Час на жизнь

Мы сидим на холодном полу. Минута. Две. Пять. Я потеряла счёт времени. В мире остались только его руки на моей спине, его дыхание у моей шеи и этот невозможный, невероятный момент.

Я не дышу. Боюсь спугнуть. Боюсь, что если пошевелюсь, всё исчезнет. Что Адриан отшатнётся, оттолкнёт, ударит, станет тем самым монстром, которого наконец выпустили из пыльного шкафа. Но он просто сидит, прижимая меня к себе, и молчит.

Его волосы мягкие, податливые. Мои пальцы, запутавшиеся в них на его затылке, дрожат то ли от паники, то ли от отчаяния.

Алан ушёл.
Бросил попытки бороться, бросил этот чёртов жестокий мир, бросил эту треклятую палату с белоснежными бесчувственными стенами.
Алан ушёл.
Опустил руки и сорвался с высоты прямо в объятия бесконечной черноты своего разума. Ушел, молча сказав: «Твой выход, Адриан. Я больше не вывезу».

— Ты — не твой брат… Отпусти его, — шепчу я, но не уверена, что он вообще меня слышит. — Ты не виноват в том, что произошло. Ты не должен держать его в себе…

Адриан вздыхает.
— До чего же ты наивная, медсестричка, — шепчет он мне в волосы. Голос тихий, почти ласковый.

Я чувствую, как по щекам снова текут слёзы, а грудь дрожит от всхлипов.
Он медленно отстраняется. Берёт моё лицо в ладони, которые только что дрожали в агонии. Большими пальцами вытирает слёзы с моих щёк. Смотрит в глаза. В его взгляде – торжество от хорошо сработанного плана. Наслаждение победой.

Он наклоняется ближе, и его лоб касается моего лба. Я чувствую его ледяное дыхание на своей коже. Вижу, как его губы растягиваются в зловещей улыбке.
— Спасибо за пару лишних минут, — говорит он, и эти слова бьют сильнее пощёчины.

Я замираю. Отстраняюсь, чтобы посмотреть в его глаза, и вижу в них отражение собственной глупости. Я вызвала у Алана приступ, из-за которого Адриан вышел раньше, чем должен был. Я сама, своими руками, подарила ему ещё несколько минут к его часу.

Злость. Вина. Понимание неизбежности. Всё это смешивается в моей груди в один огромный, разрывающий сердце ком.

Фотография лежит на полу, у его ног. Там, где упала, когда начался приступ. Маленький Алан, смеющийся, счастливый. Подросток Адриан с острыми скулами. Их мать.

Он следит за моим взглядом. Я бросаюсь вниз, пытаясь схватить снимок. Лучше его порвать. Уничтожить, чтобы Алан никогда его больше не увидел. Чтобы никогда не вспомнил о своей утрате, о человеке, который умер и поселился в его голове жестоким призраком.

Адриан тоже бросается за снимком. Его рука смыкается на моём запястье с такой силой, что я вскрикиваю. Он тянет меня вверх, выкручивая руку. Боль пронзает плечо, отдаёт в шею, в затылок.

— Не трогай, — шипит он мне в ухо.
Он сжимает сильнее. Я чувствую, как хрустят кости, как немеют пальцы.
— Ты хотела помочь? — усмехается он. — Ты помогла. Мне. Спасибо.
Он резко толкает меня, я откатываюсь назад, упав на спину.

Он поднимает фотографию. Смотрит на неё долгим взглядом. Потом прячет в карман больничной куртки. И в этот момент я понимаю, что это – один из его козырей. Теперь он в любой момент может заставить Алана «вспомнить».

Адриан встаёт. Подходит к шкафу, подпрыгивает на одной ноге, чтобы достать что-то с самого верху, куда гномы вроде меня даже не додумались бы посмотреть. Достаёт оттуда ампулу и шприц, которые когда-то украл из сестринского кабинета. Я смотрю на это с ужасом. И понимаю, почему он не хромал в столовой, когда притворялся Аланом.

Он набирает шприц, без тени сомненья вонзает его в бедро прямо сквозь штанину. Шипит, морщится, но я вижу, что он делает это далеко не в первый раз.

— Последняя, да? — спрашиваю я, поднимаясь. Не знаю, зачем. Жалкая попытка хоть немного спустить его на землю и напомнить, что он не всесилен.

Адриан бросает на меня уничтожающий взгляд, прячет шприц и, потрусив ногой, словно так она быстрее начнёт ему подчиняться, медленно шагает ко мне.

— Допустим. И что? — говорит он, наклоняя голову. — Думаешь, я не найду ещё? В этой больнице столько кабинетов, столько новеньких доверчивых практиканток, которые забывают запирать двери…
Сердце пропускает удар. Я вспоминаю Алексис и Лору.

Он делает ещё шаг, протягивает руку и грубо берёт меня за подбородок. Пальцы холодные, сжимают сильно, заставляя смотреть в глаза.
— Ты даже не представляешь, сколько у меня козырей, медсестричка. И ты сама мне их любезно подбрасываешь.

Я больно ударяю его по руке, освобождаясь от хватки, но он тут же поднимает её снова и опять хватает меня, но в этот раз за волосы на затылке. Я взвизгиваю, он делает ещё шаг, заставляя меня пятиться, держась за его руку.

— Ты уже не спасёшь его. Он страдает от любых воспоминаний, от любых вещей, слов, мыслей. Ему больно даже когда он спит. Потому что кошмары мучают.
Я пячусь, пока не упираюсь спиной в стену. Он нависает надо мной, держа за волосы, вынуждая смотреть вверх.
— И тогда я тоже прихожу. Чтобы разбудить. Чтобы прекратить это.
— После такого тебе больше никто не поверит, — выпаливаю я со злостью. — Ты обманул его, чтобы выйти. Обманул Аниту, и теперь она сидит в изоляторе. Они больше не станут тебя слушать.
Он рассмеялся.
— Поспорим?

Я чувствую, как внутри закипает ярость. Такая дикая, отчаянная, что заглушает страх. Я замахиваюсь свободной рукой, целясь ему в лицо. Он перехватывает мою руку на полпути. Легко, будто я ребёнок. Сжимает запястье — там, где уже и так синяки. Я вскрикиваю.

— Это была последняя твоя выходка! — кричу я. — Я всё расскажу! Всё! Итану, главврачу, охране!

Мои слова его только больше злят, он резко дёргает меня за волосы, ударяя затылком о стену. В глазах вспыхивают искры, в ушах звон.

— Расскажешь что? — шипит он, приближая своё лицо к моему. — Как ты довела пациента до приступа?
Я замираю.
— Думаешь, кто-то встанет на твою сторону, когда узнают, что ты принесла ему фотографию его мёртвого брата? Зная, что он может сломаться от любого воспоминания?

Я смотрю в его обезумевшие, лишённые всякого сочувствия глаза. В горле пересыхает, новая волна боли накрывает меня с головой. Я вижу перед собой человека, Алана, которому настолько плохо, что он решил создать внутри себя того, кому никогда не больно. Кто может выйти, встать перед ним горой, заслонить от камней, от стрел, от ударов… Кто может вот так просто ударить, растоптать, уничтожить. Ведь нет никакого Адриана. Нет никакой второй личности, никакой хромой ноги. Это всё он… Мальчик, который однажды сломался.

— Я хотела помочь… — шепчу я, чувствуя, как обжигает горло. Чувствуя, как его рука на моих волосах даже не смягчается.
— И помогла. Ты умница, — он отпускает мои волосы и той же рукой хлопает по моей щеке, как бы благодаря.

Я тут же вырываюсь. Резко, неожиданно даже для себя. Пальцы скользят по его куртке, нащупывают край фотографии — и я выдёргиваю её. Адриан не успевает среагировать. Секунда растерянности — и я уже бегу к двери.
— Стой! — кричит он, протянув руку в попытке схватить мой халат.

Но я уже выбегаю в коридор. На ходу рву фотографию. Пополам. Ещё раз. Ещё. Маленькие кусочки сыплются из моих рук, как конфетти. Лица, которые я пыталась сохранить — мать, покойный старший брат, маленький Алан — разлетаются по кафельному полу.

Я вылетаю в основную часть коридора. Там, метрах в двадцати, санитар разговаривает с кем-то из пациентов. Чуть дальше — медсестра с каталкой.

Адриан выскакивает следом. И замирает. Я вижу, как его тело наливается яростью. Как сжимаются кулаки. Как играют, напрягаются скулы. Но он не делает ни шага, потому что в коридоре свидетели.

Я поднимаю руку с остатками фотографии. Сжимаю их в кулак.
— О каком фото ты говорил? — спрашиваю я с наигранным замешательством. — Я не помню никакого фото.
Адриан смотрит на меня. В его глазах — такая ненависть, что у меня подкашиваются колени. Но я стою. Дышу. Смотрю в ответ.

Он делает шаг ко мне. Медленный, тяжёлый. Потом ещё один. Я не двигаюсь. Адриан смотрит на меня молча. В этом взгляде — обещание. «Ты об этом пожалеешь».

Я смотрю в ответ. И вдруг слова сами срываются с губ. Те самые, которые крутились в голове, пока я рвала фотографию:

— Раз тебя делает сильнее его слабость, значит, мы сделаем так, что он станет сильным без тебя.

Секунда. Две. В его глазах горит ярость. Глубокая, чёрная, закипающая.
— Вот теперь я вижу, что ты определилась с выбором, — и после этих слов на его лице растягивается зловещая улыбка. — Смотри не пожалей о нем, медсестричка.

Он ушёл. Я смотрела ему вслед и понимала: он не сдался. Он просто пошёл искать другой способ. Другой козырь. Другую слабость.

В груди – бесконечный замёрзший океан. Всё внутри застыло, замёрзло, погибло. Ощущение, будто я на весь мир хотела прокричать «Я помогу!» на другом языке, но перепутала слова и получилось: «Я объявляю войну!» А у меня даже нет спасательного вертолёта. У меня нет ничего. Только страх, что монстр, который носит имя погибшего человека, снова выйдет на свободу. И пойдёт он прямо в мои кошмары.

Единственным местом во всей больнице, где моя голова хоть немного вставала на место, где мысли раскладывались по полочкам, место, которое я буквально могла назвать своим местом силы – столовая. Обед для персонала. Это был единственный час, когда вокруг не было ни одного пациента. Час, когда я – не медсестра, окружённая психопатами и их теневыми личностями, а Эдит. Просто Эдит – просто студентка третьего курса. Такой же сотрудник, как и все вокруг.

Рядом сидит Лора. Она что-то говорит — я слышу её голос, но слова проходят сквозь меня, как сквозь вату. Она рассказывает о сегодняшнем дне: как перепутала карты пациентов, как санитар на неё накричал, как она чуть не заплакала прямо в процедурной.
— …и я думала, что после такого меня точно уволят, — доносится до меня обрывок. — А он просто посмотрел и сказал: «Бывает». Всего одно слово, а я чуть не разрыдалась от облегчения.

Я киваю, не глядя на неё. Смотрю в сторону, в окно, замечаю Алфи, который, научившись пользоваться одной рукой, мирно подкармливает птиц во дворе. От этого зрелища становится чуть спокойнее.

— …а потом я обрабатывала пролежни у миссис Кваркл, и она вдруг взяла меня за руку и сказала «спасибо». Представляешь?

Я снова киваю. Мысли возвращаются к Алану. К Адриану. К фотографии, которую я порвала на мелкие кусочки. К его словам, его хватке на моих запястьях, волосах… К тому, как он в истерике обнимал меня, будто вот-вот это могло его успокоить, если бы я снова всё не испортила.

И вдруг — рядом со мной кто-то садится. Резко, бесцеремонно, так что я вздрагиваю всем телом.

Поворачиваю голову и первое, что вижу — чёрные волосы. Тёмные, чуть взлохмаченные, резко контрастирующие с белым халатом. Сердце пропускает удар.

Но потом я беру себя в руки, понимаю, что это не Итан. И нервничаю ещё сильнее.

Я узнаю его, когда он поворачивается ко мне. Это тот самый парень со сцены. Копия доктора Гарсиа, только младше, с более выраженной горбинкой на носу, более проблемной кожей, но более тёплым взглядом, не изуродованным маниакальным желанием над кем-то поиздеваться. И с бейджиком на халате. «Декстер».

— Привет! — говорит он громко, с той самой лёгкостью, которая бывает у людей, привыкших быть в центре внимания. — Не помешал?
— Нет, — выдавливаю я, чувствуя, как Лора рядом со мной заметно напрягается.
— Ты Эдит, да? Я запомнил тебя с того собрания. Ты ещё пальцем в меня тыкала.
Я краснею. Потому что вспоминаю: да, тыкала. Когда Итан предложил выбрать «игрушку».

— Тебе показалось, — бормочу я.
— Расслабьтесь, я шучу, — смеётся он. — Приятно познакомиться. Я Декс.
Он протягивает руку. Я пожимаю — его ладонь тёплая, сухая, уверенная.

Я оглядываюсь и только сейчас замечаю, что наш столик постепенно окружают люди. Те самые практиканты, что были на сцене. Они рассаживаются за соседние стулья, кто-то придвигается к нашему столу. Лора смотрит на это с широко раскрытыми глазами — она явно не ожидала, что обычный обед превратится в шумную компанию.

— Мы тут решили, — говорит Декс, обращаясь уже ко мне, — что надо бы познакомиться поближе. Все практиканты вместе. А то ходим по коридорам, сталкиваемся, а имён не знаем.
— Ага, — поддакивает одна из девушек. — А то неудобно как-то.
— Мы собираемся в эти выходные намутить что-то. Рвануть все вместе за город, на природу. Шашлыки, музыка, всё такое.

Я смотрю на него. Потом на Лору. Та пожимает плечами, в её глазах неуверенность. Я понимаю, что она ответит то же, что и я.

— Я не знаю… — говорю я осторожно. — Нас десять, получается?
— Не, хотим ещё преподов подтянуть, — сказал он и кивнул в сторону столика, за которым собрались буквально все наши руководители и ещё пара врачей.

Я смотрю на Алексис, она заговорщически мне подмигивает, подходит к Лоре и подталкивает её в плечо, мол «соглашайтесь».

Декстер не дожидается моего ответа. Он уже поднимается, оглядывая нашу разношёрстную компанию, и кивает в сторону столика, где собрались руководители.
— Пошли, — бросает он с той же лёгкостью, будто зовёт нас на прогулку. — Как раз их тоже позовём.

И вся толпа послушно поднимается за ним. Я даже не замечаю, как встаю следом. Ноги сами несут меня за ними — то ли из любопытства, то ли из-за ощутимого авторитета Декстера, то ли просто потому, что остаться одной за пустым столом сейчас страшнее всего.

Лора рядом, её кто-то подхватывает под руку. Алексис уже впереди, с самым невозмутимым видом, будто каждый день ходит на переговоры с начальством. Я плетусь где-то посередине.

Мы подходим к их столу. Врачи ведут себя как люди, которые здесь главные. Кто-то смеётся, кто-то жестикулирует, обсуждая что-то своё. У них свой мир. Свой уровень. Свои шутки.

Итан тоже среди них. Рука – на спинке скамейки, нога закинута на ногу — его привычная поза, которую я уже выучила. Расслабленный, уверенный, в своей стихии.

Но как только наша толпа окружает их стол, их улыбки слабеют. Я замечаю это. Гарсиа настороженно сканирует нас — всех сразу, но я вижу, как его глаза задерживаются на Декстере чуть дольше, чем на остальных.

Другие врачи тоже напрягаются. Смех стихает, разговоры обрываются. Бородатый врач переводит взгляд с нас, будто спрашивая: «Это что за делегация?»

— Всем добрый день. У нас тут прошло категорически важное совещание, и вот что мы решили… — начинает Декс, без разрешения усаживаясь на край скамейки возле одного из врачей. — Раз мы теперь часть команды и часть корабля — хотим устроить корпоратив. Выехать на природу, выпить, познакомиться, пожарить шашлыки… Что думаете об этом?

Я замечаю, как Итан бросает на нас с Лорой и Алексис быстрый взгляд, будто убедиться, что мы тоже в этом участвуем.

— Ну ты балбес, лишь бы потусить! — с улыбкой говорит бородач. Видимо, руководитель Декстера. — А так идея огонь. Хорошо придумали.
— И что, вы ждёте нашего благословения? — усмехается ещё один.
— Вообще-то, хотим вас тоже пригласить, — говорит кто-то из практикантов.
— Да, нам же с вами работать ещё долго, — добавляет Алексис, глядя на Итана.

— Будете типа наши предки. Воспитывать, следить, чтоб не напились… — добавляет Декстер, и по компании практикантов прокатываются смешки.

— Я за! За всё, что угодно, — моментально отвечает бородач.
Вслед за ним подтягиваются и другие, менее уверенные, но согласные голоса. Итан молчит. Достаёт телефон, будто его это не касается.

— Ты же идёшь? — спрашивает у него кто-то из коллег.
— Не, я пас, — хмурится он, и я вижу на экране его телефона календарь на этот месяц. — Я на этих выходных буду высыпаться после дежурств. На моём корпоративе будет только кровать, подушка и таблетки от головы.
Врачи понимающе смеются, кто-то из практикантов тоже хихикает. На лице Декстера растягивается какая-то издевательская улыбка.

— Отстой, — говорит он достаточно громко, чтобы все услышали и снова обратили на него внимание. — Так вот как выглядят тусовки 25+?

Тишина. Короткая, но очень выразительная. Кто-то из врачей сдавленно кашляет, пытаясь скрыть смешок. Бородач ухмыляется в кулак. А Итан… его улыбка остаётся на месте, но я вижу, как чуть заметно дёргается его бровь. Раздражённо, сдержанно. Но он продолжает улыбаться.

— Я посмотрю на тебя, когда ты отработаешь тут хотя бы год, — говорит он ровно, почти дружелюбно. — Если, конечно, тебя завтра не попрут отсюда.
— Эй! — бородач поднимает руку, всё ещё улыбаясь. — Угрожай своим практикантам! А моего не трогай.

Итан переводит взгляд на него, но в его глазах всё ещё горит тот холодный огонь.
— Я про то, что они все тут только второй день. Откуда такая уверенность, что все останутся тем же составом до конца? — он снова смотрит на Декстера. — Ты хоть палатки ставить умеешь? Или это за тебя тоже наш пенсионный фонд делать будет?

Палатки?… Мы поедем с ночёвкой?

Декс не смущается. Он выдерживает взгляд Итана с той же лёгкостью, с какой только что ворвался в их компанию.
— Моё имя – Декстер — буквально означает «умелый», — он усмехается и переводит взгляд на Алексис, подмигнув ей. — Я всякое могу.
Алексис фыркает. Лора рядом со мной замирает, будто боится дышать.

— У моего брата как раз есть микроавтобус, — встревает в разговор бородач, почесывая затылок. — Могу его одолжить.
— О, это было бы идеально! Есть же отличное место, — подхватывает весёлый врач, тот самый, что сидел рядом с бородачом. — Турбаза за городом. Итан, помнишь твой первый корпоратив, когда ты только устроился? Мы как раз туда ездили.

Итан наконец прячет телефон в карман, без особого интереса смотрит на коллегу.
— Не помню.
— Ещё бы! — бородач хлопает ладонью по столу. — Ты же тогда был в слюни!

Несколько врачей смеются. Я замечаю, как на лице Итана появляется лёгкая тень смущения, которую он тут же прячет за привычной улыбкой. Ему явно не нравится, что такие подробности его биографии всплывают при практикантах.

— А, теперь вспомнил, — кивает он, поправляя халат. — Возле озера. Там ещё склон с видом на горы.
— Да-да, точно!
— Ну, место хорошее, — нехотя признаёт Гарсиа.

Декс переводит взгляд с Итана на остальных врачей, явно довольный, что разговор пошёл в нужное русло.
— Значит, решено? — уточняет он. — Микроавтобус, турбаза, шашлыки. Вы все в деле?

Врачи переглядываются, перекидываются короткими фразами, согласно кивают. Только Итан молчит, переводит взгляд на нас — на меня, Лору, Алексис. Ищет в наших глазах подтверждение того, что мы тоже в деле. Мы почти одновременно ему киваем.
— Сорян, — говорит он и пожимает плечами так, что его услышали только мы.

Все вокруг уже начинают обсуждать детали поездки, добавлять друг друга в общий чат, но почему-то мне не весело. И Алексис. И Лоре. Итан не поедет, а значит, мы будем как три вороны в дружной стае лебедей.

— А подождите… — говорю я спокойно, но Декстер слышит. И остальные тоже. — Я вспомнила, что у меня в эту субботу дело важное. Не категорически срочное, но если не сделать, могут быть проблемы…
— Какое дело? — спрашивает кто-то из практикантов.
— Блин, у меня тоже! — вдруг подхватывает Лора, и я сдерживаю желание выпучить глаза от удивления. — Зачёт же на следующей неделе. Я тоже тогда не могу, извините. Надо готовиться.
— Блин, зачёт! — воскликнула Алексис, и я опешила ещё больше. — Лора, спасибо! Как такое можно было забыть… Давайте перенесём на следующую неделю?

Все замирают. Итан снова открывает календарь, и я вижу на его лице еле заметную торжествующую улыбку. Всё решается в его пользу, но без его участия.

— Ах ты чёрт! — говорит бородач и бросает в Итана медицинскую перчатку. Видимо, это у них профессиональное. — Как ты это опять сделал?
Итан не сдерживается, срывается на короткий смех в кулак и довольно смотрит на бородача.
— Ты что, не знаешь правило трёх мушкетёров? «Один за всех и все за одного».

В толпе снова начинается обсуждение. Кто-то из практикантов разочарованно вздыхает, кто-то, наоборот, радуется отсрочке.

Снова шум, снова проверка телефонов. И, как итог, корпоратив назначают на середину августа. Через месяц. Чтобы были все.

Ночь я не спала. Вернувшись домой после смены, я рухнула за стол, раскрыла учебник по фармакологии и просидела над ним до двух ночи. Потом до четырёх — над конспектами по неотложной помощи. Потом до шести — над протоколами.

Глаза слипались, кофе остывал и снова грелся, страницы расплывались перед глазами, но я заставляла себя читать. Через силу. Через «не могу». Потому что через две недели — экзамен. Потому что в этот раз Итан может ошибки не простить. Потому что вчера я снова вляпалась в историю, которая могла стоить Алану рассудка.

Фотография. Я всё ещё чувствовала на пальцах текстуру старого снимка, который порвала на мелкие кусочки. Всё ещё видела лицо Алана — того, настоящего, — когда он смотрел на неё. Тот ужас в глазах. Ту пустоту, в которую он проваливался, пока Адриан не вышел наружу.

Я сделала это сама. Хотела помочь — и сделала только хуже. Вспоминала, как Алан обнимал меня на холодном полу. Как его руки тряслось от судорог. А потом — как те же руки вдруг стали спокойными, крепкими, жёсткими. Как они схватили меня сначала за запястья, потом – за волосы. От воспоминаний я невольно коснулась подбородка, всё ещё чувствуя на нём его пальцы.

Я даже не думала о том, чтобы кому-то это рассказывать. Это был очередной мой провал. Очередная история, которая может завершиться плохим концом, если кто-то её прочтёт.

Когда я наконец закончила с учебниками, мама уже ушла на работу, на кухне меня ждал остывший завтрак. Я улыбнулась, сунула в рот бутерброд и поплелась в душ.

В больницу я пришла за пять минут до начала смены. В сестринской уже вовсю кипела жизнь. Лора сидела за столом, поправляя очки и задумчиво грызя ручку. Алексис развалилась на стуле, закинув ногу на ногу, и лениво листала что-то в телефоне.

— О, явилась, — протянула Алексис, глянув на меня. — Выглядишь так, будто всю ночь мешки таскала.
— Почти, — буркнула я, скидывая сумку на свободный стул. — Училась.
— Я видела тебя в сети до полуночи. Ты что, в двенадцать училась? — удивилась Лора.
— В двенадцать, в час, в два, в три, в четыре… — я зевнула, даже не пытаясь прикрыть рот.
— Может, кофе сварить? — предложила Лора. — У меня есть нормальный, не из автомата.
— Лора, я тебя люблю... — простонала я, падая на стул.

Пока она возилась с кофе, Алексис вернулась к теме, которая, судя по всему, занимала её всё утро.
— Так что там с корпоративом? Писать Декстеру, чтобы добавлял вас в чат?
— Да, — кивнула Лора. — Я посмотрела. Место правда красивое. Озеро, лес…
— Главное, чтобы Итана уговорили, — добавила Алексис. — А то без него скучно будет.
— С ним страшно… — поправила Лора.
— Чего это? — усмехнулась Алексис, оторвавшись от телефона.
— Да он жуткий! Мне одной так кажется?

И в этот момент у всех трёх одновременно завибрировали телефоны. Я глянула на экран. Уведомление от мессенджера: «Итан добавил вас в группу "Три мои проблемы"».

— Что за… — выдохнула Алексис, уставившись в телефон.
— Вот! — завопила Лора. — Сказала же, жуткий!

Я открыла чат, но Алексис уже зачитывала его сообщения вслух:
— Дамы, сегодня семнадцатое июля. Всемирный день эмодзи. В честь этого знаменательного события до конца смены общаемся только в этом чате и только эмодзи. Только! Эмодзи! За нарушение – плюс полчаса к смене.

Я моргнула. Потом ещё раз. Чат никуда не исчез.
— Он ненормальный, — Алексис заржала и отправила в чат смайлик клоуна и аплодисменты. Итан поставил лайк.

Лора нервно схватила телефон, что-то там нажала, и в чате высветилось сообщение: «Лора покинула чат».
— Нет! — закричала она в испуге. — Я вышла! Я случайно!
Через секунду у всех снова раздался звук уведомления. Итан добавил Лору обратно и написал: «Лора + час к смене».
— Не-ет! — завопила она ещё громче, и мы с Алексис от души рассмеялись.

Я смотрела в телефон и чувствовала, как внутри закипает азарт. Я быстро набрала:

Эдит: 👑➕3️⃣0️⃣🕐

Лора нахмурилась, Алексис снова засмеялась:
— Эдит, я тебя обожаю. Она ему напоминает, что он тоже текстом написал. Плюс тридцать минут к твоей смене, начальничек!

Все уставились в экраны в ожидании. Секунда, две, три… Под названием чата долго висит фраза «Итан выбирает стикер». А потом приходит это:

Итан: 🖕

Воздух в сестринской стал вакуумным.
— Это… это фак? — прошептала Лора. — Он нам прислал фак?
Алексис смотрела на экран с таким выражением, будто только что выиграла в лотерею.
— Он прислал фак, — подтвердила она. — Наш руководитель прислал нам в общий чат средний палец.

И через секунду, без промедления, пришло новое сообщение:

Итан: ❤️

Лора выдохнула так, будто всё это время не дышала.
— Я так понимаю, это типа «я любя».
Я смотрела на эти два сообщения — фак и сердечко, висящие рядом, и не знала, смеяться мне или плакать от абсурдности происходящего.
А потом пришло ещё одно.

Итан: 🐿️🍬

Я замерла.
— Что это? — Лора нахмурилась, вглядываясь в экран. — Белка и… конфета?
— Похоже, это для Эдит, — улыбнулась Алексис, вспомнив, каким прозвищем Итан называл меня в понедельник.
Лора переводила взгляд с меня, смеющейся в кулак, на телефон и обратно, явно ничего не понимая.

— Знаете, — сказала Алексис на выдохе, убирая телефон в карман. — А день эмодзи — это, кажется, не самый худший способ провести смену.
И я согласно кивнула.

Утро прошло как в тумане. Алфи сидел на кровати и осторожно, боязливо смотрел на свою правую руку, которую нам с ним удалось оживить в прошлый раз. Он всё ещё не до конца верил в то, что она принадлежит ему, но уже шевелил пальцами и иногда поднимал её и тут же пугался, словно она подпрыгнула сама.

Коннор лежал с завязанными глазами и тихо напевал что-то себе под нос. Фонарик, который Итан всё же принёс ему на днях, стал для Коннора успокоительным. Он целыми днями держал его в руках, включал и выключал, иногда направляя свет на свою повязку на глазах. После той истории с Аланом Коннор больше не выходил из палаты. Совсем. Обеды ему приносили санитары, в туалет водили тоже они. Теперь он просто существовал и ждал, когда Итан оформит бумаги, чтобы его перевели в изолятор в наказание за две драки с Аланом.

К Аните меня не пускали. Доступ в её изолятор был только у Итана и у доктора Сильвер. Они каждый день проводили с ней индивидуальные сеансы. И, насколько я знаю, дозы её препаратов увеличили в несколько раз.

Остался только один. Я стояла в коридоре перед его палатой и не могла заставить себя постучать. Душа выпрыгивала из груди. Ладони вспотели. Вчерашнее стояло перед глазами — его крик, его трясущиеся руки, вырывающие волосы на голове. По-хорошему, я должна была в ту же секунду рассказать обо всём Итану. Потому что это был срыв. Потому что после этого эпизода произойдёт сильнейший откат. Но я поступила как эгоистка. Я испугалась.

Я не знала, кого увижу за этой дверью. Алана — испуганного, растерянного? Или Адриана — холодного, злого, готового идти по головам ради лишней минуты к своему часу?

Я глубоко вдохнула. Выдохнула. Подняла руку. Постучала. Тишина.
Постучала ещё раз громче. Ни звука.

Я толкнула дверь. Она открылась легко, без скрипа. Палата была пуста. Кровать аккуратно заправлена. На тумбочке — стакан с водой и блокнот, тот самый, где Адриан оставлял записки. Шахматная доска на подоконнике замерла в середине партии.

Любопытство быстро берёт верх, я снова открываю блокнот с записками Адриана.

«Ты опять сожрал моё яблоко. Я не для тебя их оставляю!! Я хочу сам. Оставь мне в следующий раз».

Я вдруг вспоминаю наш с Адрианом разговор в столовой, когда он притворялся Аланом. Он сказал, что они не обсуждают такие мелочи, но Адриан считает, что вся жизнь – короткие моменты из вкусов, запахов, осязаний. И, судя по всему, испытывать это через Алана – не такое уж большое удовольствие, как пробовать что-то самому. Алан даже не знает, сколько ложек сахара класть в чай для Адриана. Даже не задумывается, что одно несчастное яблоко, оставленное старшему брату, сделало бы его счастливее.

«Ты думаешь, я монстр. А я думаю, что монстр — это ты. Потому что это ты меня создал. Чтобы я делал грязную работу. Чтобы я защищал. А теперь хочешь, чтобы я исчез? Это твоя благодарность?»

«Перестань петь в душе. Это отвратительно, ты фальшивишь».

Я замечаю некоторые записки про Аниту и вчитываюсь ещё внимательнее:

«Она спрашивала, почему я хромаю. Я сказал, что это ты меня таким сделал. Теперь она придёт и изобьёт тебя, ахахаха, будешь знать».

«Почему ты засмущался, когда Анита подошла? Ты как будто боишься с ней разговаривать. Успокойся, я не ревную. Развлекись с ней, если хочешь. В прошлый раз ей со мной понравилось».

Я почувствовала, как в горле встал ком и представила, каково это — однажды узнать, что пока ты спал, твоё тело… использовали. Что кто-то другой решал, кому улыбаться, кого обнимать, с кем делить постель. Что ты — просто носитель, просто контейнер, просто оболочка.

Я сжала блокнот. Надо рассказать Итану. Прямо сейчас. Несмотря на день эмодзи, несмотря на его дурацкие правила, несмотря ни на что. Это слишком серьёзно.

Я уже развернулась к двери, чтобы бежать в его кабинет, но краем глаза уловила движение за окном. На курилке, на той самой лавочке, кто-то был. Я подошла ближе, вглядываясь сквозь пыльное стекло.

Алан. Он сидел один, ссутулившись, и курил. Обычную сигарету, не электронку. Дым поднимался вверх и таял в утреннем воздухе.

Я нахмурилась. Зачем? Я же подарила Адриану электронную сигарету специально, чтобы Алану не приходилось курить, когда он не хочет. Так почему он курит? Электронка сломалась? Или закончилась жидкость?

Я вглядывалась в его фигуру, пытаясь понять, кто сейчас там сидит. Алан или Адриан? Он сидел неподвижно, глядя куда-то в сторону. Рука с сигаретой безвольно свисала с колена.  Я вспомнила, как он морщился от сигарет раньше. Как терпел, потому что «они так договорились». А сейчас…

Но это вряд ли был Адриан. Он курил слишком медленно и спокойно для человека, у которого всего час на жизнь.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разрастается тревога. Он один. На улице. Курит. И выглядит так, будто его вообще нет — только тело, сидящее на лавочке. Мне нужно спуститься. Нужно поговорить с ним.

Я положила блокнот на место, глубоко вздохнула и вышла из палаты. Ноги несли меня к выходу на улицу быстрее, чем я успевала думать.

Я вышла, и утренний воздух ударил в лицо влажной свежестью. Алан сидел в той же кепке, в той же растянутой футболке, что и в самую первую нашу встречу на этой курилке. Сигарета дымилась в опущенной руке, пепел осыпался на землю.

Я подошла ближе. Остановилась в паре шагов, не решаясь нарушить тишину.
— Алан? — позвала тихо.
Он не шевельнулся. Даже голову не повернул. Просто сидел и смотрел куда-то в сторону, на чахлые кусты у забора.

Я сделала ещё шаг. Села рядом на самый край лавочки, стараясь сохранить дистанцию на случай, если это всё-таки Адриан. Если ему вдруг придёт в голову вытянуть руку, схватить меня за что-то.

— Прости меня, — вырвалось раньше, чем я успела подумать. Голос прозвучал хрипло, виновато. — Я хотела как лучше, а получилось… Получилось как всегда. Прости.

Он молчал.

Я смотрела на него. Профиль спокойный. Слишком спокойный. Ни напряжения, ни злости, ни той привычной испуганной настороженности, с которой Алан обычно смотрит на мир. Губы расслаблены, дыхание ровное. Он даже не морщился от дыма, хотя раньше всегда закашливался.

— Ты как? — спросила я осторожно. — После вчерашнего… ты в порядке?
Тишина. Он медленно поднёс сигарету к губам, затянулся, выпустил дым. Движения плавные, почти ленивые.

Я смотрела на него и не понимала. Это не Алан. Алан бы уже начал извиняться сам, или оправдываться, или расстроился от того, что я его боюсь. Это и не Адриан — тот никогда не бывает таким… умиротворённым. Адриан всегда напряжён, как сжатая пружина, даже когда улыбается.

— Алан? — позвала я снова, вкладывая в голос всю осторожность, на которую была способна. — Ты слышишь меня?
Он повернул голову. И посмотрел на меня.

И такая зыбучая пустота была в этом взгляде… Бесконечная тихая гладь, как спокойное море ранним-ранним утром, когда ещё не проснулся ветер, и вода сливается с небом в одной линии горизонта. Как небо без единого облачка, без единой звезды, без намёка на рассвет или закат. Как пустыня без ветра — бесконечная, неподвижная, первозданная. Как вымытый до блеска кафель без единой пылинки, без единой царапины, без следа чьего-то присутствия.

Он смотрел на меня так, словно кто-то вырезал мозг из его головы. Словно не было в ней ни единой мысли, ни единого воспоминания, ни единого голоса. Словно он только что родился и впервые видел и меня, и эту лавочку, и свои руки, и сигарету в пальцах. Словно впервые в жизни чувствовал, как холодный ветер касается кожи, как дым щиплет глаза, как дерево лавочки продавливается под тяжестью тела.

— Я слышу, — сказал он без чувств, без интонации.

Его волосы, такие красивые, медные с редкими тёмными локонами, развевались на ветру, щекотали спокойный лоб, не изуродованный ни одной морщинкой, ни одним напряжённым мускулом. Он был спокоен. Счастлив. Ни жив, ни мёртв — где-то посередине, в том невозможном пространстве, где заканчивается боль и начинается принятие.

— Ты… — начала я и осеклась. Не знала, что спрашивать. Не знала, как спросить.
Он отвернулся. Снова затянулся. Выдохнул дым в сторону, и ветер подхватил его, разорвал в клочья, унёс.
— Ты чего куришь? — вырвалось у меня. — Я же Адриану электронку подарила. Чтобы ты не мучился.

Он чуть заметно усмехнулся. Уголками губ. Без злости. Без иронии.
— Он не просил, — сказал Алан тихо, глядя куда-то в пустоту. — Я сам пришёл.
Я замерла. Не поняла.
— Зачем?
Он помолчал. Затянулся. Выдохнул дым медленно, будто смакуя каждое мгновение.

— Когда-то мы договорились, — начал он всё тем же ровным, почти безжизненным голосом. — Я буду курить, а он будет искать полезные вещи. И это место, — он кивнул на курилку, на лавочку, на деревянное хранилище рядом, — это единственное место во всей больнице, где мы не враждуем.

Он перевёл взгляд на меня. В глазах по-прежнему не было ни боли, ни злости. Только бесконечная, пугающая тишина.

— Здесь мы просто… есть. Просто договорились быть. Оба. Он не пытается вырваться вперёд, я не пытаюсь его затолкать обратно. Мы просто сидим и курим. Иногда он, иногда я.
Я сглотнула. В горле пересохло.
— Хочешь сказать, сейчас… Адриана нет?
Алан посмотрел на сигарету в своей руке и покачал головой.
— Есть. Мы оба здесь. Одновременно.

Тишина повисла между нами. Густая, тягучая, как мёд. Как время, которое вдруг решило остановиться и посмотреть на этих двоих — на девушку, замершую на краю лавочки, и на парня, впервые за много лет чувствующего себя целым. Я боялась дышать, боялась шевельнуться, боялась, что любое моё движение разрушит это хрупкое равновесие.

— В голове тишина, — сказал он и чуть заметно улыбнулся, прикрыв глаза. — Ты даже не представляешь, Эдит, как это… прекрасно.

Я смотрела на него и чувствовала, как к глазам подступают слёзы. Не от горя — от какого-то невероятного, невозможного облегчения. На небе – тучи, трава мирно колышется от ветра. Где-то вдалеке проезжают машины – все торопятся на работу, к семьям, по делам. А человек, который четверть своей жизни делил тело с призраком покойного брата, сидит на лавочке и курит сигарету. Потому, что он сам так решил. Потому, что он – цельная и свободная личность.

— Я знаю, — сказал он тихо. — Это ненадолго. Может, на час. Может, на день. Но сейчас…
Он посмотрел на свои руки. Сжал их в кулаки. Разжал. Посмотрел, как двигаются пальцы — его пальцы, только его.
— Сейчас я здесь. Весь.

Мы сидели молча. Ветер трепал волосы, доносил запах больничной кухни, где-то кричали санитары. Обычное утро обычной больницы. Но для нас двоих это утро было совсем не обычным.

Алан курил, и дым уносило ветром. А я сидела рядом и думала, что, может быть, именно для таких моментов я сюда и пришла. Не для отчётов. Не для экзаменов. Не для того, чтобы научиться ставить уколы. А для того, чтобы увидеть, как человек становится целым. Хоть на минуту. Хоть на одну сигарету.

Осторожно, почти незаметно, я подвинулась ближе. Теперь между нами не было расстояния, только тёплый воздух и запах сигаретного дыма.

— Алан, — сказала я тихо. — Я ещё раз хочу извиниться. За вчера. Я не должна была врываться в твою память вот так, без подготовки. Это было глупо и не профессионально. Прости.
Он повернул голову. Посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Не тем пустым, каким смотрел минуту назад, а другим — живым, внимательным.
Я замерла под этим взглядом.

— Я не в обиде, — сказал он наконец. Голос всё такой же ровный. — Ты хотела как лучше. Я знаю.
— Но ты так кричал... Я думала, тебя разорвёт на части.
Алан усмехнулся. Коротко, почти беззвучно.
— Так и было. Почти.

Он замолчал, глядя куда-то вперёд.
— Знаешь, когда я увидел это фото… На секунду я вспомнил. Не то, что было потом. Не боль. Не потерю. А его. Адриана. Того, кто учил меня плавать и дразнил за то, что я боюсь темноты.
Он повертел сигарету в пальцах.
— И в этот момент я снова понял: он — отдельный человек. Он не часть меня. Он просто… застрял. Раньше я пытался его задавить. Запереть. Уничтожить. Думал, если я буду сильнее, если буду держать его в узде, он исчезнет. Но от этого он только злился. И чем сильнее я пытался его усмирить, тем злее он выходил.

Он замолчал. Затянулся. Выдохнул.
— А сегодня… Я сел здесь и понял, что не хочу его прогонять. Хочу, чтобы он был. Вместе как-то... спокойнее.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, огромное, невыразимое.
— Знаешь, — сказала я осторожно, — чтобы вам обоим было легче жить, нужно научиться договариваться. Не воевать, а именно договариваться. Как здесь, на этой лавочке. Тогда таких моментов, как сейчас, будет больше.

Я слушала его и чувствовала, как по спине бежит холодок. Не от страха — от той странной правоты, которая звучит в его словах. Алан сидит сейчас не как пациент, которого я должна вести по протоколу. Он сидит как человек, который только что коснулся той самой истины, которую здоровые люди ищут годами, тратя миллионы на психотерапевтов.

Я смотрю на него и вижу нас. Всех нас. Сколько раз я сама сидела на кухне после смены, чувствуя, как внутри что-то ноет? Та самая глухая, тупая боль, когда ты запрещаешь себе плакать, потому что «надо держаться». Когда ты заставляешь себя идти на нелюбимую работу, потому что «так надо». Когда ты запираешь на ключ ту девчонку, которой хочется просто лечь в траву и смотреть на облака, вместо того чтобы заполнять истории болезни.

Алан посмотрел на меня долгим взглядом. В уголках его губ дрогнула улыбка.

— Ты так говоришь, будто знаешь, каково это — делить себя с кем-то.
Ветер дунул сильнее, бросил мне в лицо прядь волос. Я убрала её за ухо и улыбнулась.
— Мне кажется, все люди каждый день делят себя. Сами с собой.
Алан чуть наклонил голову, вслушиваясь.

— У каждого внутри есть голоса. Сомнения. Страхи. Опыт, который говорит: «не лезь, обожжёшься». И надежда, которая шепчет: «а вдруг получится?» Мы постоянно спорим сами с собой. Уговариваем. Убеждаем. Иногда ненавидим. Иногда прощаем.
Я замолчала, глядя куда-то вперёд, на серое небо.
— Просто у большинства людей эти голоса не имеют имени. А у тебя — имеют. И это, наверное, делает войну громче.

Алан смотрел на меня. Долго. Очень долго. Я чувствовала его взгляд кожей, но не поворачивалась.
— У тебя есть такие голоса?
— Есть, — сказала я и улыбнулась. — Я с детства хотела быть врачом. Всегда знала, что мне нужно туда. А в институте… в какой-то момент подумала: а может, зря? Может, не моё? Все вокруг такие уверенные, такие правильные. А я вечно сомневаюсь, боюсь, переживаю из-за каждой мелочи. У меня внутри есть голос, который говорит: «ты недостаточно хороша». Каждое утро. Каждый раз, когда я беру журнал, каждый раз, когда захожу в палату. Он шепчет, что я самозванка, что меня раскусят, что я здесь случайно.
Алан молчал. Внимательно слушал.

— И есть другой голос, — продолжала я. — Тот, который говорит: «но ты же хочешь помогать. Ты же видишь, когда кому-то больно. Ты же чувствуешь». И они спорят. Каждый день. Каждый чёртов день.
Я подняла глаза на него.
— Так что да. Я знаю, каково это — делить себя. Просто мои голоса не выходят наружу. Они не могут ударить, не могут взять контроль, не могут заговорить чужим голосом. Но они есть. И иногда мне кажется, что я схожу с ума от их споров.

Мы все делаем это. Мы растим в себе тюремщика. Мы думаем, что взрослость — это умение держать внутреннего невзрослеющего ребёнка (такого, как Адриана) в узде. Запретить ему бояться темноты. Запретить ему просить о помощи. Запретить ему хотеть того, что кажется нам глупым, опасным или несвоевременным.

И чем выше мы строим стены, тем сильнее он бьется оттуда. Алан прав: Адриан злится. Я-то знаю, что это на самом деле. Когда «второй» всё-таки вырывается. Не потому, что он плохой, а потому, что его морили голодом, не слышали, душили годами. И тогда он выходит не робким ребенком, который просил тепла, а ураганом. Циклоном. Срывом, который сметает всё: карьеру, отношения, рассудок.

Алан хочет перестать воевать. Он не говорит «я убил в себе слабость», он говорит «я хочу, чтобы он был». Вот бы каждый из нас перестал бояться, что если мы позволим той, внутренней, «неудобной» себе выйти на свет, мы перестанем быть сильными. Наоборот. Когда перестаешь давить — исчезает это мерзкое, выматывающее сопротивление.

— Ты очень смелая, — сказал он наконец. — Ты боишься, но всё равно идёшь. Каждый день. К нам. К таким, как я.
Я улыбнулась.
— Это моя работа.
— Нет, — покачал головой Алан. — Работа — это уколы ставить и отчёты писать. А то, что ты делаешь, это больше.

Я не нашла, что ответить. Просто сидела и смотрела на него, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и большое. Мы сидели на лавочке, и время текло мимо. Алан смотрел на небо, я смотрела на него. И впервые за долгое время мне не хотелось никуда бежать, ничего исправлять, ничего бояться.

Потом я посмотрела на часы и вздохнула.
— Мне пора. Обход, отчёты… Александра, наверное, уже обыскалась.
Алан кивнул. Не спрашивал, когда я приду снова. Не просил остаться. Просто кивнул, принимая.
— Я буду здесь, — сказал он. — Вечером. Если захочешь поговорить.

Я улыбнулась. Встала, отряхнула халат и пошла к больнице. На полпути обернулась. Алан сидел всё так же неподвижно, смотрел на небо, и дым от новой сигареты таял в воздухе.

Коридор встретил меня привычной суетой — санитары с каталками, медсёстры с журналами, где-то кричал пациент. Я шла к сестринской, прокручивая в голове разговор с Аланом, и чувствовала, как внутри разливается странное тепло.

— Эдит! — окликнула меня Лора, когда я зашла в сестринскую. — Ты где была? Ты что, не читала чат «Трёх проблем»? У Итана там… ну, ты знаешь.
Она многозначительно покрутила пальцем у виска.

Я засмеялась и закатила глаза, доставая телефон. В чате творилось что-то безумное.

Итан: 👑➡️🧑‍⚕️🧑‍⚕️🧑‍⚕️

Итан:
1️⃣🧹🚽💉

2️⃣🩺🛏🆘

3️⃣💻📝🧪

Алексис: 🙋2️⃣

Лора: 🙋3️⃣

Итан: 🐿❓

Итан: 🐿🐿❓❓❓

Итан: 🐿👈🔪🔪🔪☠

Я тяжело вздыхаю, поняв, что снова вляпалась и к моим задачам добавилась ещё уборка в процедурном кабинете.

Я быстро пишу в чат:

Эдит: 🏃💨

Очень скоро от Итана приходит ответ:

Итан: ⏳😠

Эдит: 🙏🙏😭

Алексис: 😏🍿

Итан: 👀😑

Я убрала телефон в карман и поплелась к кабинету Итана. Лора проводила меня сочувственным взглядом, Алексис, кажется, даже не заметила моего ухода — она с упоением строчила что-то в телефоне, явно наслаждаясь хаосом.

Коридор казался бесконечным. Каждый шаг отдавался в висках глухим стуком. В голове крутились обрывки разговора с Аланом, его улыбка, его слова: «Мы оба здесь. Одновременно». И тут же — записки в блокноте. «В прошлый раз ей понравилось».

Я постучала и, не дожидаясь ответа, зашла в кабинет.

Он сидел за столом, лениво крутил в пальцах ручку и смотрел в телефон. Увидев меня, поднял бровь, но ничего не сказал. Только указал рукой на раковину у выхода. Я всё поняла, громко демонстративно вздохнула, и тогда его улыбка стала чуть шире. Я пошла мыть руки и услышала за своей спиной короткий смешок.

Раньше я всерьёз думала, что это какое-то очень важное правило или проверка. Но со временем поняла — в этом нет абсолютно никакого сакрального смысла. Он заставляет делать это просто потому, что может. Просто потому, что он дурак, которому нравится ощущение власти даже в таких мелочах. Ему доставляет особое удовольствие ощущение того, что он по своей прихоти может заставить меня сделать буквально любую глупость.

Я закончила с мытьём и села на стул напротив. Открыла рот — и закрыла. Потому что вспомнила: сегодня день эмодзи. Каждое слово — полчаса к смене. А я и так сегодня спала буквально час.

Итан смотрел на меня с лёгким любопытством. Ждал. Я огляделась. На столе лежал чистый лист бумаги. Я протянула руку, взяла его, потом выхватила у Итана ручку. Он даже не сопротивлялся — только усмехнулся, наблюдая за моими действиями.

Я начала рисовать. Слева — человечек с длинными волосами. Анита. Справа — человечек покрупнее, с торчащими волосами и костылём. Адриан. Между ними я нарисовала стрелочку, а потом — жест, который объяснял всё без слов. Смайлик руки, показывающей «ОК», и указательный палец, направленный на «ОК». Как ещё изобразить то, что Адриан спит с Анитой, я не знала.

Итан подпёр щеку ладонью, с умилением наблюдая за моими стараниями. Он не торопил, не подкалывал, просто смотрел, как я вывожу линии, как воспитатель наблюдает за детьми в садике.

Закончив рисунок, я положила листок перед ним и замерла в ожидании.
Итан взял лист. Посмотрел. Нахмурился. Потом его глаза расширились. Он поднял на меня взгляд, потом снова уставился на рисунок. Потом — снова на меня.
Я кивнула, мол, да, правильно понимаешь.

Он замер на секунду. А потом медленно, очень медленно, будто проверяя, не ослышался ли он в своей голове, поднял руку. Сжал пальцы в кулак. И второй рукой — накрыл его сверху. Два раза. Отчётливо, почти механически, изобразив то самое движение. Кулак — ладонь. Снова кулак — ладонь.

Я смотрела на этот жест и чувствовала, как щёки заливаются краской. Но отступать было некуда. Я кивнула ещё раз. Твёрже.

Итан уставился на меня. Его руки замерли в воздухе, потом он медленно опустил их на стол и откинулся на спинку кресла.
— Охренеть… — выдохнул он, нарушив своё же правило дня. — Ты это серьёзно?
Я закивала, активно жестикулируя: да, да, именно это!

Он пальцами потёр переносицу и глаза, потом снова взял в руку рисунок и посмотрел на него, будто за это время тот мог измениться. А потом – снова на меня.

— Прямо сейчас?
Я чуть нахмурилась. Вопрос странный, но я ответила – неопределённо пожала плечами. Когда они это делали – я не знаю, таких подробностей в блокноте не было.

Итан выдохнул, провёл ладонью по лицу, потом вдруг подался вперёд, придвигаясь ближе к столу. На его губах появилась растерянная, почти смущённая улыбка — я никогда не видела у него такого выражения. Он ткнул пальцем в рисунок.

— Так, подожди, давай ещё раз… — он покачал головой. — Это… — он постучал по силуэту девушки, ожидая, что я продолжу. — Скажи вслух, я не продлю тебе смену.
— Анита, — сказала я.

Итан нахмурился. В его глазах мелькнуло что-то среднее между недоумением и паникой. Кажется, он окончательно запутался. Он перевёл взгляд на второго человечка, с торчащими волосами.

— А это тогда… — снова постучал пальцем.
— Это Адриан, — ответила я, начиная раздражаться. Он что, забыл, как их зовут?
— Адриан… — повторил Итан, не дав мне договорить последние буквы. – Так это был костыль…

И вдруг его лицо изменилось. Сначала в глазах мелькнуло понимание, потом такое дичайшее облегчение, что он буквально выдохнул всем телом. Он закрыл лицо рукой и откинулся на спинку кресла, прямо-таки рухнул в него.

Я смотрела на него и ничего не понимала. Что происходит? Почему он так реагирует?

— Боже, Эдит, — выдохнул он и вдруг засмеялся. Нервно, сбивчиво. — Я подумал… Я вообще не про то подумал.
Он закрыл лицо обеими руками и смеялся в ладони. Я сидела напротив, чувствуя себя полной дурой, и пыталась понять, что, чёрт возьми, происходит.

Когда он убрал руки, я увидела на его лице еле сдерживаемую улыбку и покрасневшие то ли от смущения, то ли от стыда щёки. Не раздумывая ни секунды, он достал из ящика стола две конфеты и положил на стол передо мной.

— Это тебе за креативность. Но лучше никогда так больше не делай, — он ещё раз глубоко выдохнул и прокашлялся, убирая из голоса остатки смеха. — Ладно… Я понял. Адриан и Анита.
— Что теперь делать-то?

Он неопределённо покачал головой и пожал плечами, глядя куда-то на рисунок или сквозь него.
— Что делать… А чего ещё главврач ожидала, когда открывала общее отделение для мужчин и женщин? Ещё и без замков на палатах, — сказал он так, будто это совершенно очевидный и ожидаемый исход событий.
— То есть, мы ничего не будем делать? Просто оставим как есть?

Он нахмурился, будто я задаю вопросы, которые вызывают у него мигрень. Он поставил локоть на стол и устало запустил руку в волосы.

— А что я должен сказать? Эдит, они оба взрослые люди. Да, Адриан — альтер-личность, но для Аниты он реальность. И если Алан не возражает… — он развёл руками. — Кто мы такие, чтобы лезть?
— Но это же…
— Нарушение. Да. И серьёзное. Но если мы поднимем шумиху – хуже будет всем. Аниту переведут в закрытое отделение, где она только быстрее сойдёт с ума от одиночества и от того, что никто ею не восхищается. Адриан найдёт другой способ «нарушать». Ещё и мне влетит за то, что у меня пациенты распоясались. О-о, а потом ещё и Реббека Коулман встрянет, а ей сейчас вообще нервничать нельзя.

Я согласно кивнула, прокручивая в голове, сколько всего изменится, если об этом узнает руководство. Но думаю, из всех последствий больше всего он боялся за себя. За то, что не уследил, за то, что не оправдает ожиданий тех, кто поставил его на эту должность.

Я замолчала, глядя на него. Итан сидел, запустив руку в волосы, и выглядел… вымотанным. Не просто усталым после рабочего дня, а вымотанным до такой степени, что, кажется, ещё немного — и он просто рухнет лицом в стол. Впрочем, я выглядела не лучше.

Я вдруг вспомнила. Сегодня же среда. Сегодня у него была первая ночная смена, после которой он остался в больнице и продолжил работу. А впереди – ещё одна ночь. Видимо, поэтому он придумал день эмодзи – чтобы его поменьше дёргали с вопросами.

— Как-то это… неправильно. Да, Алан и правда не возражает, но он ведь рано или поздно вылечится. Адриан исчезнет. И что будет тогда с Анитой, если она привяжется к нему ещё сильнее?
Он вздохнул, встал с кресла и подошёл к окну, прикрыв рукой зевок.
— Я поговорю с Аланом. Когда соображу, как это сделать. Можешь считать, что это больше не твоя проблема.

В кармане его джинсов зажужжал телефон. Итан вытащил его, глянул на экран, и я увидела, как его лицо изменилось. Будто кто-то выключил внутри него свет. Губы сжались в тонкую линию, брови нахмурились.

— Да, — бросил он в трубку, когда принял вызов. Голос его стал как будто ещё более усталым, но в нём появились металлические нотки.

Он на секунду повернулся ко мне и показал рукой куда-то на выход, а потом снова отвернулся к окну.
Я обернулась. Дверь была приоткрыта, и я поняла, что он просит закрыть её, чтобы не мешал шум из коридора или чтобы кто-то не услышал его разговор. Я встала, пошла к ней.

— И что, у тебя так много вещей вышло? — говорил он кому-то.

Я закрыла дверь и чуть помедлила перед тем, как пойти обратно к стулу. Заметила, как он переминается с одной ноги на другую, как бы покачиваясь. В психологии это называют моторной стереотипией. Жест, имитирующий укачивание в люльке: тело ищет якорь, чтобы справиться с тем, что не может выговорить. Просто чтобы успокоиться.

— Ну, вызови такси, — сказал он в трубку. Грубее, громче, настойчивее. Пауза. — Значит, вызови несколько машин. Я же оставлял тебе денег. Козла того на Мерседесе попроси, в конце концов, — недолгая пауза, после которой голос ещё больше ужесточился. — Ключи в почтовый ящик брось. Мне плевать, мы договорились, что завтра к вечеру тебя не будет.

Я вдруг отчётливо поняла, что это не просто рабочий звонок. Что я сейчас слышу то, что слышать не должна. Я поняла, что звонят те самые «гости». Наверное, он знает, что делает, раз не прогнал меня. Наверное, он рассчитывал быстро закончить разговор и вернуться к обсуждению Алана.

Я снова подошла к столу, настороженно поглядывая на Итана, будто он — взрывчатка, которая в любой момент может взорваться.

— Нет, я не приеду, — отрезал он. И после короткой паузы, с какой-то горькой усмешкой в голосе, добавил: — Потому что сценарий «переспать и помириться» больше не сработает.

От таких откровений я сглотнула комок нервов. Я села на то же место напротив его кресла, и стул подо мной чуть скрипнул о пол. И тогда Итан обернулся на звук. И замер.

Мы смотрели друг на друга. Я — с выпученными глазами, всё ещё не до конца понимая, что происходит. Он — с таким выражением лица, будто я только что материализовалась из воздуха.

— Я сказал тебе выйти! — прикрикнул он, снова махнул рукой на дверь, и голос его прозвучал так громко и резко, что я вздрогнула.
Я вскочила, чувствуя, как щёки заливаются краской.
— Простите! Я подумала, Вы просите закрыть дверь, я…

Он выдохнул так глубоко, будто выпустил буквально весь воздух из лёгких. Взгляд упал куда-то в пустоту, и я поняла, что это не из-за меня, а из-за того, что ему говорили на том конце провода.

— Мне не жалко тебе помочь. Мне жалко свои нервы, которые я потрачу на очередной бессмысленный скандал, если приеду.

Он снова бросил на меня короткий взгляд, и, чтобы не получить новую порцию люлей, я быстро развернулась и пошла к выходу, чувствуя, как накалился воздух в помещении.
Я выскочила в коридор и только тогда позволила себе выдохнуть.

Дверь за мной закрылась, отрезая меня от того наэлектризованного пространства, где Итан сейчас добивал остатки своих отношений с девушкой, которая, судя по всему, умела делать ему больно лучше любого скальпеля.

Коридор был пуст. Обычно здесь вечно кто-то шлялся, но сейчас — ни души. Будто все прекрасно знали – сейчас здесь слишком опасно для жизни.

«Гости»… Те самые, из-за которых Булка сидит в приюте. Из-за которых он взял три смены подряд, лишь бы не ночевать дома. И из-за которых придумал дурацкий день эмодзи, чтобы мы к нему не лезли с вопросами.

Я выдохнула, отлепилась от стены и побрела в сестринскую.