.

Итан влетает в кабинет с таким видом, будто только что выиграл в лотерею и теперь спешит поделиться радостью. И в кабинете сразу становится тесно.

— О, все трое, — он обводит нас быстрым взглядом. — Отлично. Не придётся никого ловить.
Я внутренне напрягаюсь. Этот тон я знаю. Он ничего хорошего не обещает.

— Встали, — командует он, щёлкая пальцами. — Быстро-быстро, построились.

Мы переглядываемся. Алексис поднимается первой, с лёгкой усмешкой на лице — она явно не воспринимает его всерьёз. Лора встаёт медленно, с опаской поглядывая на Итана. Я поднимаюсь последней, чувствуя, как внутри закипает напряжение.

— По росту, — продолжает Итан, жестикулируя свободной рукой. — Ну же, девочки, вы что, в армии не служили?
Я коротко закатываю глаза. Сам-то, наверняка, не служил.

Алексис — самая высокая. Встаёт слева, выпрямляется, явно довольная своим положением. Я чуть ниже, встаю в центр. Лора, самая маленькая, плетётся направо, поправляя очки.

Итан оглядывает нас, как генерал новобранцев, и улыбается, радуясь, что теперь у него больше жертв для издевательств.

— Для тех, кто ещё не понял… — начинает он, кладёт руку на сердце и делает театральный поклон, представляясь. — Итан Гарсиа. Ваш руководитель и по совместительству человек, который будет портить вам жизнь ближайшие несколько месяцев.

Алексис усмехается с его шутки, Лора хмурится и косо поглядывает на меня, пытаясь понять, нормально ли это.

— Ближе познакомимся чуть позже, по отдельности. Сегодня куча дел, так что давайте сразу о работе.

Он подходит к Алексис. Берёт её за запястье — бесцеремонно, по-хозяйски. Достаёт что-то из кармана, ловко вскрывает упаковку и надевает на руку Алексис браслет. Из еды. Мармеладные мишки, разноцветные драже, маленькие печеньки, засахаренные фрукты — всё нанизано на тонкую резинку, как бусины.

Он быстро смотрит на её бейджик, но имя вслух не называет.
— Твой план на сегодня: утренний обход пациентов 203, 207 и 212. Проверить пульс, давление, записать показатели. Потом помогаешь санитарам с перевозкой лежачих на физиопроцедуры. Всё остальное — в твоём электронном журнале.

Он переходит к Лоре, доставая из кармана новый браслет.

— А это… — начинает Алексис, рассматривая мармеладных мишек на своей руке.
— Ваш личный навигатор успеха, — говорит он, завязывая браслет на руке Лоры. — Каждая бусинка — награда за выполненное задание. Сделала дело — съела бусинку. К концу дня браслет должен вернуться ко мне пустым. Или почти пустым. Я подумал, раз вам зарплату не платят, то хоть за еду поработайте.
Алексис смотрит на браслет с недоумением.

— Те же правила, — говорит он Лоре, быстро посмотрев и на её бейджик. — У тебя сегодня забор анализов у троих пациентов из шестого крыла. Список в журнале. Потом помогаешь в процедурной с капельницами — кому ставить, кому снимать. После обеда — обработать пролежни у миссис Кваркл. И проследи, чтобы санитары сменили ей бельё. Каждое дело — минус одна бусинка. Вечером сдаёшь браслет. Если бусинки остались — значит, плохо старалась.
Лора кивает, но я вижу, как она сжимает губы. Ей не нравится. Но она молчит.

Итан подходит ко мне. Встаёт напротив, достаёт ещё одну упаковку, протягивает мне руку, и я обречённо кладу руку в его ладонь.

— А если я не ем сладкое? У меня диета, — вдруг говорит Алексис.

И всё происходит в точности как на прошлой неделе после драки Коннора с Аланом. Итан зависает, медленно поворачивается к ней. Увлёкшись её вопросом, забывает обо мне, и его рука зависает в воздухе, продолжая держать мою руку.

Брюнет закатывает глаза так сильно, что, кажется, видит собственный мозг.
— Слушайте сюда, девочки, — говорит он, но смотрит только на Алексис. — Давайте сразу договоримся. Не надо дёргать дядю Итана по пустякам. Совсем не надо. У меня нет времени разбираться, кто что ест, кто чего боится и у кого сегодня болит голова. Не ешь сладкое — поделись с подружками. Или скорми любимым пациентам. Мне плевать. Выброси в окно, в конце концов. Но ко мне с тупыми вопросами не обращаться. Понятно? Это так, на будущее.

Я не выдерживаю, выдёргиваю свою руку из его ладони и без спроса отбираю у Итана запечатанную упаковку со своим браслетом, чтобы надеть его самостоятельно.

— Ещё вопросы? — спрашивает он и смотрит на Лору.
Та как-то нервно бегает глазами и поправляет очки, будто хочет что-то спросить, но боится. Итан настойчиво продолжает смотреть на неё и вскидывает брови, мол: давай, рожай уже.

Лора смотрит на свой браслет, потом на Итана. Решается:
— А если я съем просто так? Без задания?

Сумасшедший врач секунду молчит, потом медленно, очень медленно, скрещивает руки за спиной и делает шаг к ней.

Он наклоняется к Лоре — близко, слишком близко. Я почти чувствую, как она перестаёт дышать.
— А ты попробуй, — говорит он тихо. И на лице растягивается привычная для него безумная улыбка.
Лора сжимается. Глаза за очками становятся огромными.

Итан смотрит на неё ещё секунду. Потом резко выпрямляется.
— Ещё вопросы? — повторяет он и смотрит на меня. На мой браслет. На то, как у меня не получается застегнуть его самостоятельно. На то, как я обращаюсь к Алексис за помощью.

Я смотрю на браслет на своём запястье. Мармеладные мишки скалятся разноцветными мордочками. Драже переливаются яркими красками. Это выглядит так по-детски, так глупо, что хочется немедленно это снять.

— Вы сами их сделали? — спрашиваю я, пытаясь сдержать улыбку, представляя эту картину.
Итан смотрит на меня с наигранным сочувствием.
— Извини, но я ещё не настолько к вам привязался. Даже к тебе, бельчонок. Купил у девочки в переходе.

Я замечаю, как от моего прозвища мои новые коллеги оглядываются и смотрят на меня.

— У тебя, кстати, сегодня твой стандартный обход, помощь Александре на складе и твой любимый вечерний отчёт о расходниках. И задание со звёздочкой — присмотреть за этими двумя, — он бесцеремонно указал на Лору и Алексис пальцем. — За каждый доложенный мне косяк получишь плюсик в карму.

Он уже разворачивается, чтобы уйти, но на пороге вдруг замирает. Медленно поворачивается обратно. В глазах — тот самый хищный огонёк, который я научилась распознавать. Сейчас будет весело.

— И ещё, — улыбается он, засовывая руки в карманы. — Маленький тест на профпригодность. Чисто для моего личного рейтинга.
Алексис напрягается, но старается держать лицо. Лора поправляет очки и сглатывает.

— Ситуация, — продолжает Итан, чеканя каждое слово. — К вам поступает пациент с острым психотическим эпизодом. Ажитация, агрессия, галлюцинации. Без сознания не валится, но буйный. Ваши действия? Какой препарат выберете и почему?

Алексис отвечает первой. Голос уверенный, даже самоуверенный.
— Галоперидол, — чётко говорит она. — Пять миллиграммов внутримышечно. Быстро, надёжно, проверено.
Итан чуть заметно кивает, принимая её ответ. Лицо непроницаемое. Не комментирует.

Лора мнётся, но под взглядом Итана выдавливает:
— Оланзапин. Внутримышечно. Десять миллиграммов. Меньше побочных эффектов, чем у галоперидола, и пациент легче выходит из такого состояния.
Итан на секунду поднимает взгляд к потолку, задумавшись, потом — тоже кивает. Так же непроницаемо. Потом медленно переводит взгляд на меня.

— Аминазин, — говорю я. — Пятьдесят миллиграммов внутримышечно. Он снимает возбуждение и быстро седирует.
Итан смотрит на меня. Секунду. Две. Три. Лицо — каменное. Ни кивка, ни улыбки, ни даже намёка на одобрение. Он просто смотрит.

Поворачивается к Алексис.
— Ты, — он указывает на неё пальцем. — Зайдёшь ко мне первая после смены. Сразу, как освободишься. Нам есть о чём поговорить.
Алексис расплывается в довольной улыбке. Похоже, её вариант оценили.

Итан переводит взгляд на Лору.
— Неплохо, — говорит он. — Но… оланзапин хорош, когда пациент не в остром психозе. В остром состоянии он действует медленнее. Галоперидол быстрее, даже с учётом побочек. Так что тебе — твёрдая четвёрка. Но не пять.
Лора кивает. Видно, что она расстроена, но держится.

Потом он смотрит на меня, поднимает бровь, будто не знает, что со мной делать. Медленно поднимает руку и указывает на меня пальцем. Грозно. Многозначительно. Не «неправильно». Не «ошиблась». Просто этот жест, этот взгляд, от которого внутри всё опускается. Он не хочет позорить меня при новеньких. Не хочет объяснять, почему я не права. Просто даёт понять, что я облажалась. И оставляет это между нами.

— За работу, девочки, — бросает он, хлопнув в ладоши и направляясь к выходу. — Браслеты жду к концу смены. Пустые.

Дверь закрывается. Я слышу, как девочки облегчённо выдыхают, словно только что сдали сложнейший экзамен. Экзамен, который я завалила….

— Он… — начинает Лора.
— Да, — перебиваю я. — Он такой.
— Что ж… — тянет Алексис, разглядывая своё запястье. — Он забавный.
— Забавный, — бурчит Лора, поправляя очки. — Унизительно просто.
Я молчу. Потому что унизительно — это мягко сказано. Я — взрослая девушка, практически дипломированная медсестра, должна ходить весь день с едой на запястье. Как ребёнок в детском саду, которому воспитательница дала конфетку за хорошее поведение.

Алексис подносит руку с браслетом к лицу, рассматривает мармеладных мишек с выражением лёгкого отвращения.
— Он же понимает, что это вообще не гигиенично? — спрашивает она, поворачиваясь ко мне.
Я пожимаю плечами.
— Сказал же — скорми пациентам. Или выброси.
— Или поделись с подружками, — усмехается Алексис, косясь на Лору. — Будешь моей подружкой, Лора?
— Отстань, — бурчит та, продолжая рассматривать свой браслет с таким видом, будто он ядовитый.

Алексис садится, откидывается на спинку стула, закидывает ногу на ногу.
— Всё равно, это лучше, чем извращенец.
— Что? — переспрашиваю я.
— Ну, когда я спросила, какой он, ты сказала «специфический». Я подумала, мало ли… — она многозначительно поднимает бровь. — А он просто придурок. С прибабахом.
Лора фыркает.
— Даже если так… Не нужно относиться к его прибабахам поверхностно. Не всё, что он говорит с улыбкой — шутка.

Алексис усмехается, но уже не так уверенно.
— Да ладно, что он сделает? Браслет из чеснока?
— Сделает, — спокойно отвечаю я. — И ты будешь его носить. И все будут на тебя смотреть. И есть заставит.

— Он сказал, не беспокоить его по пустякам, — неуверенно начала Лора. — А пустяки это… что?

Я пытаюсь сдержать улыбку, вспоминая, как он буквально убегал от меня, когда я с утра мучила его рабочими вопросами.

— В идеале — всё, что не кровь, не пожар и не смерть пациента.
Алексис присвистывает.
— Прикольно. Ну, ладно.

Она встаёт, поправляет халат. Направляется к выходу, быстро заглянув в электронный журнал на своём компьютере. Лора идёт следом, захватив с собой пару папок.

Я даю себе немного времени на то, чтобы подумать, и иду на обход. Мармеладные мишки подпрыгивают на запястье в такт шагам.

Утренний обход заканчивается ближе к одиннадцати. Ноги гудят, в голове — каша из показателей и фамилий. Мармеладные мишки, которых уже стало чуть меньше, всё ещё скалятся, напоминая о том, что день только начался.

Я выхожу в коридор и сама не замечаю, как ноги несут меня в сторону столовой. Там шумно. Обед в самом разгаре — медсёстры, санитары, младший персонал заполнили все столики, кто-то громко смеётся, кто-то перекрикивается через зал, где-то звенит посуда. Пахнет гороховой кашей и котлетами.

Я сижу на том же месте, где в пятницу мы сидели с Аланом. На самом деле я уже полчаса смотрю на один и тот же клочок бумаги с адресом и номером телефона его матери. Он лежит передо мной, прикрытый салфеткой, но я всё равно его вижу. Цифры и буквы расплываются перед глазами, но я продолжаю смотреть, будто надеюсь, что они сложатся в ответ на вопрос, который я сама себе не решаюсь задать. Идти? Или не идти? Совесть грызёт.

Тогда здесь было темно — дождь барабанил по стёклам, и мы говорили о доме, о детстве, о фотографии, которая всё ещё стоит на полке в маминой комнате. Я помню его глаза. Тот момент, когда он просил меня об этом — в них было столько боли, столько надежды, что у меня сердце разрывалось.

Итан обещал, что не будет запрещать, что я могу советоваться по любому поводу и мы будем решать вместе. Но я знаю — если я спрошу, он скажет «нет». Это его работа. Он обязан думать о безопасности. О моей, о пациента, о его родственников. Неизвестно, как такой визит повлияет на психику Алана. На его маму. Она же отказалась от него. Она перестала приходить. Может, у неё свои травмы, своя боль. А я приду и скажу: «Здравствуйте, я медсестра вашего сына, можно забрать фотографию?»

Я смотрю на клочок бумаги. Адрес. Номер телефона. Всё, что отделяет меня от его прошлого. От его мамы. От той маленькой фотографии, где он смеётся, маленький, счастливый, не знающий, что внутри него когда-то поселится монстр.
Идти или не идти?

Я вздыхаю. Отодвигаю листок.
Ладно. Хотя бы не думать об этом сейчас. Есть другие дела. Например, Алфи. Мы снова не провели его индивидуальный сеанс. Сначала Коннор, потом собрание, потом этот кошмар с Анитой и Адрианом… Алфи так и остался где-то на периферии. А он ждёт. Он всегда ждёт, тихо, незаметно, обнимая себя руками.

Вот это — нормальный повод обратиться к Итану. Я достаю телефон. Смотрю на историю вызовов. Его номер есть — тот самый, по которому я звонила на собрании.

Дрожащими пальцами добавляю в контакты. «Итан». Без фамилии. Просто Итан.

Я смотрю на экран и боюсь нажать не туда. Боюсь, что случайно позвоню вместо того, чтобы написать. Пальцы немеют от страха. Я набираю:
«Мы собирались провести сеанс с Алфи. Могу я попробовать сама с ним пообщаться?»
Отправляю. Доставлено. Не прочитано.

Вдруг в голову приходит ещё одна идея. Глупая. Очень глупая. Но я уже не могу остановиться.

Я открываю соцсети, выбираю «поиск», ввожу номер. Страницы мамы Алана просто не существует. Грустно вздыхаю, стираю номер. Ввожу другой. Просто проверить. Просто посмотреть, какой он там, в своей настоящей жизни. Не в больничном халате, не с вечной улыбкой начальника, а просто… Итан.

В новом окне появляется одна единственная страница. Я долго смотрю на строку, не решаясь. Всё же нажимаю. Страница открывается, и я проваливаюсь в неё с головой.

Я пролистываю ленту медленно, вглядываясь в каждое фото.

Первое — горы. Фото совсем свежее, пару недель назад. Он стоит на краю обрыва, ветер рвёт куртку, волосы торчат в разные стороны. Лица не видно — только силуэт со спины. Высокий. Бесстрашный. Свободный.
Подпись: «Мама, я в Патагонии! Шучу, я на работе». Я невольно улыбаюсь.

Следующее фото — квадроциклы. Итан в грязном шлеме, весь в пыли. Сидит на огромном агрегате, чуть закатал рукав футболки, хвастаясь бицепсом на правой руке. За его спиной — ещё несколько квадроциклов, парни и девушки стоят в эпичных позах, как на обложке боевика.

Дальше — видео. Прыжок с тарзанки. Я делаю звук потише, кто-то снимает Итана в полном обмундировании. Ему страшно, он истерически смеётся и пытается отговорить друзей от этой идеи, но они тоже ржут, берут его на слабо. В конце концов инструктор насильно толкает его в пропасть. Смех его друзей звучит ещё громче.

Я листаю дальше. Автопати. Ночные гонки, фары, дым.

И вдруг — детские аттракционы. Итан на карусели, в каких-то дурацких розовых очках с бубенчиками. На той же карусели — его, видимо, друзья. Все — здоровые лбы, парни по 20+, мирно катаются на детском аттракционе. Я прыскаю со смеху.

Такой разный. Такой живой. Там, за стенами больницы, у него есть целый мир. Квадроциклы, друзья, адреналин… А здесь, на работе, он просто Итан. Строгий, смешной, уставший, вечно пьющий кофе.

Следующее фото заставляет меня фыркнуть. Какая-то тёмная комната, разноцветные огни и Итан… в маске единорога. Настоящей, с рогом и радужной гривой. Он стоит в обнимку с каким-то парнем в костюме зебры, оба пьяные в стельку, вокруг толпа людей. Подпись: «Кто сказал, что пони не летают?»
Я закрываю рот рукой, чтобы не рассмеяться вслух.

Дальше — снова видео. Ночь. Городская улица. Итан и ещё двое парней несутся на электросамокатах, а сзади мигают сине-красные маячки. Голос за кадром орёт: «Валим, валим! Они не догонят!» Итан оборачивается, ржёт в объектив и показывает язык куда-то в сторону полицейской машины.
Я давлюсь смехом. Прикрываю рот салфеткой, делаю вид, что кашляю.

Провожу пальцем по экрану, пролистывая на следующее фото.
Итан и двое друзей стоят на фоне заброшенного здания с граффити. Все в странных позах, будто пародируют какую-то известную картину или мем. Итан в смешной вязаной шапке с двумя огромными помпонами, на плече у него висит игрушечное пианино. Настроение дурашливое, беззаботное. Подпись: «Искусство требует жертв. Мы требуем пиццу».

Я листаю дальше, уже почти не контролируя себя. Фотографии сменяют одна другую, и я проваливаюсь в них с головой, забыв, где нахожусь.

Пустыня. Красные скалы, бесконечное небо. Он стоит на крыше огромного внедорожника. Рубашка расстёгнута, болтается на ветру, обнажая загорелое подтянутое тело. Волосы растрепаны, глаза закрыты, на лице — выражение такого блаженства, будто он сейчас растворится в этом воздухе, в этом свете, в этой бесконечности.

На фоне — горы. Острые пики, уходящие в облака, и такое синее небо, какого я в жизни не видела.

Ветер треплет его рубашку, раздувает её, оголяя торс. Он тянется вверх, стоит почти на носочках, едва касаясь пальцами солнца. И кажется, что ещё немного — и он взлетит. Счастливый, свободный, стоит на краю мира и ловит лицом ветер.
Я смотрю на это фото и не могу отвести взгляд.

Я приближаю фото, рассматриваю детали. Ремень, на котором висит какая-то фляжка. Потёртые чёрные джинсы, пыльные ботинки. Стая птиц где-то над остриём горы. Жёлтые облака и бесконечное небо… Подпись под фото: «Выше только мечты».

И в этот момент приходит смс.

Я вздрагиваю, будто меня застали за чем-то постыдным. Машинально закрываю его страницу, хотя вокруг ни души. В уведомлениях висит текст: «Ну, попробуй. Только запиши всё на камеру».

Это про Алфи. Я выдыхаю. Смотрю на экран ещё раз, перечитываю сообщение. Короткое, деловое, без смайликов и лишних слов.

Убираю телефон в карман. Листок с адресом матери Алана всё ещё там же, жжёт ткань халата. Но сейчас — другой пациент. Другая задача.

Я встаю, поправляю халат и выхожу на улицу.
Больничный двор — небольшой, аккуратный, с несколькими лавочками и чахлыми кустами, которые санитары поливают по утрам. Сейчас здесь свободное время для пациентов. Кто-то сидит на скамейках, кто-то медленно прогуливается по дорожкам, кто-то просто стоит, подставив лицо солнцу.

Алфи сидит в одиночестве на самой дальней лавочке, под деревом. Как всегда, обнимает себя руками, смотрит в одну точку перед собой. Он не замечает других пациентов, не участвует в разговорах. Просто сидит и ждёт, когда время пройдёт.

Я подхожу к нему. Он поднимает голову и улыбается своей привычной, доброжелательной улыбкой, за которой ничего не видно.

— Эдит, — говорит он тихо.
— Привет, Алфи, — улыбаюсь я в ответ. — Можно присесть?
Он кивает, чуть подвинувшись, хотя места на лавочке достаточно.

Я сажусь рядом. Достаю телефон, показываю ему.
— Алфи, ты не против, если я включу камеру, пока мы будем разговаривать? — говорю я спокойно. — Доктор Гарсиа просил. Он не смог прийти лично, — вру я.

Он смотрит на телефон, потом на меня. В глазах — настороженность.
— Прямо здесь?
— Прямо здесь. Если ты не против.
Он неопределённо пожимает плечами, будто не зная, что обычно на такое отвечают.

Я ставлю телефон на траву напротив лавочки, облокачивая о камень.
Алфи смотрит на телефон с недоумением. Потом переводит взгляд на меня.

— А другие увидят? — шепчет он.
— Только доктор Гарсиа. И я. Больше никто.
Он настороженно кивает.
— Спасибо, Алфи. Ты очень смелый.
Он нервно улыбается. Я недолго молчу, чтобы снять с нас обоих напряжение.

— Здорово, что погода наладилась, да? Так солнечно…
Алфи поднимает голову к небу, будто только сейчас заметил солнце, которое всю неделю пряталось за тучами.
— Да… Хорошо, когда что-то налаживается.

Я с сожалением смотрю на него. На его руки, прижатые к плечам. На наивные детские глаза. На робкие вздохи. На одиночество во взгляде.

— Ты любишь солнце, Алфи? — спрашиваю я.
— Не знаю, — он пожимает плечами. — Оно просто есть. Как и всё остальное.
— А что ты любишь?

Он задумывается. Смотрит куда-то вдаль, на деревья, на небо, на редкие облака.

— Я люблю, когда снег идёт, — говорит он наконец. — Большими хлопьями. Чтобы всё вокруг становилось белым и тихим. Как в детстве.
— В детстве было здорово, да?
Он кивает. На его лице появляется тёплая, почти забытая улыбка.

— Мы с мамой всегда наряжали ёлку. Я вешал игрушки, а она поправляла, потому что я вешал криво. А потом мы пили какао с маршмеллоу, и она читала мне вслух. Про эльфов, про волшебников, про то, как добро побеждает зло.
Он замолкает. Улыбка на его лице становится грустной.

— Она часто приходит? — спрашиваю я осторожно.
— Каждую неделю, — кивает он. — По субботам. Приносит печенье, которое я любил в детстве. Сидит со мной, гладит по голове. Иногда мы просто молчим. Только я не могу её обнять, — шепчет он. — Она протягивает руки, а я… я просто стою.
У меня сердце сжимается.

— Алфи, — говорю я мягко. — А что вы ещё любили делать с мамой? Ну, когда у тебя ещё были руки?
Он задумывается. Смотрит куда-то в сторону, на деревья, на небо, на облака. В его глазах появляется тепло.
— Она приносила с работы раскраски, — говорит он тихо. — Большие, с красивыми узорами. Она говорила, что у меня хорошо получается подбирать цвета.
— Это здорово.
— Только я вечно вылезал за линии, — добавляет он с грустной улыбкой. — Старался, старался, а рука дрогнет — и всё, полосочка не туда. Мама тогда брала свой карандаш и аккуратно подрисовывала, чтобы ошибки не было видно.
Я хмурюсь. Кажется, начинаю что-то понимать.

— А ещё? — спрашиваю осторожно. — Что ещё вы делали вместе?
— Ну… — он мнётся. — Мы готовили иногда. Я хотел сам, но мама говорила, что я всё испорчу. Что у меня не получится. Она говорила: «Лучше я сама, Алфи, а ты просто смотри».
— И ты смотрел?
— Да. Я сидел на стуле и смотрел. Она быстро всё делала, красиво. А я только мешался.
Я сглатываю.

— А в школе? У тебя были друзья?
— Были, — кивает он. — Но мама говорила, что они плохо на меня влияют. Что я прихожу домой и веду себя не так, как надо. Она просила, чтобы я с ними не гулял. И я перестал.
— Потому что она просила?
— Потому что она лучше знает, — отвечает он просто. — Она всегда знает, как правильно.

Я смотрю на него. На его руки, прижатые к плечам. На его лицо, на котором застыло выражение вечного ожидания одобрения.

— Алфи, — говорю я тихо. — А как давно вы перестали делать что-то вместе? Ну, по-настоящему вместе?
Он задумывается.
— Когда руки стали исчезать, — отвечает он наконец.
Я замираю.

— Это случилось не сразу? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Когда это произошло впервые?
Он смотрит на свои плечи. На то место, где должны быть руки, которые он так крепко обнимает.
— Я не помню точно, — шепчет он. — Сначала просто стало трудно. Я брал что-то и ронял. Мама говорила, что я неуклюжий, что надо быть внимательнее. Я старался, правда. Но становилось только хуже.

— А когда ты понял, что рук нет?
Он молчит долго. Я вижу, как его глаза наполняются слезами.
— Не знаю… Я… Я не помню.

И тогда я поняла. Не было одного конкретного момента. Просто каждое «не так», «криво», «опять ты», «лучше не трогай» наслаивалось годами, как слои краски. И в какой-то обычный день, когда Алфи просто смотрел на свои руки, он вдруг понял: они чужие. Они делают только больно. Они не приносят радости. И он просто перестал их замечать. А потом — поверил, что их нет.

— Я помню, что к чему бы они ни прикасались, всё портилось. Посуда, заводные игрушки, хомячок… Всё… просто ломалось.
— Хомячок? — переспрашиваю я осторожно.
Алфи кивает. Смотрит куда-то вдаль, на деревья, на небо, на облака.
— Я хотел его погладить, — шепчет он. — Он был такой пушистый, тёплый. Я… просто хотел его погладить, и всё…

— Алфи, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — То, что ломалось — это не твоя вина. Игрушки ломаются, потому что они хрупкие. Посуда бьётся, потому что она скользкая. Хомячок… Скорее всего, он тебя укусил или поцарапал, поэтому ты испугался. Ты просто не помнишь.
— Но мама говорила…
— Алфи, — перебиваю я мягко. — Мамы иногда ошибаются. Они любят нас, хотят как лучше, но иногда говорят неправильные вещи. Сами того не замечая.
Он молчит. Долго. Очень долго.

Вдруг телефон вибрирует. Я опускаю на него взгляд, вижу уведомление. Сажусь на корточки перед телефоном, читаю сообщение. От Итана.

«Как успехи? Если он совсем не идёт на контакт, есть идея. Гениальная идея! ПОСТАВЬ ЕМУ ПОДНОЖКУ ПХАПХХААХПХ. При падении люди машинально выставляют руки, чтобы смягчить удар. Это рефлекс. Он не сможет его контролировать». И потом — куча смеющихся смайликов.

Я читаю и замираю. Поставить подножку человеку, который и так еле держится в этом мире. Заставить его упасть, чтобы доказать, что у него есть руки. Поистине, гениально…

— Только тебе и могло такое в голову прийти… Садист чёртов, — вырывается у меня. — Ой… Извините, — тут же говорю я, вспомнив, что всё записывается на камеру.

— Что-то случилось? — спрашивает Алфи.
— Нет, — качаю головой. — Всё в порядке. Доктор Гарсиа переживает за тебя. Просит, чтобы я сильно тебя не мучила.
Алфи улыбается — он рад это слышать.

Я смотрю на него. На его руки, прижатые к плечам. На его лицо, на котором застыло выражение вечного ожидания. И принимаю решение.

— Алфи, — говорю я, вставая с корточек. — Посиди тут секунду. Я сейчас вернусь.
Он кивает, провожая меня взглядом.

Я отхожу на несколько шагов, делаю вид, что поправляю халат. Потом резко разворачиваюсь и, споткнувшись о невидимую кочку, падаю на траву. Падаю по-настоящему. Больно. Ладони врезаются в землю, колено обжигает болью.

— Ай! — вырывается у меня непроизвольно.
Алфи вскакивает с лавочки. Смотрит на меня расширенными глазами.
— Эдит!

Я позволяю себе вспомнить самую страшную боль, которую когда-либо испытывала, и выпускаю её наружу.
— А-а-а! — голос срывается, переходит в хрип. — Нога! Моя нога!
Я хватаюсь за колено, сжимаю пальцами штанину, комкаю ткань. Лицо искажается, я закусываю губу.

— О нет, нет, нет! — кричит он не своим голосом и оглядывается по сторонам в поисках помощи.

Я поднимаю на него лицо и протягиваю руку.
— Алфи, — голос срывается на всхлип. — Пожалуйста… помоги… Кажется, я сломала что-то… я не могу встать…

Он замирает. Смотрит на мою протянутую руку, на свою, прижатую к плечу. Делает шаг назад.
— Я… я не могу, — шепчет он. — У меня нет рук.
— Алфи! — я всхлипываю громче. — Мне очень больно! Пожалуйста! Я не могу подняться!

Он зажмуривается. Сильно, до дрожи в веках. Его руки, прижатые к плечам, начинают ходить ходуном.
— Если я попробую, я всё испорчу, — бормочет он. — Я всегда всё порчу. Я уроню. Сделаю ещё больнее.

Я стону, хватаясь за ногу. Лицо перекошено, я дышу часто-часто, будто от боли не могу вздохнуть.

Я отпускаю ногу и, будто теряя сознание, начинаю заваливаться набок. Медленно, страшно, неестественно.
— НЕТ! — Алфи срывается с места.

Я вижу, как его правая рука отрывается от плеча. Тянется ко мне. Дрожит так сильно, что кажется, сейчас отпадёт. Он хватает меня за запястье.
Я замираю. Смотрю на него снизу вверх.

— Я держу, — шепчет он, и в его голосе столько боли, столько стараний…
— Держишь, — выдыхаю я. — Не отпускай.
Он сжимает пальцы. Крепче. Ещё крепче. По его лицу текут слёзы. Но он не отпускает.

Я медленно, опираясь на его руку, поднимаюсь. Встаю рядом с ним. Он смотрит на наши сцепленные руки, на свою ладонь, сжимающую мою. Потом резко отдёргивает в панике.

Я сажусь на лавочку. Тру ушибленное колено — теперь уже по-настоящему больно.

Алфи смотрит на свою правую руку. Она висит вдоль тела, пальцы слегка подрагивают. Он поднимает её перед лицом, разглядывает со всех сторон, будто видит впервые. В его глазах — смесь ужаса и непонимания.

— Что это? — шепчет он.
Он дёргает рукой. Резко, неестественно, как будто пытается стряхнуть с себя что-то чужое. Рука безвольно мотается в воздухе, пальцы сжимаются и разжимаются в хаотичном ритме.

— Нет, — бормочет он. — Нет, это не моё. Это не моё!
Он наклоняется, наступает ногой на ладонь и пытается оторвать её от себя. Дёргает, тянет, будто она приклеена. Левая рука всё так же прижата к плечу.

— Убери это! — голос срывается на истерический всхлип. — Зачем вы мне это дали? Это не моё!
— Алфи, — пытаюсь я вмешаться, но он не слышит.

Он зажмуривается, трясёт головой, потом открывает глаза и снова смотрит на правую руку. Она всё ещё там. Всё ещё чужая. Он делает глубокий вдох, будто собираясь с духом, и снова пытается пошевелить пальцами.

Он смотрит на меня с таким отчаянием, что у меня сердце разрывается.
— Всё нормально, Алфи, — говорю я мягко. — Видишь, она появилась не для того, чтобы ломать. Она появилась, чтобы держать. Чтобы помогать.

Он снова поднимает правую руку. Медленно, с усилием, будто она весит тонну. Подносит к левой, замершей на плече. И начинает тереть. Пытается гладить. Это не похоже на прикосновение. Это похоже на то, как вытирают грязь. Он водит ладонью по левому предплечью — резко, судорожно, будто пытается отскрести что-то прилипшее. Но на лице улыбка сквозь слёзы.

— Я смогу в субботу обнять маму… — шепчет он, глядя на свою руку с таким выражением, будто она только что выросла.

Он улыбается. Робко, неуверенно, но искренне. И я еле сдерживаю слёзы. Смотрю в камеру, которая записала каждую секунду. Смотрю на Алфи, который гладит свою руку, и думаю о том, что сегодня случилось чудо. Небольшое, хрупкое, но настоящее. И на душе наконец тепло…

Перед тем, как со спокойной душой закрыть оставшиеся задачи сегодняшнего дня, я решаю совершить ещё одно чудо. И иду к изолятору. Анита провела там все выходные… Я снова и снова прокручиваю в голове её слова, её наивный взгляд, её попытки уговорить Алана, чтобы он отдал контроль Адриану. Чем он так запудрил ей мозг? Чем вообще он смог так её в себя влюбить?

Коридор здесь уже, стены выкрашены в унылый серо-зелёный. Лампы мигают реже, чем в основном отделении, но всё равно создают ощущение, будто ты в полусне. За поворотом — тяжёлая металлическая дверь с маленьким зарешеченным окошком.

Я делаю ещё шаг, и передо мной вырастает санитар. Крупный мужчина лет пятидесяти, с усами и равнодушным взглядом человека, который видел здесь всё и даже больше. На все вопросы отвечает сухо, даёт понять, что моему длинному носу тут делать нечего. Мне ничего не остаётся, кроме как обречённо вздохнуть. И найти человека, который знает всё обо всём и про всех.

Я захожу в сестринскую, чтобы перевести дух. Закрываю дверь спиной и просто… сползаю в кресло. Плюхаюсь тяжело, некрасиво, запрокидываю голову и смотрю в потолок. Белая краска, трещина в углу, тусклая лампа дневного света. Всё как всегда. Ничего не изменилось. Кроме Алфи. Кроме его рук. Не думая ни секунды, гордая своей победой, я отправляю Итану видео с сеанса с Алфи. Такое, какое есть, без монтажа и обрезки.

Я тяжело вздыхаю. Выдох получается долгим, с хрипотцой — видимо, накричалась за сегодня. Глаза сами закрываются. Тишина. Только гул лампы где-то над головой.

Я открываю глаза. Поднимаю руку к потолку, просто чтобы почувствовать, что она есть. Что я могу ей двигать. Что она слушается.

На запястье — браслет. Мармеладные мишки, разноцветные драже, печеньки. Я смотрю на них и не знаю, смеяться или плакать. Сегодня был день чудес. Алфи нашёл руки. А я… я не нашла время съесть дурацкий мармелад.

— О, Эдит, — раздаётся голос от двери.
Я опускаю руку и поворачиваю голову. Александра стоит в дверях, уперев руки в бока.
— А я как раз тебя ждала. Говорят, ты будешь помогать мне сегодня на складе. — Она протягивает мне список. — Держи. Будем пересчитывать запасы и раскладывать новые поставки. Работы часа на два, если не отвлекаться.
— Иду, — говорю я, но не двигаюсь с места.

Александра смотрит на меня внимательно.
— Как прошёл день?
— Хорошо, — улыбаюсь я. — Очень хорошо. Просто… тяжеловато.
Она кивает. Не спрашивает.
— Отдохни немного. Я буду ждать тебя на складе.

Склад — небольшое помещение без окон, заставленное стеллажами до потолка. Пахнет картоном, резиной и медицинским спиртом. Когда я, набравшись сил, спускаюсь туда, Александра включает свет и сразу же протягивает мне стремянку.

— Держи. Будешь верхние полки перебирать. У меня спина уже не та, чтобы туда лазить.

Я послушно ставлю стремянку и забираюсь наверх. Список в руках, вокруг — коробки с маркировками: перчатки, маски, шприцы, катетеры. Работа монотонная, почти медитативная.

Александра остаётся внизу, раскладывая коробки с новыми поставками. Слышно, как она шуршит упаковками и что-то бормочет себе под нос.

— Александра, — окликаю я её сверху. — А Вы давно здесь работаете?
— Лет пятнадцать, — отвечает она, не поднимая головы. — Ещё при старом главвраче начинала.
— И как Вы всё это выдерживаете?
— Что именно?
— Ну… всё. — Я обвожу рукой пространство, имея в виду, кажется, всю больницу. — Пациентов, их истории болезни…

Александра усмехается. Я слышу, как она ставит очередную коробку на пол.
— Эдит, тут главное — не принимать всё близко к сердцу. Иначе сгоришь за год.
Я спускаюсь на пару ступенек, чтобы лучше слышать.
— А как не принимать? Когда видишь их каждый день, знаешь их истории…
— Привыкаешь, — пожимает плечами Александра. — Звучит жестоко, но это правда. Ты не перестаёшь сочувствовать, просто учишься не тащить это домой. Иначе рехнёшься.
Я молчу. Перевариваю.

— Ты за Аниту переживаешь? — догадывается она.
— Да, — признаюсь я. — Знаю, что она виновата. Знаю, что помогала Алану. Но она не понимала, что делает.

Александра отрывается от коробок и смотрит на меня. Взгляд серьёзный, но не осуждающий.
— Солнышко, послушай меня внимательно. В психиатрии намерения не так важны, как результат. Анита могла думать что угодно, но Коннор сейчас в палате с завязанными глазами и трясётся от каждого шороха. И если бы ты не успела с уколом, он мог бы не выжить. Анита получила ровно то, что заслужила — изолятор и время подумать. Неделя там — это не наказание, это возможность для неё осознать, что происходит. Если она поймёт — выйдет и будет дальше лечиться. Если нет… — Александра разводит руками. — Тогда её переведут в закрытое отделение.

Она возвращается к коробкам. Я снова лезу наверх, перебирать запасы.
Мы работаем уже около часа. Я перебрала почти все верхние полки, осталась последняя — самая высокая. На ней стоит большая коробка с хрупкими медикаментами. Стекло. Если уроню — мало не покажется.

— Александра, — зову я, вглядываясь в маркировку. — Тут коробка с ампулами. Тяжёлая. Мне одной не справиться.
— Сейчас, — откликается она из глубины склада. — Дай минутку, я тут раскладку заканчиваю.

Я стою на стремянке, прикидывая, как подступиться к коробке. Она большая, явно килограммов десять-пятнадцать. Если снимать одной, можно и не удержать.

В этот момент дверь склада открывается, и в помещение входят несколько человек. Я не оборачиваюсь, продолжая гипнотизировать коробку.

— Вот здесь, — говорит кто-то у входа. — Забирайте всё с красной маркировкой. Нужно перенести в процедурную на втором этаже.
Санитары принимаются за работу. И тут из-за стеллажа выходит Александра.

— О, Итан, — говорит она таким тоном, что сразу понятно — просто так он не уйдёт.
Я оборачиваюсь, удивлённо уставившись на него и санитаров, выносящих коробки. Не понимаю, как я сразу не узнала его голос.
— А ты вовремя.

Итан замирает. На его лице появляется выражение, которое я уже научилась распознавать — смесь обречённости и попытки придумать отмазку.

— Александра, — тянет он, — я вообще-то спешу. У меня там…
— Иди сюда, — строго перебивает она. — Помоги коробку снять. А то мы сейчас разобьём все ампулы.
— У Вас буквально целая куча санитаров в подчинении, — ноет он, подходя ближе. — Вон их трое. Почему опять я?
— Потому что они заняты, — спокойно отвечает Александра. — А ты стоишь без дела.
— Я не без дела! Я контролирую процесс!
— Контролируй процесс отсюда. Руки вверх.

Итан вздыхает так тяжело, будто его заставляют разгружать вагоны. Но подходит к стремянке и протягивает руки.
— Я, вообще-то, дипломированный психиатр, — бормочет он, снимая с полки ампулы. — Вам сказать, сколько лет я учился, чтобы НЕ таскать коробки?

Александра подходит к нему и хлопает по спине. В этом жесте ни капли сочувствия.
— А ещё ты очень ответственный и добрый мальчик, который никогда не отказывается помочь, — говорит она с улыбкой. — Подержи. Эдит, ставь сверху те маленькие коробки, я потом сама уберу.

Итан смотрит на неё с выражением «ну вот опять», но коробку держит крепко. Я начинаю снимать с верхних полок мелкие упаковки и ставить их прямо на коробку, которую он держит.
— И почему это каждый раз работает?… — спрашивает он в пустоту.

Александра уже ушла в другой отсек склада, оставив нас вдвоём. Санитары тоже вышли, нагруженные коробками с препаратами.

— Тяжело? — спрашиваю я, ставя последнюю коробку.
Итан вздыхает больше не от тяжести, а от моего вопроса.
— Слушать твой ответ на мой утренний тест было тяжелее.
Я спускаюсь со стремянки, пока сердце медленно спускается в пятки.
— Кстати об этом… Я…
— Нет, — перебивает он. — Я пока ещё злой на тебя. К вечеру я придумаю, как выразиться без мата, и тогда поговорим.

Я нервно сглатываю. Итан оглядывается по сторонам, надеясь, что Александра вот-вот выйдет и отпустит его, но она не выходит.

— Я могу опустить их на пол? — кричит он в пустоту.
— Нет! Ни в коем случае! Там же хрупкое, — доносится голос Александры из другого отсека. — На пол нельзя! Стекло побьёшь! Держи, пока я не освобожусь!
Итан закатывает глаза. Коробки в его руках даже не дрожат — держит он их надёжно, хоть и ноет как ребёнок.

— Я Вам там видео с Алфи отправила… — начинаю я.
— Я видел. Но ещё не смотрел, так что без спойлеров.
Я переминаюсь с ноги на ногу. Смотреть на него неловко, но и отвести взгляд — тоже.

Вдруг из кармана его джинсов раздаётся звонок телефона. В этот же момент на его запястье тихо вибрируют часы. Он бросает взгляд на экран, и его лицо мгновенно меняется.

— О, чёрт, — выдыхает он. — Это они!
— Кто? — не понимаю я.
Но Итан уже кричит в пустоту:
— Я опускаю их! Это срочно! Очень!
— Не смей! — рявкает Александра из своего отсека. — Если отпустишь, я тебе такой подзатыльник влеплю, что мало не покажется!
Итан ругается под нос. Потом смотрит на меня.

— Достань его!
Он чуть выставляет бедро вперёд. Совсем немного. Ровно настолько, чтобы я поняла, с какой стороны заходить. Жест одновременно и деловой, и до абсурда интимный.
— Кого? — хлопаю я глазами.
— Эдит, не искушай на пошлые шутки, — шипит он. — Телефон! У меня в кармане! Достань! Это очень важно!

Я смотрю на его джинсы. На карман, который находится в опасной близости к «пошлой шутке». В голове снова вспышка — фото из соцсетей, где он стоит на крыше джипа.

— Я не буду лезть к Вам в штаны! — выпаливаю я, чувствуя, как щёки заливаются краской.
Итан замирает. Смотрит на меня и с трудом сдерживает улыбку.
— Не зарекайся, — выдавливает он сквозь зубы. — Ну пожалуйста! Я полдня не мог им дозвониться! Это важно! Очень!
Он делает ещё шаг ко мне, и я отскакиваю, будто от домогательств.
— Нет!

Итан издаёт обречённый нетерпеливый вздох.
— Тёть Саш! — снова кричит он умоляюще. — Ну пожалуйста!

Александра выходит из подсобки с видом человека, которого только что оторвали от очень важного дела. В руках у неё какой-то ящик, который она с грохотом ставит на пол, и только потом поднимает глаза на нас.

Секунду она смотрит на меня, стоящую в двух метрах от Итана с красными щеками. На Итана, который стоит с коробкой в руках. Потом на его карман. Потом снова на меня.

— Эдит, ну как не родная, честное слово, — говорит она таким тоном, будто я отказываюсь съесть суп, который варила бабушка.
— Я… — начинаю я, но Александра уже подходит к Итану.
Она абсолютно спокойно, без тени смущения, запускает руку в его карман. Достаёт телефон. Протягивает мне.
— Держи. Разбирайтесь дальше сами.
И, не дожидаясь ответа, разворачивается и уходит обратно в подсобку.

Я стою с его телефоном в руке — дорогущий айфон, новая модель, в чёрном чехле с серебристыми вставками. Он вибрирует. На экране высвечивается какое-то имя — я не успеваю прочитать, потому что Итан смотрит на меня умоляющими глазами.
— Ответь, — выдыхает он. — Скорей-скорей.

Я нажимаю на зелёную кнопку и подношу телефон к его уху. Пальцы дрожат. Чтобы удобнее держать, мне приходится встать почти вплотную. Моя рука касается его щеки — случайно, просто чтобы найти опору, чтобы телефон не ёрзал.

— Алло, — говорит Итан в трубку. — Да, это я. Вы просили перезвонить.
Пауза. Он слушает.
— Да, с этого вторника по четверг.
Я стою, стараясь не дышать слишком громко. Телефон нагревается в руке. Его щека теплеет под моими пальцами.

— Почему завтра? Вторник это завтра?... — спрашивает он у меня.
Я киваю.
— Ну, значит, завтра, — он делает паузу, слушая. — Французский бульдог.
Я поднимаю бровь. Он ловит мой взгляд и чуть заметно усмехается.

— А можно как-то договориться, чтобы она не контактировала с другими собаками? Особенно самцами, — просит он, и я улыбаюсь. — Да, чтобы выгуливали отдельно от остальных. Она слегка… стесняшка.

Я смотрю на него. На этого человека, который утром ставил нам тест по психиатрии, который раздаёт дурацкие браслеты и пугает практиканток взглядом. И который сейчас говорит про собаку-стесняшку таким тоном, будто речь о его ребёнке.

— Ладно, — вздыхает он в трубку. — Сколько заплатить, чтобы это было возможно?
Пауза. Он слушает. Я вижу, как на его лице появляется лёгкое раздражение.
— Значит, дайте номер главного, — говорит он твёрже. — С кем можно обсудить это лично?
Он смотрит на меня.
— Запиши.

Я одной рукой продолжаю держать телефон у его уха, второй лезу в карман за своим мобильным. Итан начинает диктовать номер, который ему называют в трубке. Я записываю. Пальцы дрожат, но я стараюсь не облажаться.
— Спасибо, перезвоню, — говорит он.
Я жду, пока он закончит разговор, потом убираю телефон от его уха. Нажимаю отбой.

Тишина. Итан выдыхает. Расслабляется.
— Это и был «очень срочный» звонок? — спрашиваю я скептически.
Гарсиа смотрит на меня так, будто я спросила, есть ли у него сердце.
— Да! — говорит он с таким жаром, будто защищает свою честь. — Булка — это очень важно!

Я смотрю на него. На его серьёзное лицо. На глаза, в которых сейчас нет ни капли той обычной иронии. И улыбаюсь от умиления. И от того, что вспомнила его фото в дурацкой вязаной шапке с огромными помпонами.

— Телефон-то на место верни, — говорит он и как-то подозрительно улыбается.
Я смотрю на его карман. Тот самый.
— Ну уж нет, — говорю я твёрдо. И кладу его телефон в карман его рабочего халата.

Очень вовремя к нам наконец приходит Александра. Она забирает у него верхние коробки с мелочёвкой.
— Спасибо, зайчик. Отнеси, пожалуйста, в подсобку, на стол.
Он послушно уносит коробку и, отряхивая руки, бормочет:
— Ура, Добби свободен…

Снова подходит ко мне, просит записанные цифры.
— Ты что, записала номер в калькулятор? — смотрит он на экран моего мобильного.
— Я растерялась!
Он качает головой, но на лице такое выражение, будто он уже не удивляется. Переписывает номер в свой телефон.

И, пока обстановка спокойная и Александра снова оставила нас одних, решаюсь спросить:
— А почему Вы… отдаёте Булку в приют? Вы не говорили, что уходите в отпуск. А как же без Вас новенькие будут?
Он на секунду отрывает взгляд от телефона, чтобы посмотреть на меня и прочитать эмоцию, с которой я задаю этот вопрос.
— Не говорил, — отвечает он и снова утыкается в экран. — Потому что я никуда не ухожу.
Я хмурюсь.

Он убирает телефон в карман. Громко вдыхает через нос — тот самый вздох, которым люди дают понять, что им не особо хочется продолжать разговор.

— Наоборот. Я взял несколько ночных дежурств.
— Подряд?! — вырывается у меня громче, чем я планировала.
Он молча кивает. Смотрит куда-то в сторону.
— Но зачем? — не понимаю я. — Вы же умрёте. Трое суток без сна — это…
— У меня дома будут… гости, — перебивает он. Голос ровный, но в нём чувствуется какая-то натянутость. — Надо где-то перекантоваться. Решил совместить приятное с полезным.
— Так пусть гости присмотрят за собачкой. Зачем отдавать-то?

Он усмехается. Коротко, грустно, без тени веселья.
— Ну уж нет. В приюте Булке будет лучше, чем с ней.

Чем с ней…
Я замираю. Он сказал это так естественно, так буднично, будто не заметил, что проговорился.

«С ней».
Не «с ними».
Не «с гостями».
С ней.

Я смотрю на него. Итан уже понял, что ляпнул лишнего. Он отводит взгляд куда-то в сторону, будто изучает коробки на верхней полке.

— Ладно, — говорит он слишком быстро. — Пошёл я. Работай.
Я согласно киваю, провожаю его взглядом, пока он уходит. Дверь закрывается. Я остаюсь одна на складе. Слышу, как в подсобке продолжает греметь Александра.
Я стою и смотрю на дверь.

«С ней».
Два слова, которые застряли в голове и никак не выходят. Крутятся, пульсируют, обрастают вопросами.

Она. Та, ради которой он готов трое суток не спать, лишь бы не пересекаться. Та, кто не любит собак — и ради этого Булку отправляют в приют, хотя по тому, как он говорил о ней, видно, что она для него не просто собака.

Я пытаюсь представить. Какую-то девушку, которая когда-то была рядом с ним. Которая, наверное, знает, какой он на самом деле — не этот вечно улыбающийся, вечно подкалывающий начальник, а тот, который грустно усмехается, когда речь заходит о ней. Девушку, которая стояла где-то там, за кадром, пока он ловил лицом ветер. Которая тоже каталась на той детской карусели. Которая рассерженно тащила его пьяного из прихожей в спальню, когда он вернулся с пьянки в маске единорога.

Три дня.
Три ночи.
Он будет спать на продавленном диване в ординаторской, пить кофе из автомата и делать вид, что очень занят работой. Лишь бы не идти домой. Лишь бы не видеть её. Лишь бы не пересекаться в коридоре собственной квартиры.

Почему она приезжает? Зачем? Что ей нужно? И почему он согласился? Если ему настолько некомфортно, если он готов работать сутками, лишь бы избежать встречи, зачем он пустил её?

— Эдит! — голос Александры вырывает меня из размышлений. — Ты там уснула? Давай коробки, не спи!
— Иду, — отзываюсь я, но продолжаю стоять.

Смотрю на дверь. На то место, где он стоял минуту назад. На пустоту, которая после него всегда кажется слишком большой.

«С ней».