Час на жизнь

Я стою у стойки раздачи, механически перекладываю на поднос приборы. Я словно не чувствую запаха еды, не вижу ряды тарелок, не слышу голоса коллеги, которая пытается рассказать мне о сумасшедшей пробке возле её дома. В голове крутятся мысли. Много мыслей.

Жизнь научила меня всегда хоть немного сомневаться в себе, даже если все вокруг будут стоя аплодировать мне. Но когда кто‑то говорит, что я неудачница… Тогда начинается настоящий хаос. Бессонные ночи, пропавший аппетит… День ещё не закончился, но я уже мысленно готовилась к тому, что, придя сегодня домой, я обессиленно рухну на диван и весь вечер буду смотреть сопливые мелодрамы, которые ненавижу.

«Мне не нужен сотрудник, который готов бросить пациента после первого его приступа».

Его слова звучат в голове снова и снова. Я прокручиваю их, разбираю по слогам, ищу, за что уцепиться, чтобы опровергнуть. Но не нахожу. Потому что где‑то глубоко внутри я и сама в это верю. Я не лучшая. Я не та, кем должна быть. Я не справляюсь.

«Если ты не готова — то тебе здесь нечего делать».

Этот голос сверлил мою голову каждую секунду. Даже если всё это правда была жестокая шутка, в одном он не шутил. Он правда считал, что я больше гожусь в санитарки, чем в медсестры, и тем более — в врачи.

Взгляд скользит по людям в столовой. Врачи смеются, медсёстры переговариваются, пациенты иногда заходят в столовую, но, увидев толпу персонала, разворачиваются обратно. Все будто знают, куда идут, что делают, зачем. А я… стою здесь, с подносом в руках, и не могу даже решить, что положить себе на тарелку.

Вспоминаю, как дрожали пальцы, когда я выводила буквы на бумаге. Как горло сжималось, не давая дышать. Как слёзы жгли глаза, а я всё равно продолжала писать, потому что не смогла сказать «нет». И так всегда. Во всём. Каждый день.

Я делаю глубокий вдох. Пытаюсь сосредоточиться на чём‑то простом: «Возьми пюре. Возьми салат. Иди сядь. Ешь». Но каждое действие кажется непосильным. Будто я не управляю собой, а просто наблюдаю, как кто‑то другой, более собранный, более сильный, должен был бы это делать. Прям как Алан…

— Ну наконец‑то! А мы уж думали, ты решил устроить голодовку в знак протеста! Это же правда, что тебе урезали премию? — громко засмеялся кто‑то в метрах десяти от меня.
Трое врачей из смежного отделения окружили Итана, который только что к ним подошёл. Кто‑то пожал ему руку, кто‑то — похлопал по плечу. В столовой будто стало в разы шумнее от их компашки.

— Сегодня я протестую только против компота, — отвечает Итан, ослепив коллег своей дежурной слегка безумной улыбкой. Врачи смеются.

Я тут же отворачиваю голову, когда вижу, что он начинает идти в мою сторону. Пройдя мимо и не заметив меня, берёт в начале линии раздачи поднос и приборы. В своей привычно наглой манере вклинивается без очереди к своим коллегам.
В нос ударяет шлейф от его одеколона, и меня снова на секунду бросает в дрожь.

Они перебрасываются шутками — лёгкими, непринуждёнными. Видно, что между ними давно сложился свой язык: полувзгляды, намёки, общие воспоминания, которые понятны только им. Итан смеётся, энергично жестикулирует, подхватывает каждую реплику. В этой обстановке он выглядит… другим. Не тем жестоким и холодным начальником, которого я видела пару часов назад.

Я опускаю глаза на свой поднос, не желая больше его видеть. Но как я ни стараюсь, всё равно ловлю обрывки их разговора.

— Ты в выходные куда‑то едешь? — спрашивает один из врачей, накладывая себе обед.
— Да нет, — отвечает Итан. — На аквабайке хотел погонять, но на всю неделю дожди стоят.
— Серьёзно?! Значит, моя рыбалка тоже обломается… Может, тогда в боулинг сходим?
— Так сильно хочешь сбежать от семьи? — подхватил третий. — Ну я, кстати, не против.
— Я пас, — добавил Итан. — Я уже настроил себя на то, что буду все выходные сидеть дома, философски смотреть на дождь и неистово рыдать от отчаяния и размышлений о бесконечном вечном.

Я посмотрела на него и увидела, что и на этих словах он не отпускал с лица сияющую улыбку. Он шутил. Конечно, шутил. Такие люди, как он, никогда не говорят о своей боли вслух. Либо говорят о ней вот так, всем на смех, чтобы ни у кого даже мысли не возникло, что это может быть правдой.

И в этот момент, будто почувствовав, он облокачивается рукой о стойку и случайно ловит мой взгляд. Наши глаза встречаются. На секунду всё замирает: смех, разговоры, даже шум посуды будто приглушается. Улыбка его становится пустой, глаза тоже перестают смеяться. Он не отводит взгляд. Я тоже не могу.

— Тупее отговорки я ещё не слышал. Почему ты постоянно отказываешься? — возмущается его коллега.

Не услышав его, Итан не ответил. До последнего держал наш зрительный контакт, но потом кто‑то толкнул его в плечо. Парень моргнул, повернулся к ним и моментально включился обратно в разговор.
— Чего застыл? Ты вообще с нами никуда не ходишь.

Итан закатывает глаза, встаёт в полный рост и в извиняющемся жесте кладёт руку на сердце.
— Коллеги, я забыл представиться. У меня же с сегодняшнего дня новая должность.
Он снимает с головы воображаемую шляпу и делает поклон.
— Перед вами не просто врач. Перед вами сертифицированный нищеброд с дипломом.

Коллеги переглядываются, кто‑то фыркает, не сдержав смеха.
— Так значит, тебе всё‑таки урезали премию?
— Да! — отвечает парень громко, указав на каждого из них пальцем. — И вы вынудили меня признаться в моём финансовом крахе! Это моральное насилие, между прочим.

Все снова хохочут, но Итан добавляет:
— Нет, серьёзно. Если я пойду в боулинг, то в понедельник буду питаться исключительно больничным компотом.
— Не переживай, мы всегда готовы разделить с тобой и компот, и нищету.

Кто‑то из коллег снова хлопает его по плечу, они берут подносы, записывают на кассе расходы на свои ключ‑пропуски и, продолжая перебрасываться шутками, уходят к дальнему столику.

Моя очередь уже приближается — передо мной остаётся всего один человек. Я смотрю на поднос, будто пытаюсь найти в расположении весеннего салата и ложки какой‑то скрытый смысл, который отвлечёт меня от мыслей.

И вдруг — знакомый запах его одеколона. Лёгкий, но настойчивый. Я поднимаю глаза и вижу, как он вклинивается между мной и человеком впереди, словно случайно оказавшись в этой точке пространства именно сейчас. Словно случайно задев меня локтем.

— Я дико извиняюсь. Можно ещё бутылку воды? Полулитровую, — говорит Итан кассиру, не глядя на меня. Но я чувствую — он здесь не за водой.

Кассирша недовольно кривит губы, встаёт из‑за стола и неторопливо идёт к холодильнику. Итан будто невзначай бросает взгляд на мой поднос.

— «Весенний»? — усмехается. — Возьми лучше «Тбилиси». Грецкие орехи, красная фасоль, кинза… Природный антисептик, кстати. И белки, и клетчатка, и омега‑3. Для медработника, который проводит полдня на ногах, — идеальный вариант.

Я смотрю на блюдце с «Тбилиси».
— Он дороже. И там перец. А я не любитель острых ощущений, — говорю тихо, но чётко.
Я не смотрю ему в глаза, но вижу, что он понял мой намёк. И человеку, который бесконечно говорит, наконец, нечего сказать.

— У тебя льготное питание, — вдруг встревает в наш разговор кассирша и протягивает Итану бутылку. — Ты же практикант. Для тебя эти салаты стоят одинаково.

Гарсиа берёт воду, но не уходит. Прищурившись, будто придумывая план, встряхивает бутылку.
— А можно похолоднее? Чтобы прям зубы свело.

Кассирша вздыхает, смотрит на него испытывающе, но идёт к холодильнику и начинает рыться в глубине.

— Тут ты не права. Нужно уметь относиться ко всему проще. Просто… не принимай вещи близко к сердцу. Ни невкусный салат, ни плохую погоду, ни минус на карте… Ни, тем более, неудачные шутки дурака‑начальника.

Я долго молчу, не зная, что сказать. Чувствую его взгляд — он ждёт ответа. Пытаясь привлечь моё внимание, слегка дёргает за рукав моего халата, и я поднимаю на него глаза. Он тут же сканирует моё лицо взглядом, пытаясь прочитать мою реакцию и понять, удалось ли ему пробить барьер.

— Если это всё… Я хочу просто забрать свой обед. Вы уже второй раз тормозите очередь, а мой «дурак‑начальник» не любит, когда я задерживаюсь в столовой. И я очень хочу есть.

В его взгляде промелькнуло раздражение, он удивлённо вскинул брови, обернулся к кассирше и громко сказал:
— Поищите в самом углу, пожалуйста, чтобы прям ледяная была. Спасибо.

Я услышала, как все в очереди возмущённо забормотали и заохали, а кассирша и вовсе еле слышно зарычала. Но ему было плевать. Итан не реагировал — смотрел только на меня, чуть склонив голову. В глазах — смесь упрямства и неловкости.

— Эдит, послушай… Я понимаю, что ты злишься. И, наверное, имеешь право. Но давай не превращать это в спектакль.
— Это не я сейчас превращаю всё в спектакль. Я просто хочу поесть. И вернуться к работе.

По его выражению лица я понимаю, что разговор пошёл совсем не так, как он планировал. Напряжение нарастает. Парень делает вдох, чтобы что‑то сказать, что‑то колкое и резкое, но в этот момент кассирша громко ставит перед ним ледяную бутылку.

— Вот. Самая холодная. Будешь «пить» — не сломай зубы.

Мы оба в недоумении смотрим на бутылку, в которой нет ни капли воды — только огромный твёрдый кусок льда. Итан берёт её в руку, переворачивает, и «вода» раскалывается в бутылке на две части.

— Что ж… — задумчиво говорит парень.
Не удержавшись, я прыскаю со смеху, прикрывая рот рукой.
— Бойтесь своих желаний… — подхватываю я, и Итан тоже расплывается в улыбке.
— Будем считать, что лёд тронулся. Буквально. Да? — спросил он, посмотрев на меня.

Я пожала плечами и неловко улыбнулась. Не могу сказать, что обида ушла, но его попытку извиниться я всё же приняла.

— Пообедаешь — дуй сразу к Коннору, — продолжил он. — Быстрее начнём — быстрее закончим.

Я согласно кивнула и, наконец, прошла на кассу. Сев за свободный столик, взяла вилку. Еда оказалась безвкусной, и тогда я невольно подумала: всё‑таки стоило взять «Тбилиси». Но дело было не в салате. Дело было во мне.

Я смотрела на бледно‑зелёный лист айсберга, на скучную горку тёртой моркови, и понимала: обида не ушла. Она просто отступила на шаг, как волна, которая замерла перед тем, как снова накатить.

Я подняла глаза к окнам столовой. За стеклом — серое небо, редкие капли, стекающие по стеклу. Всё как всегда. Мир не перевернулся. По правде говоря, миру было плевать: на этот дурацкий «Весенний» салат, на замёрзшую воду в бутылке, на мои утренние слёзы, на разницу между «гореть» и «сгорать». Планета вращалась с той же скоростью, пациенты с той же динамикой исцеляли свою боль, а врачи — напротив — с той же динамикой сходили с ума.

Было что‑то прекрасное в этой неизменной стабильности. Постоянство делало всё вокруг логичным, объяснимым, предсказуемым. До конца моей практики оставалось два месяца. Потом — курсовая, новый учебный год, подработка по выходным. Стабильность… Только она и позволяла не сойти с ума в этом сумасшедшем доме.

Я доела, сдала поднос и вышла в коридор. Внутри — гора смешанных чувств, тревоги и растерянности. Пытаясь привести в порядок голову, я уставилась на табло с расписанием для пациентов. Через час у них намечался сеанс групповой психотерапии, потом — свободное время и время для встречи с родственниками, потом — вечерний обход, потом — ужин…

Вдруг я услышала голоса у входа в столовую. Те самые, которые создавали больше всего шума у стойки раздачи. Врачи желали друг другу хорошего дня, перекидывались последними шутками. А потом один из голосов прозвучал прямо за моей спиной.

— Так, что у нас там по расписанию?.. — на выдохе сказал Итан. — А, опять работа. Отстой… Ну ладно, пошли.

Я кивнула и двинулась по коридору. Он пошёл рядом, но не слишком близко — словно соблюдал невидимую границу. Мы шли молча.

Итан, кажется, был в неплохом настроении — я видела боковым зрением, как он то и дело поглядывает по сторонам, будто в поисках жертвы, над которой можно поиздеваться. Но мне это спокойствие казалось притворным.

Всё, что произошло за сегодня, продолжало звенеть в ушах. Утренний разговор, недосказанности… Всё это повисло между нами, как невидимая стена. И сейчас, шагая рядом с ним, я остро чувствовала эту стену.

— Ты же МЕНЯ ждал, или я просто, как лопух, сейчас навязался?
Я улыбнулась, представив его лицо, если бы я сказала, что он мог просто пройти мимо.

— Ждала. Мы же договорились проведать Коннора.
— Да, но я, вообще‑то, хотел перед этим пойти над кем‑то поглумиться, но раз ты сама ко мне весь день под руку лезешь…

Не успев закончить фразу, Итан резко свернул к посту дежурных санитаров. Я остановилась в паре шагов, наблюдая, как он, не скрывая раздражения, чуть ли не покрывает их матом. Посреди коридора, прямо на проходе, стояли два громоздких медицинских контейнера с предупреждающей маркировкой — явно предназначенные для утилизации биоотходов. Рядом валялась смятая упаковка от одноразовых перчаток.

Я молча ждала, глядя, как он жестикулирует, а санитары переглядываются, пытаясь оправдаться.
— Уберите это отсюда! Сейчас!

Через минуту Итан оборвал разговор и вернулся ко мне — уже спокойный, с улыбкой, расцветающей до ушей за считанные секунды.
— Ну вот… — бодро сказал он, демонстративно отряхивая руки, будто закончил грязную работу. — Теперь всё в порядке. Можем идти.

Дальше мы снова шли молча. Лампы над головой мерно гудели, из‑за дверей доносились приглушённые голоса медсестёр. Я то и дело поглядывала на Итана боковым зрением: он шагал легко, даже чуть пружинисто. Стычка с санитарами знатно подняла этому энергетическому вампиру настроение.
Несмотря на это, тонкая нить напряжения продолжала рассекать между нами воздух.

— Могу я кое‑что спросить? — начала я, и услышала, как брюнет облегчённо выдохнул.
— Наконец‑то! Конечно, да! Спрашивай.
В этот момент я поняла, что напряжение чувствовала не только я. Итан был точно так же рад, что тишина, раскалывающая череп, наконец прекратилась.

— Я подслушала случайно… За что Вам сократили премию?
Он чуть замедлил шаг, вскинул брови от удивления. Он явно ожидал не этого вопроса. А этого — совсем не ожидал.

— А… Да ерунда, не заморачивайся.
— Это же не из‑за той драки Коннора с Аланом?
— Нет, это вообще не касается пациентов.
— А чего касается?..

Итан сжал губы, будто вообще не хотел поднимать эту тему.
— Из твоего института официальное письмо пришло с претензией.
Он посмотрел на меня, будто ожидая, что я сама догадаюсь, почему. Я замерла.

— Из‑за того, что я завалила зачёт?..
Он кивнул, но без осуждения, с лёгкой усмешкой.
— Кошмар, как стыдно… Я не думала, что это так серьёзно... Простите.

Итан махнул рукой, словно это было самой пустяковой мелочью на свете.
— Забей, даже в голову не бери. В общем, да, главная причина — якобы я плохо тебя обучаю. Меня это, конечно, зацепило, я посмотрел твою работу. Посмеялся от души, если честно. Готов поспорить, твои преподаватели даже шприц в жизни не держали. У этого зачёта нет ничего общего с реальной практикой. Но да, были вопросы, которые мы с тобой ещё не проходили.
— И что же делать?
— Да ничего. Я запросил твою учебную программу, попробую давать тебе задания, опираясь на неё.

— Вы сказали, это — главная причина. Какая вторая?
Он вдруг нахмурился, забегал глазами.
— Я так сказал? Я не мог так сказать.
— Слово в слово.

Итан цокнул, провёл рукой по волосам, собираясь с мыслями, и поморщил нос, будто я заставляла его делать что‑то неприятное.

— Ты сейчас опять расстроишься, разрыдаешься. Зачем мне это надо? Это вредно для твоей кожи и для моего настроения.
— Теперь Вы обязаны мне рассказать!
Гарсиа вздохнул.

— Скажем так… — он попытался улыбнуться, но вышло натянуто. — Твоя просьба о ночном дежурстве тоже вылезла мне боком.
Я остановилась как вкопанная.
— Что?..
— Переработки для практикантов запрещены, — пояснил он. — А я… подписал твой табель. Формально — нарушил регламент.

Щёки вспыхнули.
— Я не знала… Я просто хотела больше практики, думала, Вы поймёте… Простите.
— Я тоже не знал. Но если бы знал — всё равно бы подписал. Ты же сама захотела. Нет ничего круче реальной практики. У тебя уже больше опыта, чем у любого другого практиканта. Повод гордиться собой, — он подмигнул мне, и я натянуто улыбнулась.

На спину словно упал груз ответственности, я опустила взгляд в пол, обдумывая всё, что он сказал. Можно придумывать бесконечно оправданий, но факт остаётся фактом — я его подвела.

— Да всё, перестань! — он положил руку мне на плечо и слегка тряхнул, возвращая меня в реальность. — Не расстраивайся. Лично я вообще не расстраиваюсь. Будем считать, что я сделал финансовое вложение в твой профессиональный рост. Немного. Всего лишь четверть моего оклада.

— Ужас! — завопила я, представляя, сколько это в цифрах, и Итан засмеялся. — Я уже почти готова согласиться с тем, что Вы — самый лучший руководитель.
— Запомни это и повторяй себе почаще!

Я вздохнула и покачала головой. Тучи над нашими головами окончательно рассеялись, коридор, наконец, заканчивался, и начинался жилой отсек. Я глянула на часы на смартфоне.

— Ого, уже два часа, а Вы до сих пор не пили кофе! — выпалила я, радостно улыбнувшись. — Слава Богу, а то я уже начала думать, что у Вас серьёзная зависимость. Хотя, с другой стороны, понятно, почему Вы сегодня на всех срываетесь…

Я вдруг перестала слышать его шаги рядом с собой и остановилась. Обернулась и увидела, что он остался позади. Итан замер как вкопанный. Буквально. Просто встал посреди коридора, будто его ноги приросли к полу.

Похоже, только сейчас он наконец понял, чего ему не хватает. Он медленно повернул голову назад, где, насколько я знаю, стояла ближайшая кофемашина.

— Нет… — устало протянула я.
В его взгляде читалась мучительная борьба: разум говорил «надо идти к Коннору», а всё остальное вопило «кофе!».
— Итан, нет, — твёрдо сказала я, делая шаг к нему. — Мы идём к пациенту. Сейчас не время.

Он уставился на меня как кот, который собирается столкнуть с края стола стеклянную вазу.

— Это… это же вопрос безопасности! — выпалил он, отступая на шаг назад. — Ещё немного без кофеина, и я стану опасен для общества. О, я уже чувствую! — он схватился за живот.
— Это просто изжога! От кофе и от «Тбилиси»!

Я подошла к нему, попыталась схватить за рукав, но он ловко увернулся и сделал ещё пять шагов назад. Я бросилась за ним, но он уже развернулся и почти побежал по коридору.

— Итан! — крикнула я. — Вернитесь немедленно!
— Одна чашка! Всего одна!
Я ускорила шаг, перейдя на бег. И он тоже побежал.

— Вы — врач‑психиатр высшей категории!
— Именно поэтому я должен быть ответственным и бдительным! А вдруг там завалило коридор? Кто‑то должен это выяснить, — кричал он на ходу.

Я всё ещё пыталась его догнать. Санитары как раз откатывали в сторону тот самый инвентарь, из‑за которого он на них накричал. Узкий проход внезапно оказался свободен, и Итан, ловко проскальзывая между каталками, проскочил через него. В этот момент с расстояния донёсся его злорадный, почти торжествующий смех. Вселенная явно была на его стороне. И тогда я сдалась.

Я остановилась, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось то ли от бега, то ли от возмущения. Взгляд упал на те самые контейнеры — теперь аккуратно составленные у стены. Санитары, заметив меня, виновато переглянулись. Кажется, их вообще не удивило то, что сейчас произошло.

Вдруг из дальнего коридора донеслись крики — резкие, взволнованные. Я насторожилась, прислушалась. Голоса становились громче, в них явно звучали страх и раздражение. Не раздумывая, я направилась туда.

За поворотом открылся участок коридора рядом с палатой Коннора. Там, в полумраке, стояли он сам, Алан и две медсестры. Коннор метался, будто загнанный зверь: руки сжаты в кулаки, глаза горят, дыхание рваное.

— Ты! — выкрикнул он, ткнув пальцем в Алана. — Опять ты тут крутишься! Думаешь, можешь смотреть на меня свысока? Думаешь, я забыл, что ты сделал?

Алан стоял спокойно, руки опущены, взгляд твёрдый, но не агрессивный.
— Коннор, я просто проходил мимо, — сказал он ровно. — Успокойся. Никто не собирался тебя трогать.

— Лжёшь! — Коннор шагнул ближе, голос сорвался на хрип. — Ты всё время лжёшь! Ты думаешь, я не вижу, как ты ухмыляешься, когда я прячусь от НЕГО? Как насмехаешься за моей спиной?

Одна из медсестёр попыталась подойти:
— Коннор, давай вернёмся в палату. Здесь шумно, тебе нужно отдохнуть…
Он резко отмахнулся:
— Не трогай меня! Это он виноват! Он пытается свести меня с ума!

И в тот же миг рванулся вперёд. Схватил Алана за грудки, толкнул к стене с такой силой, что тот ударился затылком.

— Думаешь, я не понимаю? — выкрикнул Коннор, сжимая кулаки. — Ты только и хочешь, чтобы все переключились на меня и не видели, что ты делаешь! Пытаешься сбежать, крутишь какие‑то схемы…

— Коннор, хватит, — сказал Алан тихо, но твёрдо. — Я не хочу драться с тобой. Посмотри, я же даже не трогаю тебя! — он поднял руки, готовый не бить, а защищаться.

Коннор не слушал. С глухим рыком он снова замахнулся и ударил Алана в челюсть. Тот пошатнулся, но устоял, по‑прежнему не поднимая рук для ответного удара. Кое‑как ему удалось оттолкнуть парня от себя и отойти к центру коридора.

— Коннор, остановись! — крикнула я, бросаясь между ними.
Он будто не заметил меня: замахнулся снова — и на этот раз удар пришёлся не по Алану, а по мне. Кулак скользнул по предплечью, рванул за рукав халата. Я едва удержалась на ногах — отшатнулась, врезалась спиной в стену. В глазах на секунду потемнело от резкой боли. Она пульсировала в руке, но сознание оставалось ясным.

В этот момент я, будто в поисках помощи, оглянулась по сторонам и увидела, как одна из медсестёр, отступив к стене, снимала всё на телефон.

Коннор, не сбавляя натиска, снова бросился на Алана. Удары сыпались один за другим — резкие, злые, полные отчаяния. Алан едва успевал прикрываться, отступать, уворачиваться. Его лицо уже покрылось ссадинами, губы кровоточили, но он упорно не отвечал, лишь пытался разорвать дистанцию.
— Хватит! — крикнула я, снова пытаясь вклиниться между ними.

И тут я увидела… Алан вдруг замер. Не от удара — от чего‑то внутри. Его пальцы судорожно сжались, потом разжались. Он прикрыл глаза, шумно выдохнул, будто пытаясь удержать что‑то внутри. Или кого‑то…

— Нет… только не сейчас… — бормотал он, сжимая виски. — Оставь его в покое… не трогай его…

Его голос звучал иначе — тише, напряжённее, будто он боролся не с Коннором, а с самим собой. Словно испытывая невыносимую головную боль, он согнулся, схватился за волосы.

— Нет, стой… Подожди! — вдруг шёпот его перешёл в крик.

Коннор не понял паузы — снова замахнулся, но Алан резко отступил в сторону. Его движения вдруг стали чёткими, расчётливыми. Он провёл ладонью по лицу, стёр кровь, потом медленно размял шею — хрустнул позвонками, будто настраивая тело. Расправив плечи, он поднял голову к потолку и, прикрыв глаза, глубоко, почти с наслаждением, вдохнул полной грудью.

Тогда я поняла… Это был уже не Алан. Глаза. Они уже не были усталыми и терпеливыми. Теперь в них горел ледяной, беспощадный огонь. Он посмотрел на Коннора с такой ненавистью, что даже у меня прошёлся холод по спине. Его не волновала ни боль в ноге, ни кровь на лице, ни медсестра с камерой.

Коннор отшатнулся. Впервые за всё время он отступил — не от удара, а от взгляда. От того, как изменилась аура напротив: будто вместо измученного парня перед ним встал кто‑то другой — холодный, расчётливый, чужой.

Он сделал шаг, и Коннор невольно попятился. Его дыхание участилось, глаза метались, пытаясь найти выход, опору, хоть что‑то знакомое в этом новом, пугающем облике. Но потом он мотнул головой, словно очнувшись.

— Чего уставился?! — рявкнул он, сжимая кулаки. — Думаешь, я с тобой закончил?
И бросился вперёд — с тем же слепым упорством, что и раньше. Только теперь его удар не достиг цели.
Адриан, несмотря на хромоту, двигался с пугающей точностью. Он легко ушёл от удара, шагнул вбок, заставив Коннора промахнуться и влететь в стену.

Адриан спокойно, терпя боль в ноге, подошёл к медсестре, которая держала телефон. Та, еле сдерживая испуганные вопли, задрожала, вжалась в стену. Но он не собирался её трогать. Без суеты, не произнося ни слова, взял у неё телефон и положил в карман брюк.

Коннор, пошатываясь, оторвался от стены. В его глазах пылала ярость, смешанная с отчаянием. Он снова рванулся вперёд, размахивая кулаками.

Ловким движением Адриан подставил ногу, и Коннор, не удержав равновесия, рухнул на пол. Не дав ему опомниться, раздвоенный навалился сверху, встал коленом на его грудь.

Первый удар пришёлся в скулу — резкий, оглушающий. Коннор вскрикнул, попытался прикрыться, но следующий удар уже врезался в переносицу. Кровь хлынула из носа, заливая лицо.
— Лежать, — процедил Адриан сквозь зубы.

Он не останавливался. Его кулаки опускались методично, будто он вёл счёт: в челюсть, в висок, снова в скулу. Каждый удар сопровождался глухим стуком и сдавленными всхлипами Коннора. Тот уже не сопротивлялся — только корчился под натиском, пытаясь прикрыть голову дрожащими руками.

Наконец Адриан замер, тяжело дыша. Его пальцы всё ещё сжимали воротник Коннора, но теперь он просто смотрел — холодно, изучающе, будто оценивая результат.

Медленно вытащил из кармана телефон медсестры. Ткнул пальцем в экран — включился фонарик. Яркий луч резанул по лицу Коннора, заставив его вскрикнуть и зажмуриться. Тот закричал не от боли, а от паники. Его зрачки расширились, руки судорожно потянулись к лицу, но Адриан крепко держал его за запястья.

— Ты так любишь темноту, — голос Адриана звучал тихо, но в этой мягкости таилась угроза. — А я живу в ней. Я бы всё отдал, чтобы видеть свет чаще. Но тебе повезло. Свет — это последнее, что ты увидишь.

Я стояла в оцепенении. Всё произошло так быстро, так безжалостно. За моей спиной уже слышались шаги санитаров, бегущих на помощь, а я… Я боялась сдвинуться с места.

Он наклонился ближе, прижимая колено к груди Коннора, чтобы тот не смог отвернуться. Луч фонаря дрожал, но не отклонялся — Адриан удерживал его с железной точностью.

Коннор извивался, пытался закрыть глаза руками, но каждый раз Адриан резко отводил его руки в сторону. Крики переходили в хрип, слёзы смешивались с кровью, стекая по разбитому лицу.
— Пожалуйста… — выдавил он наконец, голос дрожал. — Хватит…

Набравшись смелости, я сделала шаг вперёд, затем ещё один — медленно, осторожно, будто приближалась к дикому зверю.
Опустилась на корточки рядом с Адрианом. Его окровавленная рука с телефоном дрогнула, но луч по‑прежнему резал глаза Коннору. Я аккуратно положила ладонь на его запястье — лёгкое, почти невесомое прикосновение.

— Адриан… — прошептала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Если ты продолжишь, тебя отправят в изолятор. Надолго. И тогда ты действительно не увидишь света. Ни своего, ни чужого.
Он не шевелился. Только мышцы под моей рукой напряглись ещё сильнее, будто он боролся сам с собой.

— Тише… Всё будет хорошо, — продолжила я, чуть сжимая пальцы. — Но ты должен остановиться. Сейчас. Здесь.
На секунду показалось, что он не слышит. Но потом его взгляд дрогнул. Он посмотрел на меня. Холодный, ледяной огонь в глазах начал меркнуть, уступая место чему‑то другому — усталому, человеческому.

Рука с фонарём медленно опустилась. Луч скользнул в сторону, оставив Коннора в полумраке.

В этот момент сзади налетели санитары. Они схватили Адриана за плечи, рывком оторвали от Коннора. Он не сопротивлялся — просто позволил им отвести себя в сторону, даже не пытаясь вырваться.

К Коннору тут же подбежал Итан. Присел рядом, быстро проверил пульс, приподнял веки, оценивая реакцию зрачков.

— У него приступ, — бросил он через плечо. — Эдит, нужен диазепам в ампулах, шприц, физраствор и кислородная маска. Быстро!

Я метнулась к шкафу с сильнодействующими препаратами, дрожащими руками набрала код доступа. Пальцы скользнули по ячейкам, нашли нужные упаковки. Вытащила всё необходимое, схватила лоток и бросилась обратно.

Итан уже уложил Коннора на бок, взял из моих рук диазепам, ловко вскрыл ампулу, набрал в шприц.
— Держи его руку, — скомандовал он.
Я прижала предплечье Коннора, Итан нашёл вену, сделал инъекцию. Движение было точным, отработанным — ни капли лишней суеты.
— Теперь кислород, — он кивнул на маску. — Держи под углом сорок пять градусов, чтобы поток шёл ровно.

Я выполнила указание. Коннор хрипло дышал, веки подрагивали, но тело постепенно расслаблялось. Его пальцы разжались, судорожные всхлипы сменились более ровным дыханием.

— Хорошо, — Итан слегка сжал его запястье, проверяя пульс. — Давление стабилизируется. Теперь надо переместить его в палату.
Он обернулся к санитарам, которые всё ещё держали Адриана:
— Вы двое — помогаете перенести Коннора. Аккуратно, без резких движений. В палату 3‑Б, там сейчас никого нет. Поставьте капельницу с физраствором, подключите мониторинг: пульс, давление, сатурацию. Я скоро подойду.

Санитары кивнули, быстро расстелили на полу переносные носилки, осторожно переложили на них Коннора. Один взял из моих рук кислородную маску, другой подхватил носилки. Они двинулись по коридору, ритмично стуча колёсиками.

Итан проводил их взглядом, затем повернулся ко мне:
— Останься здесь, проследи, чтобы убрали следы крови. Потом зайди в ординаторскую, запиши все данные: время приступа, дозировку препарата, первичные показатели.

Я кивнула, но не сдвинулась с места. Невольно посмотрела на Адриана, и Итан проследил за моим взглядом. Указав на него пальцем, он угрожающе сказал:
— А у тебя серьёзные проблемы, приятель!
Адриан только ухмыльнулся, слегка оголив окровавленные зубы.
— Это не он, — сказала я, и Итан непонятливо нахмурился. — Это был Коннор. Ад… Рид просто защищался.

Я подошла к раздвоенному аккуратно, будто в любой момент он может броситься и на меня. Протянула руку, и парень спокойно отдал мне телефон. Я видела, как он оценивал каждое моё слово, каждое движение. Его удивило, но вместе с тем приятно поразило, что в этот раз я была на его стороне.

— Откуда у него телефон?! — Итан раздражённо выхватил его из моих рук, когда я вернулась к нему.
— Это мой! — писклявым голоском пропела медсестра, подскочила к нам и попыталась забрать свой гаджет, но Итан резко поднял руку, не дав ей это сделать.
Он бросил на неё негодующий взгляд, повернул телефон экраном к ней и сказал:
— Разблокируй.

Она замешкалась, поджала губы, но ввела пин‑код. И первое, что всплыло на экране, — видео. Итан тут же его включил.

Она записывала всё с того момента, как Коннор угрожал Алану. Записала и удары, и мои попытки вмешаться, и ту секунду, когда Коннор случайно ударил меня.

На этом моменте Итан посмотрел на меня, потом — на мою руку.
— Закатай рукав, покажи, — голос ровный, профессиональный, без тени волнения.

Я сделала, как он сказал. Под кожей уже расцветал синевато‑багровый след. Итан протянул мне ладонь, и я вложила в неё свою. Но он так был увлечён видеозаписью, что наши руки, измазанные в крови Коннора, так и зависли в воздухе, пока он не досмотрел. Потом он взял мою кисть, аккуратно повернул руку то одной, то другой стороной. Пальцы его были тёплыми, движения — точными, почти бережными, но без лишней мягкости. Он прощупал предплечье от локтя до запястья, слегка надавил в паре мест.

— Больно?
— Терпимо, — я сглотнула. — Скорее тянет, чем режет.
Он кивнул, отпустил руку и обернулся к медсестрам.
— Ты, — указал на ту, что стояла ближе, — обработай ей ушиб. Охлаждающий гель, эластичный бинт. Всё по протоколу.

Вторая медсестра, хозяйка телефона, нервно сглотнула.
— А вы… мой телефон… — начала она, протягивая руку.
— Заберёшь у главврача после смены, — отрезал Итан, убрав её телефон в карман своего халата. — Если только тебя не уволят раньше.
Её лицо побледнело. Она открыла рот, будто хотела возразить, но под его взглядом опустила плечи и молча отступила.

Итан снова повернулся к Адриану, который стоял, слегка опираясь на одну ногу. Его поза была расслабленной, но в глазах читалась насторожённость.

— Пошли со мной, — бросил Итан, указывая куда‑то в коридор.
Адриан молча двинулся за ним, прихрамывая. Каждый шаг давался ему с видимым усилием, но он не жаловался, не пытался опереться на стену.

— Алан, не играй со мной, — прикрикнул Итан, резко остановившись. — Ты здоров как конь. На видео никто не бил тебя по ноге.
Я подошла к брюнету и произнесла почти шёпотом:
— Это не Алан. И ещё час он им не будет.

Гарсиа замер, обернулся. В его взгляде мелькнуло недоумение, но потом он всё понял. Итан медленно перевёл взгляд с меня на Адриана. И как будто даже слегка занервничал…

— Ладно, — сказал он тише. — Принеси ему костыль. Отведи его в приёмную, пусть кто‑то обработает его лицо и… — он неопределённо указал на окровавленную рубашку Адриана, — …всё остальное.
Я кивнула.

— Что за день... — тяжело выдохнул парень, глядя куда-то в потолок.
— До кофе Вы так и не добрались?
Я поняла, что совершила ужасную ошибку, когда он снова уставился на меня обезумевшим взглядом, как это было десять минут назад.

— Итан! — строго воскликнула я.
— Шучу я. Не успел. Да к чёрту кофе, — он отчаянно махнул рукой и, развернувшись, пошёл куда-то вслед за санитарами. — Я лучше просто напьюсь сегодня. Пятница же?
— Среда! — ответила я громко, потому что он уже успел далеко уйти.

В ответ на это Итан только ругнулся матом, думая, что его уже не слышно, и ушёл к Коннору. Со мной осталась только медсестра, которой поручили обработать мою руку, и Адриан, во взгляде которого я наконец увидела не угрозу, а благодарность.