Час на жизнь

Время идёт то быстро, то медленно. То тянется, разливаясь по телу дурно пахнущей ядовитой жижей, прожигая кости и мозг. То летит со скоростью света, выбивая душу из груди.

Есть огромная разница между «гореть» и «сгорать». Отчётливее всего эту разницу видно по утрам, когда по пути на работу, учёбу или школу ловишь себя на мысли о том, что даже не заметил, как прошёл последние двести метров. Когда, остановившись у светофора, наконец поднимаешь взгляд с асфальта и смотришь в глаза прохожим по ту сторону дороги. Смотришь на них и понимаешь: они тоже на автопилоте. Они тоже настолько утонули в рутине, что заметили, как дорогу от дома до этого треклятого перекрёстка кто‑то будто вырезал из памяти. Смотришь и не понимаешь: куда они идут, зачем? А сам ты куда шёл? И зачем?

Есть огромная разница между «гореть» и «сгорать». Отчётливее всего эту разницу видно по утрам. Когда открываешь глаза, и в сердце такой завораживающий трепет, что нет даже мысли отложить будильник на пять минут. Спокойно завариваешь кофе, спокойно накидываешь на плечи халат. И почему‑то на всё хватает времени, и почему‑то даже успеваешь помыть голову. И почему‑то не берёшь из шкафа первое, что попалось под руку, а успеваешь погладить любимое платье и уложить волосы. И почему‑то приходишь на место вовремя, хотя совсем не торопился, и почему‑то в сон совсем не клонит.

Есть огромная разница… Я ощутила её сегодня. До начала рабочего дня оставалось ещё пятнадцать минут, когда я, глубоко вздохнув, остановилась перед высоким каменным забором больницы. Сегодня у меня не было опасений, что меня могут уволить. Сегодня искренне хотелось думать, что всё получится. Вчерашний разговор с Анитой так меня вдохновил, что захотелось на лице каждого своего пациента увидеть эту улыбку. И хоть Итан сделал всё сам, я ощущала невероятный восторг от того, что стала свидетелем её шага к исцелению.

Во внутреннем дворе, где заканчивалась парковка, из‑за угла выплывало облако дыма. Старшая медсестра Александра частенько бегала туда, разгоняя санитаров‑курильщиков. Но день только начался, и её властная фигура ещё не появилась на горизонте и не успела навести порядок.

Утро началось тихо. В коридоре во всю стоял запах мокрых полов, пациенты начали просыпаться и выходить из палат, готовясь к утреннему обходу. С утра регламент был проще: мне предстояло только отмечать, что все на месте и что за ночь не было никаких происшествий. По субботам к этому добавлялась обязанность собирать постельное бельё, больничные формы и выдавать пациентам средства личной гигиены.

Побывав в палате Коннора, я ещё раз сделала в журнале пометку о том, что он нуждается в сеансе психотерапии.

Он сидел на краю кровати, сгорбившись, обхватив колени руками. Его пальцы нервно теребили край больничной рубашки, выдёргивая нитки из шва. При моём появлении он не поднял головы, только чуть дёрнулся, словно кто‑то толкнул его в плечо.

— Как ты сегодня? — спросила я, стараясь говорить тихо, но не шёпотом.
Он только пожал плечами.
— Мне надоело… бояться, — сказал он еле слышно.
— Это из‑за окна? — осторожно уточнила я.

Его руки сжались в кулаках. Он продолжил бормотать, словно не услышал мой вопрос:
— Мне всё время кажется, что кто‑то придёт и снова снимет занавеску. Не помню… когда я последний раз нормально спал.
— Я знаю, что тебе было страшно, — сказала я, медленно приближаясь. — Но сейчас ты в безопасности. Окно снова закрыто.

Он резко поднял голову. В его глазах — не просто страх, а глубокая, выматывающая усталость.
— Не в этом дело, — он провёл рукой по лицу, будто стирая что‑то невидимое. — Оно всё ещё там. Я чувствую его. Оно смотрит на меня сквозь стены.

Я села на стул у кровати, стараясь не делать резких движений.
— Ты знаешь, что это не так. Солнце не может проникнуть сюда.
— Оно хочет проникнуть, — прошептал он. — Оно ждёт, когда я ослабну. Ждёт, когда я усну, чтобы опять зайти. Или чтобы кто‑то его впустил.

На такое сложно найти слова. Я немного подождала, пока его дыхание успокоится, и сказала:
— Хочешь, я посижу с тобой сегодня? Послежу, чтобы никто его не впустил. А ты отдохнёшь.

Он с надеждой посмотрел на меня. Потом нахмурился, сомневаясь.
— Если можешь… Я много времени не потрачу, мне бы хотя бы один часик…

Это не назовёшь поступком профессионала. Но мне захотелось помочь ему не как врач помогает пациенту, а как человек помогает человеку. Уставшему, запуганному в угол и потерянному человеку…
Мы договорились на пять вечера.

Пока Коннор, борясь с последствиями своей бессонницы, потирал глаза, я выполнила очередное безумное задание Итана. Он поручил переключить внимание Коннора на другой предмет, который будет якобы его преследовать. Почему Итан решил, что для этого отлично подойдёт огурец — одному Итану известно. Но перечить ему я не имела права, поэтому, пока Коннор отвлёкся, я положила овощ на полку его шкафа и покинула палату.

Особенно сильно сегодня меня интересовала Анита. Заходя в её палату, я представляла, как перед собой увижу нового человека с новыми взглядами на жизнь и целями. Конечно, полное излечение не могло произойти так быстро. Ей предстояла огромная работа, а мне — огромное терпение.

Я постучалась, открыла дверь. В её палате оказалось пусто, и я немного напряглась. Но вдруг девушка выскочила из‑за двери и оказалась перед моим лицом, сверкая широкой улыбкой. Её волосы, которые каким‑то чудесным образом всегда оставались чистыми и ухоженными, от её прыжка пустили завораживающую волну, словно это было бушующее чёрное море.

— Доброе утро! — бодро сказала она.
Но вдруг её улыбка сползла с лица. Она оглядела меня с головы по пояс. Взгляд её опустел, застыл на моих волосах, завитых в кудри дешёвой плойкой с маркетплейса.

Анита застыла, словно заворожённая. Её глаза, только что сияющие, теперь впивались в мои волосы с почти пугающей сосредоточенностью.
— Это… что? — тихо спросила она, почти шёпотом.

Я невольно коснулась кудрей, чувствуя, как внутри нарастает паника.
— Это? Просто… Просто захотелось попробовать что‑то новое. Прям как ты! Как дела с твоим заданием от Итана? — попыталась я перевести тему.
Но Анита почти не реагировала. Её руки будто машинально вцепились в её идеально гладкие чёрные волосы. Поглаживая их от корней до кончиков, она рассматривала меня всё внимательнее и внимательнее.

— Я хотела… рассказать, что делаю успехи…
— Супер! Какое качество в себе ты нашла сегодня? — снова пытаюсь поддержать тему.
— …Но ты пришла, и я забыла.

Тишина повисла между нами — тяжёлая, колючая. Я чувствовала, как её тревога передаётся мне, словно электрический разряд.

— Анита, это всего лишь волосы…

Кажется, её глаза видели только мои кудри. Для неё не существовало ни моего лица, ни глаз, ни голоса. Кудри. Были только они.

Она аккуратно потянулась рукой и коснулась кончика пряди у моего виска. В её глазах читалась странная смесь восхищения и злости, будто я обладала чем‑то бесценным и не собиралась делиться.

— Всего лишь волосы… — повторила она тихим безэмоциональным голосом.

Я аккуратно отступила на шаг и глубоко вдохнула, пытаясь найти слова, которые вернут разговор в безопасное русло.
— Слушай, мне нужно идти проверить других пациентов, — сказала я осторожно. — Рада, что у тебя сегодня отличное настроение.

Не дожидаясь ответа, я повернулась к двери. Шаги звучали гулко в напряжённой тишине палаты. Рука уже легла на ручку, когда я услышала позади тихий звук — будто кто‑то сделал шаг.

Я обернулась. Анита стояла на том же месте, но её поза изменилась. Плечи чуть опущены, руки безвольно повисли вдоль тела. Она смотрела на меня, но взгляд был отстранённым, будто она видела не меня, а что‑то за моей спиной.

Переступив порог палаты, я машинально ускорила шаг, будто вот‑вот кто‑то спустит на меня собак. Я сильно ушла от палаты, но что‑то заставило меня снова оглянуться.

Анита стояла в дверном проёме. Не выходила, просто смотрела мне вслед. Её силуэт чётко вырисовывался на фоне полумрака палаты, а глаза — тёмные, пристальные — не отрывались от меня. Я кивнула ей, пытаясь улыбнуться, но она не ответила. Просто стояла и смотрела.
Я пошла дальше, чувствуя, как её взгляд прожигает мне спину. Шаги отдавались в голове, словно отсчитывая секунды этого странного, тягучего момента.

Оглянувшись ещё раз, уже издали, я увидела: она всё ещё там. Не шевелится. Не уходит. Просто смотрит. И в этом взгляде было что‑то, от чего по спине пробежал холодок — не злость, не обида, а глубокая, почти осязаемая пустота, будто в этот момент для неё не существовало ничего, кроме тех кудрей, которые она так отчаянно хотела иметь.

Обход я продолжила только через двадцать минут. Пришлось дать себе время, чтобы прийти в себя. Даже мысль о том, что мне ещё предстоит разговор с рыжеволосым психопатом с раздвоением личности, вызывала меньше тревоги, чем взгляд Аниты, отпечатавшийся в моей памяти. Тогда я твёрдо решила: больше никаких экспериментов с внешностью.

У двери в палату Алана я ненадолго остановилась. Глубоко и решительно вдохнула. Я коротко постучала, толкнула дверь — та тихо скрипнула, открываясь. Внутри было пусто. Сердце ёкнуло. Оять бродит по больнице?

Палата выглядела… обезличенно. Белая краска на стенах, минимум вещей. Кровать аккуратно заправлена, тумбочка почти пуста, если не считать пластикового стакана и блокнота. На подоконнике — ни цветка, ни фотографии, ни даже пылинки. Только шахматная доска с двумя новыми ходами — признаком того, что Адриан выходил на свет.

Я взяла в руки блокнот. Из него явно вырвали немало страниц. Похоже, самые важные и тайные записи кто‑то из парней уже спрятал.

«Носки теперь в третьем ящике, а не в пятом. Да, я переложил. Не спрашивай. Просто прими как данность».

Я улыбнулась, глянув на тумбу. Хотела бы я себе тоже двойника, который убирался бы в моей комнате, пока я сплю.

Почерк я узнала. Таким же почерком Адриан написал угрожающее письмо в личном деле Алана, где я описывала его болезнь. Стало ясно: этот блокнот они использовали для общения. Писал в нём только Адриан. Оно и логично.

«Ты опять разговариваешь со мной вслух. Я и так тебя прекрасно слышу. Я в твоей голове. Просто напоминаю. Идиот».

«Если ты снова позволишь ей говорить с тобой как с ребёнком — я вмешаюсь», — гласило следующее письмо.

Я замерла, перечитывая последнюю фразу. Она… это кто? Я? Или кто‑то ещё? Пальцы невольно сжали край страницы.

«Это что ещё вчера было?! Не пытайся меня заблокировать. Я сильнее. Сделаешь так ещё раз — пожалеешь».

Затем тон меняется.

«Истеришь как девчонка. Я не брал контроль в столовой. Ты просто упал в обморок, придурок. Ешь больше мяса, бобов. И перестань убиваться на турнике, мы и так в нормальной форме».

Читая последнюю записку, я ощутила, как сердце снова пропустило удар.

«Тут такое дело… Я вчера пытался попасть в сарай возле курилки, разбил стекло камнем. Кажется, я задел кота… Проверь его, пож‑та. Рыжий с белой лапой».

Я закрыла блокнот, чувствуя, как в груди сжимается что‑то холодное. Это не просто раздвоение личности. Это борьба. Борьба за контроль, за право быть главным. И самое страшное — Адриан не собирался проигрывать.

Я подошла к окну. Тяжёлые металлические решётки перечёркивали вид на внутренний двор, но сквозь них было видно достаточно. Во дворе, у старого кирпичного сарая, стоял Алан. Затягиваясь сигаретой, он неспешно бродил вокруг, то заглядывая внутрь через маленькие окна, то оглядываясь по сторонам. Похоже, пытался найти «пострадавшего», о котором говорил Адриан в последней записке.

Есть одно преимущество в моей должности. У меня есть ключи от многих помещений. Я взяла с собой ключ от сарая и, оставив палату санитарам, вышла во двор.

Хотя при виде раздвоенного меня бросало в дрожь, я торопилась. По дороге к курилке для пациентов мысленно прокручивала каждое слово, которое собиралась произнести.

— Доброе утро, — сказала я, сдержав в себе желание назвать его по имени.
Парень обернулся, оглядел меня с ног до головы.
— Сегодня без транспорта?
Я улыбнулась. Взгляд зацепился за разбитое окно сарая, но я тут же снова посмотрела на парня.

Наверное, я слишком долго всматривалась в его глаза, пытаясь прочитать во взгляде его имя. Он не хромал, держал руки в покое. Ничто не выдавало его.
Увидев мои смятения, он сам ответил на мой немой вопрос:
— Алан, — представился парень, словно мы встретились впервые.
— Извините, я пока ещё привыкаю. Что‑то ищете здесь?

Он пожал плечами и сел на лавочку возле прикованной к стене зажигалки.
— Показалось, что кто‑то мяукал.
В этот момент я убедилась, что он не соврал. Судя по тону записки в блокноте, Адриан переживал за кота гораздо больше. А парню, который сейчас смотрел на меня, было явно безразлично.
— Правда? Я тоже сегодня что‑то слышала, — вру.

Я подошла к сараю, медленно вставляя ключ в замок. Металл щёлкнул, дверь со скрипом подалась. Запах старой древесины и сырости ударил в нос.

— Помочь? — спросил Алан, не вставая с лавочки. Голос ровный, почти равнодушный.
— Нет, спасибо, — ответила я, стараясь не выдать волнения. — Лучше посторонитесь, тут стекло по всему подоконнику.
Я не переживала, что он поранится. Я переживала, что толкнёт меня в сарай, отберёт ключи, украдёт что‑то острое и опасное и запрёт меня внутри. Или сделает со мной ещё что похуже.

Я приоткрыла дверь шире, пропуская свет. Взгляд сразу упал на тёмный угол у дальней стены. Там, прижавшись к доскам, сидел рыжий кот с белой лапой. Живой. Дышит.
— Вот ты где! — выдохнула я, присаживаясь на корточки.
За спиной послышались шаги. Алан подошёл, наконец, заглянул внутрь.

Я медленно протянула руку к коту, но он резко дёрнулся в сторону, зашипел и метнулся к выходу — проскользнул подо мной и между ног Алана и исчез во дворе.
— Что ж, похоже, он в порядке, — пробормотала я, выпрямляясь.

Мы оба ещё несколько секунд смотрели туда, где только что мелькнул рыжий хвост. Потом я неохотно перевела взгляд на парня. Он стоял в проёме сарая, заслоняя выход. Руки в карманах, поза расслабленная.

Я невольно окинула взглядом помещение. Старый сарай: покосившаяся полка с ржавыми инструментами — гаечные ключи, пассатижи, моток колючей проволоки. В углу — груда деревянных ящиков, у дальней стены — полусгнившая лопата и пара пустых канистр.

И тут пришло озарение. А может, Адриан знал, что я прочту блокнот? Может, он специально сыграл на моей жалости, специально забросил кота в сарай? Может, он так и планировал — посмотреть, что здесь есть полезного, выкрасть у меня ключ… От этих мыслей силуэт парня в дверном проёме показался ещё более устрашающим.

— Алан, — мне почти удалось сказать это без волнения в голосе, — отойдите, пожалуйста. Мне нужно выйти.
Он не шевельнулся. Только чуть приподнял бровь, словно удивляясь моей просьбе.
— Ну, так выходи.

Я сглотнула. Взгляд невольно скользнул к полке с инструментами. Гаечный ключ лежал так, что его легко было схватить одним движением. А если он доберётся до колючей проволоки?..
— Думаешь, я могу сделать с тобой что‑то плохое?
— Я не знаю, — призналась тихо. — И именно поэтому хочу уйти.
Он чуть наклонил голову, изучая меня. По его взгляду я поняла, что мои слова его расстроили. Алан неторопливо шагнул в сторону, освобождая мне проход.

Я двинулась к выходу, стараясь не ускорить шаг, не показать, как дрожат пальцы. Проходя мимо него, невольно задержала дыхание. Чтобы больше меня не смущать, парень вернулся на лавочку, пока я замыкала дверь в сарай.

— Алан, я… хотела поговорить кое о чём.
Когда я обернулась, в его руках уже дымилась новая сигарета. От запаха дыма он морщился, но терпеливо продолжал делать одну затяжку за другой, как они с Адрианом и договаривались.

— Если это опять о нём, то можешь даже не начинать.
Я понимала, почему он так говорит. С тех пор, как он оказался в больнице, вся его жизнь будто принадлежала не ему. И хотя он владел своим телом 23 часа в сутки, всё это время приходилось танцевать под дудку того, что появлялся в этот оставшийся час. Все разговоры были о нём, все скандалы, все вопросы. Алан чувствовал себя зрителем, а не главным героем.

— Да, и ещё, — продолжил он. — Можешь обращаться ко мне на «ты». И ко второму тоже, — на этих словах он закатил глаза.
— Ты слышишь его прямо сейчас?!
— Нет. Но мы работаем над этим. Я просто думаю, что он тоже не против.

Я медленно опустилась на лавочку рядом с Аланом. Между нами оставалось расстояние, будто невидимая черта, которую нельзя переступать без разрешения. Парень слегка удивился, но не отстранился от меня.

— Мне кажется, ты заслуживаешь того, чтобы о тебе говорили не только как о «том, в ком живёт Адриан».
Он хмыкнул, не глядя на меня.
— Звучит как надпись на могильной плите.
Я невольно улыбнулась.
— Он слушает сейчас? — спросила я осторожно.
— Сейчас — да. Потом — тоже да. Всегда — да.
— И как… ты с этим живёшь?

Алан затянулся, на этот раз не морщась. Дым медленно поплыл в воздухе между нами.
— Как с соседом по комнате, который никогда не спит. Ты привыкаешь. Приспосабливаешься. Но есть то, к чему нельзя привыкнуть. Такой сосед может в любой момент встать и сказать: «Теперь я».
Я не нашла, что ответить. Между нами повисло тяжёлое молчание.

— Знаешь, — заговорила я снова, тщательно выбирая слова, — у меня, вообще‑то, для вас обоих есть подарок.
Я достала из кармана небольшую коробочку, обёрнутую в коричневую бумагу.

— Что это? — спросил он настороженно.
— Изначально я хотела отдать это Адриану. У нас не очень гладко прошло знакомство вчера…
— И ты решила подлизаться? — перебил он с усмешкой.
Я усмехнулась, неловко опустив глаза.
— В общем‑то, да. Это электронная сигарета. Без запаха, без пепла. Можно курить где угодно, даже в палате. Но… — я запнулась, — только никому не показывай. Если узнают — заберут.

Алан медленно взял коробочку, повертел в руках.
— Зачем?
— Потому что ты не обязан делать то, что он хочет. Потому что ты — это ты. Даже если он рядом.

Он долго смотрел на упаковку, будто пытаясь разгадать скрытый смысл. Развернул бумагу, открыл крышку. Внутри лежал компактный девайс, матовый, чёрный, почти незаметный.

— Работает просто, — заговорила я быстрее, чувствуя, что он вот‑вот откажется. — Нажал — затянулся. И главное… — я понизила голос, — он сможет курить сам. Без тебя. Я думаю, между вами будет гораздо меньше споров, если у каждого из вас будет что‑то своё, личное. Пусть это будет его вещь. Не общая. Не твоя. Это не ты куришь — это он. Вы разные. Вы не будете зависеть от расписания прогулок, от погоды, от настроения персонала. Он может курить в любой момент — в палате, в коридоре, даже ночью, если захочет. Но не через тебя.

— Почему ты это делаешь? — спросил он вдруг. — Почему тебе не всё равно?
— Я вижу, как вы мечетесь. И понимаю: вам обоим нужно что‑то своё. Что‑то, что не придётся делить. Для него — это возможность быть собой без посредников. Для тебя — возможность не быть посредником.

Молчание. Ветер шелестел сухими листьями у лавочки. Где‑то вдали смеялись пациенты, вышедшие на прогулку перед завтраком.

— Тридцать миллилитров жидкости? — наконец произнёс Алан, глядя на устройство.
— Да. Достаточно, чтобы попробовать пару недель. Когда закончится, это уже будет не твоя проблема.
— Ладно, — наконец сказал он. — Я передам ему.
Он аккуратно убрал устройство во внутренний карман куртки. Так, будто боялся, что оно разобьётся или исчезнет.
— Спасибо, — добавил он тише.

Потом мы сидели молча, слушая далёкие звуки больницы — шаги, голоса, скрип дверей. Где‑то там, за стенами, шла обычная жизнь. А здесь, на этой лавочке, мы пытались найти хотя бы каплю нормальности в мире, где один человек вынужден делить себя с другим.

Следующей целью моего дня был разговор с Итаном. Состояние Коннора меня сильно настораживало. Я не могла пустить это на самотёк, но и принимать решения без его лечащего врача тоже не могла.

Я сидела в кабинете Итана уже минут десять. Стол передо мной был аккуратно заложен распечатками: динамика состояния Коннора за последние недели, выписки из дневников наблюдений. Каждая страница — аргумент, каждая строчка — повод задуматься. Часы тикали. Я поглядывала на дверь, мысленно репетируя разговор.

Наконец дверь распахнулась. Итан появился на пороге в чёрном костюме и белоснежном докторском халате, накинутом на плечи. Вид у него был такой, будто он только что выбрался из пятичасового совещания, а не пришёл на работу. Увидев меня, он резко замер, затем театрально закатил глаза, изображая мученика, которому предстоит пережить очередную «важную беседу».

— О‑о‑о… — страдальчески простонал он, взялся за дверную ручку и, даже не ступив за порог, захлопнул дверь.

Я приподняла бровь, но осталась на месте. Через несколько секунд дверь снова приоткрылась. Итан заглянул в кабинет, будто надеясь, что я испарилась. Увидев, что я по‑прежнему сижу за столом, тяжело вздохнул и снова закрыл дверь.

Я выждала несколько секунд. Не выдержав, пошла проверить. Я распахнула дверь и выскочила в коридор. Итан уже успел отойти на десяток шагов — шёл быстро, почти бежал, засунув руки в карманы.

— Серьёзно? — я ошарашенно развела руками, вернулась в кабинет, быстро собрав все бумаги со стола, и побежала следом.

— Итан! — окликнула я, ускоряя шаг.
Он притворился, что не слышит. Я прибавила ходу.
— Я знаю, что Вы меня слышите!
— Эдит, дорогая, ты же видишь — я спешу. Очень важное дело. Крайне срочное! Вопрос жизни и смерти!
— Какое? — я почти догнала его. — Опустошить все кофейные автоматы в здании?
— Ещё важнее! — гордо сказал он, подняв к потолку указательный палец. — Я должен успеть до девяти на совещание по… — он на секунду задумался, придумывая на ходу, — …по оптимизации парковочной зоны.

Наконец сровнявшись с ним, я едва успевала, подстраиваясь под его широкий шаг.
— Сейчас десять. Для совещания уже поздно.
— Для хорошей парковки — никогда не поздно, — сказал он, не сбавляя шага.
— Да у Вас даже машины нет! — выпалила я, чуть запыхавшись от погони.

Он резко остановился, развернулся ко мне с оскорблённым видом. Его указательный палец угрожающе нацелился в мою сторону.
— Она в ремонте! — громко сказал он, словно его обвинили в преступлении. — В серьёзном ремонте! Знаешь, сколько времени нужно, чтобы подобрать правильные запчасти для моей красавицы?
— Нет. Но я знаю, на что много времени не понадобится. На то, чтобы посмотреть дело Коннора Росса! — наконец озвучила я то, ради чего гонялась за ним по коридору.

Он тут же скорчил страдальческую гримасу.
— Эдит, только восемь часов…
— Десять!
— Я ещё не готов принимать судьбоносные решения, — он попытался сделать шаг в сторону, но я преградила путь.

— Коннор не участвует в групповых терапиях. После занятий у него скачки тревожности, эпизоды диссоциации… — я протянула ему распечатки, и он покосился на листы, но брать их в руки не спешил. — Смотрите. Это динамика за последние недели. Последний эпизод с полотном в его комнате дал сильнейший откат!

Итан театрально схватился за сердце, другой рукой вцепился в моё плечо, словно вот‑вот рухнет в обморок.
— О‑о‑о, что‑то мне поплохело…

Я резко отстранилась, сбросив его руку.
— Итан! — голос прозвучал резче, чем я планировала. — Перестаньте! Вы же его врач.
— Да, но не в семь утра.
— Десять!

— Давай так. Без воды, без лишних прелюдий. В чём проблема и что ты предлагаешь?
— Коннор на грани. Нужно провести ему индивидуальный сеанс, как вчера для Аниты.
— Напомни, сколько у тебя всего пациентов? Три с половиной?
— Пять. С половиной, — сказала я, чуть понизив голос. — Но об этом я тоже хотела поговорить… Это насчёт Алана.

Настроение его тут же сменилось. Итан вскинул бровь и убрал руки в карманы брюк, явно показывая, что начало разговора ему уже не нравится.

— И что с ним?
— Он слишком сложный для меня. Я хочу попросить… отказаться от его ведения. Я не справлюсь.

То, что произошло в столовой и в сарае, ясно дало понять — этот парень и его болезнь вызывают во мне слишком много эмоций. Хорошему специалисту это не свойственно. Врач не должен бояться присутствия пациента. Врач не должен прятать трясущиеся от страха руки, когда смотрит пациенту в глаза.

Итан выпрямился, взгляд его сразу стал жёстче, тяжелее.
— Отказаться? Ты понимаешь, что говоришь?
Я промолчала, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Он оглянулся по сторонам. Мы стояли в широком коридоре, окружённые пациентами, возвращающимися в палаты после завтрака, и санитарами, заканчивающими уборку в санитарных зонах.

Итан схватил меня под локоть и завёл в ближайший свободный процедурный кабинет.
— Сядь, — строго сказал он, и я тут же послушалась.

Звуки из коридора умолкли, когда парень закрыл за нами дверь. В гробовой тишине моё сердцебиение слышалось отчётливее.

Итан какое‑то время молчал, бродя по кабинету и задумчиво потирая подбородок, и это только больше усиливало волнение и звон в ушах.
— Ты в курсе, сколько практикантов мечтают хотя бы о паре пациентов? О реальном опыте? — наконец произнёс он, остановившись у окна. Голос ровный, почти без эмоций. —Ты понимаешь, какой тебе дали шанс?

Я молчала, опустив взгляд в стол, но боковым зрением видела, что он не сводит с меня глаз ни на секунду.

— Ты пришла сюда грязные простыни стирать и менять капельницы. Это и есть предел твоих мечтаний? Я правильно понял?
Нервно царапаю пальцы, дыхание уже начало сбиваться. Кажется, если вставлю хоть слово — он разозлится сильнее.

— Он так напугал тебя в столовой? — он выждал мою реакцию и продолжил говорить после того, как я кивнула. — Ты должна была понимать, куда пришла. Это психиатрия. Иногда такое случается. Если тебя так цепляет, когда какой‑то шизик косо на тебя смотрит, то как ты собираешься работать дальше?
Сердце пропустило удар. Ещё немного, и глаза станут влажными.

Итан сделал пару шагов ближе, остановился напротив стола, за которым я сидела. Его тень накрыла бумаги, разбросанные передо мной.
Я сжала пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в кожу. Говорить не получалось — горло будто стянуло железным обручем.

— Знаешь, что я вижу? — голос стал ниже, жёстче. — Я вижу трусливого человека, который обещал им помощь, а теперь хочет сбежать. Это не профессионализм. Это слабость. Здесь так не получится: этот пациент нравится — буду вести, этот не нравится — откажусь.

В глазах защипало. Я сглотнула, пытаясь удержать слёзы. Он ждал мою реакцию, мой протест, хоть слово. Но слов не было. Был только ком в горле и давящее чувство, словно вот‑вот и я сорвусь.

— Бери ручку, пиши заявление.
Я ошарашенно округлила глаза и наконец подняла на него взгляд.
— Какое заявление?..
— То самое. Давай, под диктовку, — на этих словах он громко положил передо мной ручку. — Я подпишу, и иди с миром. Попробуешь себя в чём‑то другом, раз психиатрия тебя так пугает. Мне не нужен сотрудник, который готов бросить пациента после первого его приступа.
— Нет, нет… Итан, не нужно, я со всем справлюсь, честно!
— Я уж надеюсь. Это кем нужно быть, чтобы не справиться с заявлением?

Я уставилась на него, до последнего надеясь, что в какой‑то момент он улыбнётся, махнёт рукой и скажет, что это была его очередная дурацкая шутка. Но Итан настойчиво и строго постучал пальцем по листу бумаги.
— Пиши, — повторил он без капли мягкости в голосе.

Я медленно протянула руку к ручке. Пальцы дрожали, но я сжала её так крепко, что костяшки побелели.
— Итан, пожалуйста… — голос сорвался.
— Начинай. «Я, Эдит Гонсалес, прошу рассмотреть моё заявление…»

Я провела ручкой по бумаге — линия вышла неровной, рваной. Буквы расплывались перед глазами. Скрестив руки на груди, Итан снова подошёл к окну, продолжая диктовать.

— «…в связи с невозможностью дальнейшего исполнения моих профессиональных обязанностей…»

Сглотнув, я крепче взялась за ручку. Слова выходили коряво, будто я училась писать впервые. Каждое слово — удар.

— Ты думала, психиатрия — это милые беседы за чашкой чая? — я всё ещё слышала злость в его голосе. — Что будешь играть в доброго доктора, раздавать советы и получать восхищения? Так вот, здесь тебе не санаторий. Здесь нет «удобных» пациентов. Есть люди, которые нуждаются в помощи. И если ты не готова видеть их такими, какие они есть — тебе здесь нечего делать. Пиши дальше. «…и, осознавая свою ответственность перед коллективом и пациентами…»

На последнее слово упала моя горячая слеза, размыв чернила на бумаге, и я случайно шмыгнула носом. Услышав это, Итан обернулся. Немного помолчав, он вздохнул и продолжил диктовать, возвращаясь к моему столу. Голос его слегка смягчился:

— «…прошу врача‑психиатра высшей категории, Итана Гарсиа…»
Он положил на стол передо мной несколько сухих салфеток и, набрав в кулере воды, протянул мне стакан, чтобы я успокоилась. Я рукой смахнула слёзы с щёк, взяла стакан, сделала пару глотков и продолжила писать, не поднимая на него глаз.

— «…провести вместо меня сеансы индивидуальной психотерапии со следующими моими пациентами: Коннор Росс, Бэзил Ли, Алфи Стефенсон».

И только дописав последнюю фамилию, я оторвалась от листа и поняла, что что‑то здесь не так.

— «Взамен обязуюсь провести аналогичный сеанс с пациентом Аланом Ридом в присутствии самого лучшего, самого невероятного и самого великодушного руководителя практики — Итана Гарсиа». Дата и подпись.

Я резко подняла голову. Слёзы ещё стояли в глазах, но во мне вскипала совсем другая эмоция — ярость. Внутри всё полыхало от обиды. Я долго смотрела в его глаза, на его улыбку, медленно растягивающуюся на лице, и не понимала, за что он так жестоко со мной.

Он не торопился объяснять. Просто смотрел, давая мне время самой осознать, что здесь произошло.

— Я предупреждал, Эдит, — сказал он спокойно, медленно забирая со стола исписанный лист. — Не нужно грузить меня рабочими вопросами в шесть утра. — И неторопливо порвал заявление на несколько частей.
— В десять… — сказала я тихо, почти сквозь зубы.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Горло горело. Слёз больше не было, но моё дёрганое дыхание выдавало всё, что я старалась скрыть.

— Да, согласен, получилось жестковато. Я не думал, что ты… ТАК сильно не хочешь уходить.

В стакане осталось немного воды, и меня захватило неудержимое желание выплеснуть её в его самодовольное лицо.
Итан заметил это, замер, чуть приподняв брови, насторожился.

— Если ты сейчас сделаешь это, — он тоже бросил взгляд на стакан, — то напишешь заявление по‑настоящему. Без шуток. Да, я переборщил, но я всё ещё твой начальник.

От этих слов пожар внутри вспыхнул только сильнее. Я резко оттолкнула стул — он с противным скрипом проехался по полу. Вставать было трудно: будто каждое движение приходилось выталкивать из себя, преодолевая вязкий ком в груди. Ни одной секунды больше не хотелось оставаться с ним наедине. Взгляд скользнул по столу: смятые клочки заявления, ручка, стакан с недопитой водой. Всё это — свидетели моего унижения. Я сделала несколько шагов к двери.

— Я помогу тебе со всеми твоими пациентами, — вдруг произнёс он вслед, заставив меня остановиться у полуоткрытой двери. — Раскроем их историю, найдём истоки. Но Алана ты возьмёшь на себя. Я буду присутствовать, но разговаривать с ним будешь ты. Это твой пациент, и отказываться от него я не разрешаю. Сегодня после обеда начнём с Коннора.

Я не ответила. Даже не обернулась. Просто сделала ещё шаг за дверь, чувствуя, как каждый мускул напряжён до предела. Уже выйдя в коридор, я услышала себе в спину:

— Ты поняла, что я сказал? — голос слегка раздражённый. Он не привык, чтобы с ним так себя вели.
— Да, — ответила я коротко и закрыла дверь, случайно ею хлопнув. Не с грохотом, не со скандалом, но в этом звуке было всё: и гнев, и обида.

В коридоре стало чуть прохладнее. Я прислонилась к стене, закрыла глаза на секунду. Ладони всё ещё дрожали, но теперь уже не от ярости, а от странной, опустошающей усталости и спокойствия.

Он поставил условия — жёсткие и бескомпромиссные, но справедливые. Думать про сеанс с Аланом пока не хотелось. Я решила оставить эти переживания на потом. Сейчас был человек, который сильнее нуждался в помощи. И это был Коннор.