Час на жизнь

Конец дня. Усталость разлита по телу тягучим сиропом, но внутри всё гудит от напряжения. Я стою в коридоре у кабинета Итана и смотрю на часы. Без пяти шесть.

Лора рядом со мной переминается с ноги на ногу, теребя в руках свой браслет. Пустой. У неё ни одной бусинки не осталось.
— Алексис уже зашла?
— Ага, — шепчет она. — Минут пятнадцать уже её держит.

Дверь открывается. Алексис выходит с лёгкой улыбкой на лице. Она поправляет идеально гладкий хвост и проходит мимо нас.

— Ну как? — не удерживается Лора.
— Нормально, — отвечает Алексис. — Он... нормальный. Всё-таки немножко придурок, но сойдёт.
— Что спрашивал?
— Сначала про браслет, со всем ли справилась. Потом — про учёбу. Потом — о том, что я уже умею, что хотела бы освоить, с чем боюсь работать. Даже про семью немного, — она пожимает плечами. — Вроде, ничего страшного.
Лора кивает, но расслабляется только наполовину. Она глубоко вдыхает, пытаясь настроиться, и стучится в кабинет.

Я остаюсь в коридоре одна с Алексис. Она прислонилась к стене, скрестила руки на груди, смотрит на меня с любопытством, а я с любопытством смотрю на её браслет. Пустой.

— А ты чего такая напряжённая? Ты-то с ним давно работаешь.
— В том-то и дело, — бормочу я.
Алексис усмехается, но ничего не спрашивает. Мы стоим молча, прислушиваясь к звукам из-за двери.

Через десять минут выходит Лора. Тоже не заплаканная, даже чуть порозовевшая.
— Жива, — объявляет она. — Спрашивал примерно то же самое. Сказал, что у меня хорошая база, но не хватает уверенности.
Они обе смотрят на меня.
— Твоя очередь, — говорит Алексис. — Удачи.
Они уходят, тихо переговариваясь. Алексис что-то говорит, Лора хмыкает. Кажется, они правда успели подружиться за сегодня.

Я смотрю на свой браслет — одинокий жёлтый мишка. Потом на дверь. Потом снова на мишку. Закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Будь что будет. Стучу. Открываю дверь и захожу.

Итан сидит за столом, откинувшись на спинку кресла, смотрит в монитор и лениво крутит в пальцах ручку, покачиваясь вперёд-назад. Увидев меня, он усмехается и кивает на стул напротив.

Он ничего не говорит, не здоровается. Молча наблюдает, как я сажусь и кладу браслет. Жёлтый мишка смотрит на нас обоих.

— Один, — признаюсь я. — Все задачи выполнены, кроме…
Я делаю паузу, он вскидывает брови, ожидая.
— За новенькими я не шпионила. Не до них было.
Он откладывает браслет в сторону и вдруг подаётся вперёд, опираясь локтями на стол.
— Это всё пустяки, давай сразу о главном. Я посмотрел видео с Алфи.
Я внутренне напрягаюсь. Сейчас начнётся.

— Я официально заявляю: если надоест работать в больнице, у тебя есть второе призвание. Ты готовая актриса. Особенно момент, где ты орёшь «нога, моя нога», — это просто шедевр. Я пересматривал три раза.
Я закрываю лицо руками.
— Боже...
Он смеётся.
— Такая боль, такая страсть, такой надрыв! Я прям поверил. Но вообще, Эдит, — его голос становится мягче, — то, что ты сделала с Алфи, это уровень. Серьёзно. Я не каждый день вижу, чтобы практикантка за один сеанс добивалась такого результата. Он не просто поверил, что у него есть руки. Он начал ими пользоваться. Это... это круто.
— Спасибо… — я улыбаюсь.

— Конечно, не то чтобы я часто вижу работу практикантов… У меня вообще до тебя их не было.
— Правда? Так я у Вас первая?
Он на секунду будто растерялся, не зная, что сказать. Потом чуть заметно улыбнулся и указал на меня пальцем.
— Аккуратно! Не развязывай мне руки, а то я тоже начну так шутить.
Я смущённо улыбаюсь, фыркнув, а потом щёки вспыхивают ещё сильнее.

— Я там кое-что ляпнула на видео…
Я не успела договорить, меня перебил его смех.
— Да-а! «Садист чёртов»… Мне очень понравилось. Меня по-всякому называли, но чтобы с такой экспрессией… — он вытер со щеки воображаемую слезу. — Называй как хочешь. Мне не жалко. Главное, чтобы результат был такой, как с Алфи. Если за каждое твоё «чёртов садист» будет один вылеченный пациент — я готов слушать это вечно.
— Замётано, — улыбаюсь я.

— И ещё, — продолжает он. — Про пятницу. Про Коннора.
Я замираю.
— Ты вколола ему диазепам. Сама. Без меня, без врачей, без никого.
Пол подо мной будто начинает трескаться. Не знаю, чего ждать.
— Я просто вспомнила, как Вы делали...
— Неважно, — перебивает он. — Важно, что ты не растерялась. Не стала ждать, пока кто-то придёт и решит за тебя. Ты взяла ответственность. И спасла ему жизнь.
Я смотрю на него. Он говорит это серьёзно, без тени улыбки.

— Я это к чему говорю... Ты хороший специалист, Эдит. Когда не тупишь.
Моя улыбка спадает с лица. Его — тоже. Я понимаю, к чему он ведёт. Он долго смотрит мне в глаза, отталкивается руками от стола, снова откинувшись на кресле, и деловито скрещивает руки в пальцах. Ждёт, что я сама вспомню. Но я и так помню… Я помню об этом весь день.

Не дождавшись, он начинает сам:
— Ты работаешь здесь почти два месяца. Ты видела Коннора в припадке. Ты знаешь, что в остром психозе нужен быстрый, надёжный препарат. И ты говоришь «аминазин»?

Я молчу. Смотрю в стол.
— Я просто пытаюсь… понять. Ты делаешь невероятные вещи с Алфи. Ты спасаешь Коннора. Ты находишь подход к Аните. А потом... потом ты выдаёшь такое, что у меня волосы дыбом встают.
— Я знаю, — тихо говорю я. — Это была глупая ошибка.
— Это не просто глупая ошибка, — он вскидывает бровь. — Это база. Это то, что должен знать любой студент после первого курса. И если ты ошибаешься в базе, как я могу быть уверен, что ты не ошибёшься в чём-то более сложном?

Он смотрит на меня серьёзно, я тут же опускаю взгляд.
— Я поняла, — шепчу я.
— Ты ничего не поняла, — перебивает он. — Ты сейчас сидишь и думаешь: «Итан злится, надо переждать, завтра всё будет хорошо». Но не будет.
Я поднимаю глаза. Его лицо — спокойное, но в этом спокойствии чувствуется что-то, от чего внутри холодеет.

— Боже, да что ты трясёшься сразу? — он хмурится, разглядывая меня. — У тебя всё нормально со здоровьем? Нервная система? Спишь вообще?
Я не ожидаю такого поворота. Растерянно моргаю. Последние дни — сплошной комок из переживаний, работы и бессонницы.

Он резко подаётся вперёд, хватает со стола листок для заметок и ручку. Пишет что-то быстрым почерком. Протягивает мне, я беру листок. На нём название какого-то препарата.
— Пропей курс. Чтобы меньше трясло, — говорит он буднично. — Тревожность снижает, сон нормализует. И без рецепта продаётся, так что сама справишься.

Я смотрю на листок. Потом на него. Он уже отвернулся к столу, что-то перебирает в бумагах.
— Спасибо, — тихо говорю я.
— Не за что, — бросает он, не глядя. — А теперь слушай сюда.

Он поворачивается. Лицо серьёзное, глаза холодные.
— Медицина — не то место, где можно ошибаться. Здесь ошибки стоят жизни. Ты можешь быть самым добрым, самым чутким, самым находчивым человеком в мире. Но этого мало, если нет знаний. Так что я принял решение, — он наклоняется вперёд, смотрит мне прямо в глаза. — Скоро я проведу для тебя срез знаний. Полный. Фармакология, диагностика, протоколы, неотложка. Всё, что ты должна была выучить за это время.
Я сглатываю. Киваю.

— И никаких «я растерялась». Никаких «я забыла». Я буду спрашивать жёстко. Очень жёстко. После этого твои экзамены в институте тебе цветочками покажутся.
— И если я не справлюсь..?
Он изгибает бровь, и я понимаю — этот вопрос ему не понравился. Должна была сама догадаться.

— Давай я… скажу по-другому, — выдыхает он и закрывает глаза, потирая переносицу. — Больница заключила с твоим институтом договор. Формально ты здесь не сотрудник, а стажёр. У тебя нет допуска к самостоятельной работе. Ты вообще не имеешь права колоть пациентам препараты без моего прямого распоряжения.
Он открывает глаза и смотрит на меня в упор.
— Знаешь, что будет, если ты по незнанию вколешь не то и пациент умрёт? Посадят не тебя. Посадят меня.

Я замираю.
— Я не шучу, Эдит. Я готов прикрывать тебя перед начальством. Готов отмазывать перед другими врачами. Готов брать на себя ответственность за твои эксперименты с Алфи, за твои ночные дежурства, за всё. Но в тюрьму я за тебя не сяду.
Итан любит приукрашивать. Я слушаю его внимательно, киваю на каждое слово, но внутри знаю — такого не случится. Я не позволю.
— Я всё поняла. Когда экзамен?

Он кивнул, вернул мне мой браслет с жёлтым мишкой, намекая, что я могу идти, а сам посмотрел на настольный календарь, отсчитывая что-то.
— Через две недели, — сказал так, будто ткнул пальцем в небо. — Бери любые материалы из архива, если нужно. Можешь хоть тут сутками сидеть, я всё равно несколько ночей буду здесь жить, — он невесело усмехнулся.
— Могу я спросить?..

Я заметила, как он напрягся. Его руки на секунду зависли в воздухе вместе с бумагами, глаза бегло оглядели стол, будто на нём высветились варианты ответа. Вижу, как он пытается предугадать, что я собираюсь спросить, чтобы заранее придумать ответы.

— Надеюсь, по работе? — спрашивает он с натянутой усмешкой, но в голосе слышится напряжение.
— Да, — киваю я. — По работе.
Он заметно расслабляется.
— Ну, давай.
— Алан попросил меня сходить к его маме. Забрать какую-то фотографию. Говорит, это поможет ему... не забывать, кто он. Контролировать Адриана.

Итан хмурится, долго молчит.
— И ты хочешь пойти?
— Да. Разрешаете?
Он выдыхает с шумом, почти с облегчением.
— Ну слава богу… Ты всё-таки знаешь это слово, — бормочет он себе под нос. — Можно. Только если ты уверена, что это был Алан. Если к тебе обращался второй — это может быть ловушкой.

Я киваю, Итан отводит взгляд — на телефоне зазвенел будильник.
— И вот ещё что... Попроси у его матери какие-то его личные вещи. Алана перевели к нам из рехаба. Знаешь, что это значит?
— Реабилитационный центр? Я знаю, у него были проблемы с веществами.
— Да. Были и есть. Он пришёл к нам практически с пустыми руками. Ни вещей, ни документов. Всё, что у него сейчас есть, это то, что он нашёл или... — он усмехается, — что Адриан нашёл. Так что если его мать согласится отдать что-то — будет неплохо.
— Расчёску, тапочки, наволочку..?
— Ну да, да. И что-то из одежды. Носить он это здесь, понятно, не будет, но хотя бы будет знать, что это у него есть. Короче, бери всё, что пахнет домом.

Он говорит, параллельно выключая компьютер и убирая со стола бумаги. Потом смотрит на часы, движения становятся резче, быстрее. Я встаю.

— Всё, я поехал, мне надо… — он не договорил, уткнувшись в телефон, и на автомате взял зонт и ключи. Похоже, от машины. — Ты тоже иди.

Он развернул меня за плечи, подтолкнул к выходу. Оставил халат, выключил кондиционер, свет.

— Если что, звони. Я завтра задержусь, но буду на связи, — продолжает, закрывая кабинет на ключ. — И не наглей там сильно с Алановской мамой. Думаю, она тоже дама с тараканами. Сын в психушке лежит, а она не пришла ни разу.

Он напоминает о том, чтобы я лечила нервы, коротко прощается и исчезает за поворотом. Я остаюсь одна в пустом коридоре.

«Бери всё, что пахнет домом».
Дом.
Интересно, как пахнет дом Алана? Тем же, чем и любой другой? Или у него особенный запах — запах детства, которое он потерял, запах матери, которая от него отказалась, запах прошлого, которое теперь нужно собирать по крупицам?

Интересно, его мама вообще знает о том, что с ним происходит? Знает, через что Алану приходится проходить каждый день? О том, что внутри него живёт ещё один человек? О том, как его зовут, как часто он выходит? Или для неё он — просто сын, который «снова вляпался»?

Я выхожу из больницы, и вечерний воздух бьёт в лицо влажной свежестью. После духоты коридоров он кажется почти ледяным. Жёлтый мишка всё ещё зажат в кулаке. Я смотрю на него и невольно улыбаюсь. Дурацкий мармеладный мишка. Дурацкий день. Дурацкая жизнь.

Наша квартира на пятом этаже старой панельки — свет в окнах горит, они ждут. В прихожей пахнет жареной картошкой и котлетами. С детства этот запах означает одно: «Ты дома, всё хорошо, сейчас поешь и станет легче».

— Привет, цветочек! — голос мамы доносится из кухни. — Ты кушать будешь?
Я пытаюсь представить, как Алан, заходя домой, слышит что-то подобное. Или не слышит... Или никогда не слышал.
— Не хочу, мам, — бросаю я, стягивая кроссовки. — Может, потом. Устала очень.

Я заглядываю в зал — папа спит. Захожу в комнату, включаю гирлянды на окне и настольную лампу. Тёплый свет разгоняет темноту. Переодеваюсь в домашнее, сажусь за стол.

Ноутбук загружается с привычным гулом. Я машинально открываю почту, студенческий портал, общий чат группы. Там куча файлов. «Образец журнала практики», «Шаблон отчёта», «Требования к итоговой презентации»...

Я открываю один файл, второй, третий. Страницы, страницы, страницы. Термины, таблицы, схемы. Всё это нужно изучить, осмыслить, переварить и превратить в итоговую работу по практике. А ещё через две недели экзамен от Итана. Фармакология, диагностика, протоколы, неотложка…

Голова идёт кругом. С чего начинать? Глаза закрываются сами собой. Всего на секунду. Но вдруг я вздрагиваю. Мама подходит тихо, ставит на край стола тарелку. Картошка, котлеты, солёный огурчик — всё как я люблю.

Она наклоняется, целует меня в макушку. Тёплые губы, знакомый запах её духов. И уже разворачивается, чтобы уйти.

— Мам, — окликаю я.
Она оборачивается. Я смотрю на неё. На её мягкое и такое родное лицо. На руки, которые столько для меня сделали.
— Если бы я... если бы со мной случилось что-то ужасное... Если бы я сломалась так, что перестала быть собой. Если бы со мной происходили страшные вещи. По-настоящему страшные. И все бы от меня отвернулись. Друзья, знакомые, все... А потом бы я оказалась где-то далеко, одна. И ты бы знала, где я, но не приходила. Потому что не могла бы простить или просто не знала, как смотреть на ту, кем я стала...

Я замолкаю. Смотрю на свои руки, лежащие на столе.
— А потом к тебе пришёл бы человек и сказал: «Ваш сын... ребёнок... просит передать, что ему нужна его старая фотография. Та, где он ещё был собой». Ты бы... ты бы пустила этого человека в дом?

Тишина. Я поднимаю глаза. Мама смотрит на меня долгим, очень долгим взглядом.
— Ты о ком-то конкретном спрашиваешь? Твой пациент?
Я молча киваю. Иногда я рассказываю ей о пациентах, о работе. И она очень расстраивается, когда слышит похожие истории.

— Наверное, я бы сначала злилась. Я бы задавала себе вопросы: «Где я ошиблась? Почему он не пришёл ко мне? Почему не попросил помощи?» Я бы ненавидела себя за то, что не уберегла. А потом...
Она смотрит куда-то в окно, где лампочки гирлянды отражаются от стекла.

— А потом я бы вспомнила, как он впервые улыбнулся. Как сделал первый шаг. Как приносил мне рисунки из школы. И я бы поняла, что тот человек, которого я люблю, всё ещё там. Где-то глубоко. Может, засыпанный обломками, может, спрятанный за кем-то другим, но он есть.
Я сглатываю. В горле ком.
— И если бы ко мне пришёл кто-то и сказал, что ему нужна фотография, чтобы вспомнить себя... я бы отдала всё. Всю комнату бы отдала.

Эти слова крутились у меня в голове долго. Примерно так мне самой и казалось — иногда дорогие люди причиняют очень много боли, но любовь сильнее её. И когда появляется возможность спасти — ты сделаешь для этого всё.

Достаю телефон. Листаю контакты до буквы «М». Мама Алана. Сейчас — почти девять. Может, она не возьмёт трубку…

Гирлянды на окне мигают разноцветными огоньками. За стеклом — тёмный двор, редкие фонари, где-то лает собака. Обычный вечер. Обычная жизнь. Жаль, что такая она не у всех.

Нажимаю вызов. Гудок. Ещё один. Третий.

— Алло? — голос тихий, настороженный. Женский. В нём слышится усталость и какая-то готовность к плохим новостям.
— Здравствуйте, миссис Рид. Меня зовут Эдит Гонсалес. Я медсестра из больницы, где лежит… Где лежит ваш сын.

Тишина. Такая долгая, что я уже думаю — она положила трубку.
— Простите, что так поздно, — торопливо добавляю я. — Я просто... я завтра хотела бы к Вам прийти, если можно. Он попросил связаться с Вами, и... мне нужно взять некоторые его вещи.

Снова тишина. А потом я слышу звук, от которого у меня сердце разрывается. Короткий, сдавленный всхлип.

— Приходите, — говорит она наконец. Голос дрожит. — Да, конечно. Конечно, приходите. Я буду дома.
— Завтра, с утра, можно?
— Можно. Я... я ждала. Думала, может, кто-нибудь придёт… — она замолкает, сглатывает. — Спасибо Вам.
— Не за что, — шепчу я. — До завтра.

Трубка даёт короткие гудки. Я опускаю телефон на стол. Смотрю на гирлянды, на свои руки, на ноутбук. Файлы всё ещё открыты, методички, требования, сроки. А я думаю о женщине, которая всхлипнула в трубку, услышав про сына. О женщине, которая ждала, что кто-то придёт.

Вечер пролетает незаметно. А за ним — ночь. И вот я уже стою перед обшарпанной дверью на третьем этаже старой хрущёвки. Кнопка звонка утоплена, обмотана синей изолентой. Слышно, как за дверью играет радио — тихо, почти шёпотом, будто боится потревожить соседей.

Пальцы нервно теребят край сумки. Вдох-выдох. Я поднимаю руку и стучу. Три коротких удара.
Тишина. Радио замолкает. Слышны шаги — медленные, шаркающие. Щелчок замка. Дверь открывается.

Женщина на пороге выглядит старше, чем я ожидала. Гораздо старше. Ей должно быть около сорока пяти, но выглядит на все шестьдесят. Худая, почти прозрачная, ссутуленная так, будто годы просто сложили её пополам. Волосы, когда-то, наверное, рыжие, как у Алана, сейчас почти полностью седые, редкие, собраны в небрежный пучок на затылке.

Но страшнее всего глаза. В них столько боли, что мне хочется отвести взгляд. И страх. Такой густой, что его можно потрогать.

— Вы... Эдит? — голос тихий, дрожащий.
— Да. Здравствуйте.
Она нервно кивает, поправляет платок на плечах. Рука подносится к губам, пальцы слегка подрагивают. Она кусает костяшку, смотрит на меня, будто ждёт подвоха.
— Проходите, — наконец говорит она и отступает в сторону.

Коридор узкий, тёмный. На стене — икона в углу, под ней теплится лампадка. Жалкий огонёк в полумраке.

— Вы проходите, проходите в комнату, — суетится она, теребя край платка. — Я сейчас... я собрала уже кое-что. Вы говорите, ему нужны вещи?

Мы проходим в маленькую гостиную. Диван с продавленными подушками, старый сервант, который никто никогда не открывает. Всё как в тысячах других квартир.

— Вот, — она кладёт всё на диван. Пара футболок, потёртых, выцветших, но аккуратно сложенных. Старые джинсы с дыркой на колене. — Это его любимые.

Я останавливаюсь в коридоре у закрытой двери. Замечаю, как она испуганно смотрит на меня — будто боится, что я открою. Будто за этой дверью кто-то умер.
— Это его комната, — говорит она тихо. — Я ничего не трогала с тех пор, как... Можете посмотреть.

Она подходит к двери и кивает, разрешая открыть. Сама остаётся на пороге, будто не решается переступить. Я захожу. И замираю.

Здесь когда-то кипела жизнь. Стены — не просто окрашены, они разрисованы. Чёрной краской, белой, местами красной. Граффити, абстрактные узоры, черепа, языки пламени, гитарные грифы. Над кроватью — огромный постер с какой-то рок-группой, названия которой я не знаю, но энергетика от них бьёт даже сейчас. Везде, где есть свободное место — принты, наклейки, вырезки из журналов, какие-то символы, которых я не понимаю.

На столе — стопки альбомов для рисования. Я подхожу ближе, листаю. Рисунки. Много рисунков. Эскизы татуировок — драконы, цветы, надписи, геометрические фигуры, хаос...

На полке — коллекция камней. Разных форм, цветов, размеров. Какие-то гладкие, речные, какие-то с острыми краями, минералы, необработанные кристаллы. Рядом — пара школьных медалей за спортивные достижения, доказывающие, что он был кем-то. До всего...

Я провожу пальцем по стене, по шероховатой краске. Чувствую энергию, которая здесь когда-то бурлила. Он был творцом. Он создавал красоту. Он был полон жизни, драйва, страсти. Но даже в этой красоте я как будто вижу того… другого. Во всех этих символах не душа. В них — больше. В них две души.

А сейчас... Я оглядываюсь. И чувствую, как внутри разрастается холод. Сейчас здесь мёртво. Не в смысле грязно или запущено — мать, видно, следит за порядком. Но сама комната... она как мавзолей. Как музей, где застыло время. Всё на своих местах, но ничего не живёт. Не дышит. Не движется.

Я смотрю на дверь, где стоит мать. Она так и не вошла. Стоит на пороге, прижимая руки к груди, и смотрит на меня глазами, в которых нет жизни. Те же глаза, что у комнаты. Те же, что у всей этой квартиры.

И я понимаю. Когда Алан сломался, когда из него вылез тот, другой, когда его упекли в рехаб, а потом в психушку — из этой комнаты высосали жизнь. Из этой квартиры высосали жизнь. Из неё самой высосали жизнь.

Она осталась здесь одна, в мавзолее своего сына, среди вещей, которые помнят его живым, и ждала. Ждала, когда кто-то придёт и скажет, что делать дальше.

— Жутковато, да?... Знаю. Но так только последние лет шесть. Раньше он был другим. Совсем…
— Вы не хотите поговорить о нём? — осторожно спрашиваю я. — О том, как он там, как себя чувствует?
Она резко качает головой. Слишком резко.
— Нет. Не надо. Я не могу. Я просто... — она сглатывает, поправляет платок. — Я не хочу знать. Простите.
— Всё в порядке, — мягко говорю я. — Я понимаю.
Она смотрит на меня с благодарностью.

— Вы пока посмотрите, — вдруг говорит она, отходя к другой комнате. — Я тут ещё кое-что собрала. Ходите по квартире, не стесняйтесь. Всё тут Ваше, всё, что нужно.

Она исчезает в соседней комнате. Я слышу, как она открывает шкафы, как шуршит пакетами. А потом — тихий, сдавленный всхлип. Она думает, что я не слышу.

Я выхожу в коридор. Оглядываюсь. Маленькая квартира, заставленная вещами, будто каждый предмет здесь пытается заполнить пустоту. Я невольно вспоминаю, как вчера возвращалась домой… Там ждали гирлянды, тихий шёпот кондиционера, запах свежей еды и мягкая уютная постель с запахом лавандового порошка. Живой дом. Живая жизнь. А здесь — могила. Могила, в которой похоронен ещё не умерший человек.

Прохожу в коридор, заглядываю в другую комнату. Видимо, её спальня. Скромно, чисто, на тумбочке — стопка книг, очки, пузырёк с лекарством.

На комоде, среди фарфоровых статуэток и старых фотографий в рамках, я замечаю её. Маленькую, цветную, без рамки. Просто снимок, прислонённый к зеркалу. Видимо, тот самый…
Я подхожу ближе. Беру в руки.

На фото — молодая красивая женщина с длинными роскошными медными волосами. Рядом, справа от неё — силуэт мужчины, но его лицо кто-то зарисовал чёрным карандашом. А слева от неё — Алан. Я узнаю его сразу. Волевой подбородок, острые скулы, слегка взлохмаченный вид, тёмно-рыжие волосы. Выглядит он невесело, будто весь день провёл на ногах. На фото ему около пятнадцати. Возле Алана — ещё один мальчик, на вид ему лет семь. Тоже рыжий, смеётся, запрокинув голову, пухлые щёки, счастливые глаза. Женщина улыбается.

Пальцы дрожат. Я слышу, как миссис Рид заходит в комнату.
— Простите, а… Кто это рядом с Вами? — спрашиваю я, глядя на силуэт мужчины.

Она отвечает, даже не глядя на фото.
— Мой сын, — она подходит сзади и, не поняв, кого я имею в виду, показывает пальцем на Алана. — Это Адриан.

Я зависаю. И мир переворачивается. Пол словно проваливается подо мной, ноги подкашиваются, и миссис Рид подхватывает меня за предплечье.

Я поднимаю на неё глаза. Она смотрит с тревогой. А я думаю только об одном: все эти недели я пыталась помочь не тому..? Я жалела Алана. Я хотела защитить Алана. Я верила Алану. А настоящий — тот, кто хромает. Тот, кто крутит трость в пальцах. Тот, кто угрожал мне. Тот, кто избил Коннора. Тот, кто пишет записки и прячет вещи. Адриан — основная личность.

А тот, другой, с испуганными глазами, с дрожащими руками, кто просил о помощи, кто держал меня за руку, кто умолял принести фотографию... Его нет. Он — маска. Он — тот, кого Адриан создал, чтобы выживать. Чтобы быть слабым, когда сильный устаёт. Чтобы просить, когда сам не умеет.

— Подождите, а… А это кто? — говорю я и смотрю на маленького мальчика на фото сквозь навернувшиеся на глаза слёзы. Голос дрожит. Миссис Рид замечает это.
— Тише, деточка, ты чего? А это Алан. Мы же для него вещи собираем, да?

Я смотрю на неё. Потом снова на фото. На маленького мальчика с пухлыми щеками, счастливыми глазами, с той же тёмно-рыжей шевелюрой.

— Алан? — переспрашиваю я, и голос звучит хрипло.
— Ну да, — она улыбается, глядя на снимок. — Ему тут лет семь, наверное. Такой забавный был, от всего шугался. А это, — она снова указывает на подростка, — Адриан. Старший. Они очень похожи, да?

Я выдыхаю. Так, что, кажется, воздух выходит из самых пяток.
— Старший — Адриан. Младший — Алан, — повторяю я, чтобы закрепить в голове.
— Да, — кивает она. — А что?
— Я просто... перепутала. На секунду показалось...

Я замолкаю. Вытираю тыльной стороной ладони слезу, норовящую покатиться по щеке. Миссис Рид смотрит с пониманием, но без лишних вопросов. Она уже привыкла, что вокруг её сыновей всегда много странного.

Я смотрю на фото. На подростка с усталым взглядом. Адриан. На малыша, который смеётся. Алан. Оба существуют. Оба настоящие. Оба — часть этой семьи.

— А где сейчас Адриан? — спрашиваю осторожно. — Если не секрет.
Она отводит взгляд. Поправляет платок на плечах. Молчит долго, очень долго.
— Его убили. В драке. В двадцать пять лет. Алану было восемнадцать.

Внутри всё сжимается. Теперь всё окончательно встало на свои места… Миссис Рид говорит об этом, сдерживая эмоции. Видно, что её боль не утихла, но как будто она так часто её проживала, что сил прожить её снова уже просто не осталось.

— Простите.
Она махнула рукой, перебивая.
— Нельзя так говорить, но мы… Я знала, что к этому однажды придёт. Наверное, не было ни дня, чтобы он куда-нибудь не ввязался. А теперь ещё и Алан…
Она отворачивается, снова закусив пальцы. Не хочет показывать слёз.

— Каким он был? — спрашиваю я тихо. Очень тихо. — Адриан. Какой он?
Слышу, как она хмыкает, вспоминая, и вижу в её профиле натянутую улыбку.
— Сильный. Бесстрашный. Дерзкий. Безрассудный. Иногда он делал жуткие вещи… По-настоящему ужасные. Но с Аланом у них была идиллия. Правда, он дразнил его постоянно... Вечно они то ссорятся, то дерутся. Но Адриан был настоящим старшим братом. Ты что, если кто младшего посмеет обидеть — пусть роет себе яму. Алан — мальчик скромный, безобидный, за себя никогда не умел постоять. Адриан был его защитником.

— Алан изменился после смерти брата?... Так?
Она кивнула. И паззл сложился окончательно. Алан не придумал Адриана. Он его запомнил. Он заточил память о старшем брате внутри собственной головы. И этот образ живёт, чтобы защищать. Чтобы заставлять всех вокруг «рыть яму». И он будет жить, пока он нужен. Он будет жить, пока Алан его не отпустит…

— Вы думаете, я плохая мать? — вдруг говорит она, и у меня замирает сердце. Я вижу слёзы на её глазах, вижу боль, которая эхом отдаётся и внутри моего сердца. — Думаете, я бросила его? Я виню себя каждый день. Каждую минуту. Это я не уберегла его. Не спасла от всех этих… веществ, от сомнительных компаний. Это из-за меня он то в реабилитации, то в дурдоме. Простите… Но я не знаю, как смотреть ему в глаза. Не знаю, как смотреть на того, в кого превратился мой мальчик. Я не могу... не могу видеть эту пустоту.

Я молчу, кладу руку на её плечо, поглаживая исхудавшую спину.
— Вы мне не поверите, но… Он не винит Вас. Ни разу так не сказал.
— Ему там плохо? — спрашивает она искренне.
Я сглатываю. Ему очень плохо.
— Ему... непросто. Но он борется. Правда. И такие вещи, как эта фотография, Ваши вещи — они очень помогут.
— Ладно…

Мои слова словно возвращают её в реальность. Она смахивает слёзы, выпрямляется, будто только что ей поставили важную задачу.
— Я там ещё вещей собрала, — говорит она глухо. — Пойдёмте, покажу.

Я иду за ней в гостиную, где на диване уже лежит два пакета. Но мысли мои далеко. Мысли там, где маленький мальчик по имени Алан бегает по этой квартире, смеётся, играет со старшим братом. Где тот ещё жив. Где тот ещё не стал призраком, заточённым в чужом теле.

— Тут полотенце, постельное, расчёска, мочалка… — говорит она, кивая на диван, но продолжает рыться в шкафах.
Она достаёт ещё и ещё. Книги, какие-то тетради, старую зажигалку, брелок с ключами от неизвестно чего.
— Не знаю, может… Может, плеер? Или духи? Можно духи? Забирайте. Всё забирайте. И если что-то ещё понадобится — звоните. Я найду. Я всё найду.

Я пытаюсь её остановить, выкладываю из пакета запрещённые вещи, но в груди разливается тепло. Вот она, настоящая мама. Готова всю квартиру в пакет завернуть, лишь бы сыну было легче.

Она убегает на кухню и возвращается с кружкой. На ней — напечатанная фотография: Алан стоит в обнимку с каким-то своим другом. Они звонко смеются, на них — рокерские футболки, цепи, на лицах — грим, за спиной — толпа людей и яркие блики. Они на каком-то концерте. Чуть ниже — текст: «С ДР, балда!»
Я смеюсь, миссис Рид тоже улыбается.

— Это Тейлор. Он, конечно, тоже парень сомнительный — бесконечные сигареты, мотоциклы… Но не наркоман. Дружат крепко. Он постоянно про Алана спрашивает. Кружку-то можно передать?

Я хмурюсь. Не уверена, что это запрещено, но и не уверена, что можно.
— Давайте я позвоню, уточню.
Она улыбается, оставляет кружку на диване и снова куда-то убегает.

Нажимаю вызов. Гудок. Ещё один. Третий. Итан обещал быть на связи.

— Да? — голос раздражённый, резкий. И где-то на фоне — шум, лай собак, чей-то возмущённый женский голос.
— Это Эдит. Я у мамы Алана, тут вопрос по вещам...
— Нет, я сказал! — перебивает он, но явно не меня. — Мне плевать, что там у вас по графику! Ваш администратор сообщила, что эти даты свободны. Я внёс предоплату. Разбирайтесь сами со своими сотрудниками.
Пауза. Слышно, как женщина на том конце что-то возмущённо верещит.

— Итан? — осторожно зову я. — Вы в приюте?
— Что там у тебя? — резко говорит он, давая понять, что ему некогда передо мной отчитываться.
— Кружка. С фотографией Алана. Можно передать?
— Эдит, конечно, можно! — его голос сочится сарказмом. — Всё правильно, пусть Адриан выйдет, разобьёт её и ночью зарежет кого-то осколком. Отличная идея!

Я вздыхаю, не зная, от чего устала больше: от его издёвок или от эмоциональных качелей с самого утра. Звучит странно, ведь Адриан буквально может сделать так с чем угодно, если захочет: со стеклом окна, с ручкой, с вилкой в столовой.

— Ладно… — говорю тихо.
Он замолкает. Слышно, как он отходит от источника шума — лай становится тише, женский голос затихает. Пытаясь отпустить напряжение, тоже выдыхает.

— Всё нормально? Голос странный.
Я оглядываюсь на дверь, за которой скрылась миссис Рид. Прижимаю телефон ближе к уху, почти шепчу:
— Всё хорошо, просто… Узнала кое-что.
Итан молчит, ждёт продолжения.

— Адриан... он существовал в реальности. Это старший брат Алана. Настоящий. Живой. Вернее, был… Его убили шесть лет назад.
Тишина. Секунда. Две. Три.
— Ого, — говорит Итан. — То есть, Алан не придумал вторую личность, а... взял за основу реального человека? Это же классический случай диссоциативного расстройства на почве потери близкого! Охренеть, обожаю такие повороты сюжета.
— Да... Я тут собрала много всего. Прям огромный пакет. Алан будет рад.
— Огромный? Ты на чём?

Я задумалась, как будто у меня много вариантов.
— На автобусе.
— Скажи адрес, я заберу тебя. Я как раз уже в больницу возвращаюсь.
Я оглядываюсь на пакеты. На кружку. На фотографию. На всю эту жизнь, которую сейчас придётся тащить через полгорода.

— Не надо, Вы и так... Я сама доберусь.
Он цокает, и я буквально слышу, как закатываются его глаза.
— Эдит, — голос становится жёстче. — Зная твою добродушность, я уверен, там пакет размером с тебя. Не надо геройствовать. Я сейчас сам в архив позвоню и узнаю его адрес.
— Нет, — говорю уверенно, бескомпромиссно.
— Тогда такси вызови.
Я вздыхаю.
— Хорошо, — говорю я, чтобы он отстал. — Я вызову такси.

В этот момент миссис Рид заглядывает в комнату, но, увидев, что я разговариваю, тут же удаляется. Итан молчит. Секунду. Две. Я почти слышу, как он сканирует мои слова.

— Не верю, — выносит вердикт. — Ты сейчас положишь трубку, посмотришь на цену и полезешь в автобус.
— Итан...
— Всё, я скинул тебе на такси, — перебивает он.
— Что?! Нет! — восклицаю я, чувствуя, как щёки заливаются краской. — Не надо, я сама!
— Я уже скинул, всё, пока! — практически пропевает он. — Если приедешь на работу быстрее меня, отпущу домой пораньше.

Он смеётся и сбрасывает вызов. Я смотрю на телефон. На экране — уведомление о переводе. И сумма, которой хватило бы на три машины эконом класса.

Я убираю телефон в карман, глубоко вздыхаю. Миссис Рид уже стоит в проходе, нервно перебирая край платка. Она смотрит на пакеты, на меня, снова на пакеты.
— Всё в порядке? — спрашивает она тихо.
— Да, — киваю я. — Спасибо Вам большое за всё.

В её взгляде — столько всего, что словами не передать. Боль. Надежда. Страх. Любовь.
— Передайте ему... — голос срывается, она замолкает, сглатывает. — Передайте, что я его люблю. Очень. И чтобы он не думал, что его бросили.
У меня ком в горле. Я киваю.
— Передам. Обязательно.
— И что я... что я жду. Когда он... поправится.
Я беру пакеты, тяжело поднимаю.
— Я всё передам, — говорю я уже у двери. — Но… Он был бы в сто раз счастливее услышать это от Вас лично. Если решитесь — я помогу. Чем смогу.
Она смотрит на меня долгим взглядом. Потом кивает чуть заметно, будто сама себе.

Я выхожу в подъезд. Дверь закрывается за мной. Спускаюсь по лестнице медленно, осторожно, чтобы не уронить пакеты. На первом этаже останавливаюсь, ставлю их на пол, достаю телефон. Открываю банковское приложение. Перевод от Итана висит ярким уведомлением.

Я ввожу его номер. Ввожу ту же сумму. Отправляю ему обратно. И облегчённо выдыхаю, чувствуя, как душа буквально сбрасывает с себя огромный груз в десять раз тяжелее пакетов у моих ног.

Выхожу из подъезда. Утро уже по-настоящему разгулялось — солнце светит, птицы орут, где-то лает собака. Я тащу пакеты к автобусной остановке через дорогу. Ставлю их на скамейку, сажусь рядом.

Вдруг телефон вибрирует от звонка. На экране — «Итан». Сердце пропускает удар. Я уже заранее знаю, зачем он звонит, и нервно отклоняю вызов, чтобы не слушать его нотации о том, что я слишком гордая и слишком «я сама».

Через минуту телефон снова пищит. Уведомление из банка. Я открываю — та же самая сумма снова пришла на карту. И следом — сообщение от Итана:

«Как это по-женски. Обожаю, когда сотрудники игнорируют звонки от начальства В РАБОЧЕЕ ВРЕМЯ».
Потом он прислал смайлик могилы с надписью RIP. А следом — ещё одно сообщение:
«Это ты, когда покажешь историю банковских операций, а там не будет списания за такси».

Я смотрю на экран. Потом на пакеты. Потом на автобус, который как раз подъезжает к остановке.

Казалось бы, обычное утро. Обычная жизнь. В которой я сейчас стою на остановке и решаю, что хуже — быть обязанной или быть изнеможённой.

Когда я захожу в вестибюль больницы, с трудом перетаскивая через порог два огромных пакета, руки уже отваливаются, сумка с вещами больно бьёт по бедру. В пакетах — чья-то жизнь. Чьё-то прошлое. Чей-то шанс.

У кофейного автомата стоит Итан и о чём-то оживлённо болтает с санитаром — тем самым, который вчера таскал коробки на складе. Увидев меня, он на секунду замирает, окидывает взглядом мою ношу, и на его лице расплывается та самая улыбка, от которой у меня всегда дёргается глаз.

— О, смотри на неё, — говорит он санитару как бы по секрету, но достаточно громко, чтобы я тоже слышала. — Сейчас пройдёт мимо с таким видом, типа «Я сама всё могу, мне не нужна помощь».
Я коротко закатываю глаза, проходя мимо. С видом, типа «Я сама». Санитар хихикает, смотрит мне вслед. И вдруг Итан хлопает его по спине.
— Как хорошо, что ты всегда оказываешься в нужное время в нужном месте, — и улыбается.

Санитар расстроенно хмурится, понимая, к чему тот клонит.
— Блин, я же только позавтракал…
— Иди давай. Отнеси это в ячейку хранения для Алана Рида. Всё, что можно выдать, выдашь сегодня.
Санитар обречённо вздыхает, забирает у меня пакеты и уносит на склад личных вещей пациентов. Я остаюсь одна перед Итаном.

Он молчит. Просто смотрит на меня с прищуром, в котором читается всё: и насмешка, и предвкушение. Протягивает руку.
— Давай.
Я вздыхаю. Достаю телефон, разблокирую, открываю банк и протягиваю ему. Итан берёт телефон, вглядывается в экран. Его брови ползут вверх.

— Ты вызвала Хендай Гетц? — он хватается за живот и издаёт такой звук, будто его вот-вот стошнит. — Ты променяла мой Додж Челленджер на эту табуретку на колёсах?

Я молчу. Потому что понятия не имею, что такое Додж Челленджер. Звучит как что-то дорогое и, наверное, крутое. Но признаваться в этом — значит дать ему ещё один повод для насмешек.
— Всё равно лучше, чем автобус, так что… Спасибо. Я потом верну деньги.

Он молчит, и я вижу, как листает историю дальше.
— Эй, там уже не про такси!

— Стоять, — он ловко поднимает руку выше, не позволив мне забрать мой телефон. — О, это моё любимое. «Списание за подписку». И что же это? Онлайн-кинотеатр? Вот чем ты занимаешься вместо того, чтобы учить матчасть?
— Я смотрю «Доктора Хауса»! — выпаливаю я. — Это полезно для учёбы!
— Хауса? — он приподнимает бровь. — Серьёзно? Ты пытаешься учиться по сериалу? А, я вспомнил… Нарциссы с проблемами коммуникации — это же твой любимый типаж парней. Как тот практикант со сцены, да? Или как кто-то ещё… — загадочно протягивает он, снова увернувшись от моей попытки забрать телефон.

— Это моя личная жизнь! Отдайте!
— А это что? — он прищуривается, глядя в экран. — «Студия тишины». Йога что ли? Пытаешься дзен поймать?
— Я пытаюсь успокоиться после общения с Вами! — грозно говорю я.
— Работает?
— Нет!

Я жду очередной колкости, очередной шутки про мои жалкие попытки обрести душевное равновесие. Но он молчит. Просто смотрит в экран и листает дальше, получая от этого процесса какое-то извращённое удовольствие. Я знаю — он запасается информацией, чтобы позже, когда понадобится, превратить это в унизительные шутки.

Я просто стою и смотрю, как мой личный финансовый мир проплывает перед его глазами.
Проезд в автобусе, продукты, проезд, книжный, проезд, снова проезд, оплата телефона, маркетплейсы…

Всё это — моя жизнь. Убогая, студенческая, с вечными посещениями копировальных центров и походами в кино по студенческой скидке. И он сейчас это видит. Весь мой маленький мирок, где я экономлю на всём, где носки покупаю по акции «3 по цене 1», где даже скоро появятся успокоительные, которые он прописал.

Я отворачиваюсь. Смотрю на стену. На кофейный автомат. На свои стоптанные кроссовки из секонд-хенда. Куда угодно, только не на него. Тишина затягивается.

Я чувствую на себе его взгляд. Поднимаю глаза, и он протягивает мне телефон.
— Держи.
Я беру. Молча. Прячу в карман.
— Деньги возвращать не надо. Плохая примета. Особенно начальству.

Он смотрит на меня серьёзно, без тени улыбки.
— Не знала, что такая есть.
Он пожимает плечами.
— Теперь есть. С этой минуты.
— Тогда… — я замолкаю, собираясь с мыслями. — Можно я хотя бы кофе Вас угощу? В благодарность.

Итан переводит взгляд на кофейный автомат и тяжело вздыхает.
— Не. Я его сломал.
— Что?..
— Залипло что-то, я там полчаса долбил, думал, починю. В итоге он теперь вообще не работает.

Я смотрю на бедный автомат, потом на бедного Итана.
— Может, в другом месте есть? — предлагаю осторожно. — На втором этаже, например.
Он смотрит на меня долгим взглядом. Потом переводит взгляд на свои часы.
— Эдит, — голос становится строже, — ты знаешь, который сейчас час?
Я тоже смотрю на часы. Почти одиннадцать.
— Ты отсутствовала на рабочем месте два часа, — продолжает он уже тоном начальника. — Иди работай.
Я вздыхаю. Киваю.
— И чтобы у меня был подробный отчёт о разговоре с матерью Алана, — добавляет он. — Всё, что она сказала, все детали, все её реакции.
— Поняла, — отвечаю я.

Он кивает и отворачивается к автомату, снова тыкает в него — уже без особой надежды. Я иду к лифту и нажимаю кнопку.

У Итана подозрительно хорошее настроение для человека, который должен был сегодня столкнуться «с ней». Если у него хорошее настроение, значит, либо он с ней не встретился, либо встретился, но это его никак не задело. Может, она вообще не приехала? Но ведь он всё равно сдал Булку в приют.

Я вспоминаю его улыбку. Его шутки. То, как он легко надо мной издевался. Это не похоже на человека, который только что прошёл через тяжёлый разговор. А может, он просто хорошо умеет прятать свои чувства? А может… тяжёлый разговор прошёл хорошо и они помирились? И что получается? Булка постоянно будет жить в приюте?

Я возвращаюсь в день сурка — с головой ныряю в ежедневные обходы, отчёты, бумаги, монитор… Обход, обед, ещё один обход, замена капельниц, уколы, бумаги, разговоры, снова бумаги, снова уколы. Ко всему этому добавляются постоянные стычки с новыми практикантками. В голове — рой мыслей.

Лора — очень умная, но сильно боится сделать что-то не так, поэтому по каждому шагу советуется со мной или Алексис. Алексис советов не спрашивает. Она просто делает, просто наблюдает за работой других, просто относится ко всему происходящему проще.

День тянется бесконечно долго, потому что каждая секунда — желание рвануть к Алану, крепко обнять его от души, закричать: «Она любит тебя! Ты не один!». Желание отдать ему тетрадь с его рисунками, расспросить про каждый из них, послушать пару историй о рок-концертах, на которые я так ни разу не попала. Желание успокоить его, погладить по голове, в которой он заточил свою самую страшную боль. Желание сказать, что я всё знаю. Желание дать ему волю выговориться, выпустить это, остановить бесконечный порочный круг «23 через 1». Желание помочь ему освободиться.

Я не выдерживаю в четыре часа. Бросаю журналы на стойку, прошу Александру прикрыть меня на полчаса и почти бегу к палате Алана. В руках — фотография. Её я решила отдать лично. Сама. Без посредников. Потому что это слишком важно.

Я открываю дверь без стука — не могу ждать ни секунды.
Алан сидит на кровати, разбирая вещи, которые санитар уже успел передать. На кровати разложено постельное бельё — то самое, что передала миссис Рид. Рядом стопка полотенец, зубная щётка, паста, расчёска. На тумбочке — его тетрадь с рисунками.

Он поднимает голову. Смотрит на меня. Молча. Без улыбки. Без тепла.
— Привет, — тихо говорю я, проходя в палату. — Вижу, вещи уже принесли. Всё пригодится? Я боялась нахватать лишнего, чтобы санитары не придрались.
Он замирает. Смотрит на меня долгим взглядом. В глазах — что-то странное. То ли удивление, то ли недоверие.

— Так это ты ходила ко мне домой? — спрашивает он тихо.
— Ну да, — киваю я, чувствуя, как внутри всё сжимается от его тона. — Ты же сам попросил. В столовой, помнишь?

Он молчит. Смотрит куда-то в сторону, на стопку белья. Потом снова на меня. В горле пересыхает. Сомнения, которые я так старательно закапывала весь день, снова выползают наружу.

— Ты... помнишь?... — осторожно спрашиваю я. — …тот разговор в столовой?
Пауза. Тягучая, как смола.
— Помню, — наконец говорит он.

Я выдыхаю с облегчением. Помнит. Значит, это был он. Значит, я не ошиблась. Значит, в столовой был Алан.

Он молчит. Просто смотрит на меня, и в этом взгляде — столько всего, что я не могу прочитать.

Я делаю шаг к кровати, сажусь на стул рядом. Между нами — его вещи, разложенные на одеяле. Такие простые, обычные. Те, которые пахнут домом.

— Я видела твою маму, — говорю тихо. — Она очень переживает. Всё спрашивала, что можно передать, собирала вещи, суетилась. Знаешь, если бы я приехала к ней на фуре, она бы загрузила в него всю квартиру.
Алан слушает молча. Смотрит куда-то в сторону, на стену.
— Она просила передать, что любит тебя. Очень. И чтобы ты не думал, что тебя бросили.

Он замирает. Медленно переводит взгляд на меня. В глазах — что-то тёплое, но придавленное чем-то тяжёлым.

— Она винит себя, — добавляю я тихо. — Говорит, что это из-за неё ты... пережил столько всего. Считает, что это она тебя не уберегла.
Алан качает головой, почти незаметно.
— Не её вина, — говорит он тихо. — Я сделал это сам.

Он замолкает. Я молчу тоже. В палате тихо, только шум вентиляции слышится под потолком.

Разговор не клеится. Он устал, я смущена, между нами всё ещё висит та неловкость из столовой. Я чувствую, что нужно что-то ещё, что-то, что разрядит обстановку.

— Да, самое главное... — я лезу в карман и достаю фотографию. — Я принесла то, что ты просил.
Алан хмурится. Совсем чуть-чуть, но я замечаю. В его глазах мелькает растерянность, которую он тут же прячет.
— Что?
— Фотографию, — я протягиваю ему снимок. — Ту, про которую ты гвоорил. Из полки в маминой комнате.

Он берёт фото. Осторожно, будто боится обжечься. Смотрит на него долгим взглядом. На молодую женщину с медными волосами. На подростка с острыми скулами. На маленького мальчика, который смеётся.

— Я не... — начинает он и замолкает.
Сердце пропускает удар. Что-то не так. Я вижу это по его лицу. По тому, как он смотрит на фото. Не с теплотой, не с болью даже — с каким-то странным недоумением.
— Алан? — осторожно зову я. — Всё хорошо?

Он смотрит на фото ещё секунду. Две. А потом вдруг его лицо искажается — так резко, что я отшатываюсь. Он хватается за голову обеими руками, пальцы впиваются в виски, будто он пытается удержать череп от раскола.

— Нет... — выдыхает он. — Нет, нет, нет...
— Что с тобой? — я вскакиваю со стула, не зная, что делать.

Он не слышит. Сжимается, раскачивается вперёд-назад, не выпуская голову из рук. Фотография падает на пол. Он смотрит на неё, и в его глазах — животный ужас. Будто на снимке не его семья, а сам дьявол.

— Забери, — шипит он, голос срывается на хрип. — Забери это! Не надо! Не надо было приносить!
— Алан, ты же сам просил...
— Я не мог о таком попросить! — криком перебивает он, и я вздрагиваю.
Он встаёт, начинает ходить кругами, пытаясь успокоиться.

— Он сказал, что просил тебя о помощи! Сказал, что ты отказала! Сказал, что ты как... как мразь поступила! Что я не должен был с тобой разговаривать!

Он кричит, и в этом крике столько боли, что у меня сердце разрывается. Он мечется по комнате, сжимая то голову, то плечи, то живот, будто пытается выдавить из себя что-то чужое.

Я бросаюсь к нему, когда он опускается на пол у стены, сжимаясь в комок. Его тело дрожит крупной дрожью, из груди вырываются сдавленные стоны. Он зажимает уши ладонями, будто пытается заглушить голос внутри себя.

— Алан, — я опускаюсь рядом на колени, не зная, что делать, как помочь. — Алан, посмотри на меня.

Он не слышит. Раскачивается вперёд-назад, бормочет что-то неразборчивое. Я протягиваю руки, беру его лицо в ладони. Кожа горячая, он вздрагивает от моего прикосновения, но не открывает глаза.

— Посмотри на меня, — шепчу я. — Пожалуйста. Я здесь. Я рядом.
Его веки дрожат. Медленно, очень медленно он открывает глаза. В них — такая бездна боли, что у меня сердце разрывается на части.

— Уходи, — шепчет он. — Прямо сейчас.
— Нет. Ты сильнее, слышишь? Ты сильнее.
Он мотает головой, пытаясь высвободиться из моих рук, но я держу крепко.
— Не могу, — выдыхает он. — Не могу больше.

Я притягиваю его к себе, обнимая, прижимая его голову к своему плечу. Одной рукой глажу по волосам, другой — сжимаю его плечо, пытаясь передать хоть каплю тепла, хоть каплю спокойствия.
— Тихо, — шепчу я. — Тихо. Всё хорошо.

Он вздрагивает, всхлипывает, вцепляется пальцами в мою одежду, будто я — единственный якорь в этом шторме. Его тело трясётся, я чувствую, как дрожь передаётся мне, и сама начинаю трястись. По моим щекам текут слёзы — от боли, от отчаяния, от бессилия.

— Прости, — шепчу я. — Прости меня. Я не знала. Я поверила ему. Поверила, что в столовой был ты. Я хотела тебе помочь.
Он не отвечает. Только дышит тяжело, судорожно, уткнувшись лицом в моё плечо.

Мы сидим так на холодном полу, обнявшись, и я молюсь всем богам, чтобы это помогло. Чтобы боль утихла. Чтобы он остался.

Я глажу его по голове. По спутанным рыжим волосам, по затылку, по напряжённым плечам. Мои пальцы путаются в прядях, и я шепчу какие-то бессмысленные, дурацкие слова, лишь бы он слышал мой голос, лишь бы смог схватиться за него, как за канат, брошенный в бездну, где он тонул.

Его тело постепенно перестаёт дрожать. Дыхание выравнивается. Я чувствую, как напряжение понемногу отпускает его мышцы. Дыхание выравнивается, становится глубже, спокойнее. Пальцы, вцепившиеся в мой халат, медленно разжимаются.

И вдруг — тишина. Слишком резкая, слишком полная.

А потом я слышу это. Смех. Сначала тихий, едва уловимый. Потом громче. И ещё громче. Он вибрирует в его груди, передаётся мне, и от этого смеха по коже бегут мурашки. Я знаю. Я чувствую каждой клеткой — это уже не Алан.

Он всё ещё в моих руках. Всё ещё дышит в мои волосы, всё ещё крепко сжимает руками мой халат. Но это не тот робкий, тихий смех, который я слышала однажды. Это смех Адриана. Ледяной, торжествующий, безумный.

Я не отстраняюсь. Я только сильнее прижимаю его к себе, чувствуя, как его плечи трясутся уже не от боли — от смеха. От этого жуткого, душераздирающего смеха, который эхом разносится по пустой палате. Чувствую, как разрывается моё сердце. Чувствую, как Алан ушёл. Сдался. Нырнул в бесконечную черноту своего разума.

И такая боль накатывает… Такая леденящая тоска. Мурашки проходятся по коже, по сердцу, по душе.

Тишина затягивается. Слишком долгая, слишком тяжёлая. И вдруг я чувствую, как его руки медленно, очень медленно поднимаются и обнимают меня в ответ. Крепко. По-настоящему.

Я замираю. Не дышу. Мы сидим так минуту. Две. Пять. Я не считаю время. В мире остались только его руки на моей спине, его дыхание у моего виска и этот невозможный, невероятный момент.