Час на жизнь

Иногда мне кажется, что всё, чего не хватает человечеству, это примитивности. Было бы куда проще, если бы люди не усложняли всё, что можно усложнить, не мучали себя бесконечными самокопаниями, не истязали душу сравнениями и неуверенностью в себе. Было бы проще, если бы наши тела поддавались дрессировке. Если бы вставать по утрам было так же просто, как подать лапу.

Это утро было сложнее предыдущих. Мне предстоял серьёзный разговор с Итаном. Он был прав – по одному только его щелчку пальцев моя карьера в медицине могла накрыться медным тазом. По крайней мере, в этом городе.

Именно поэтому, оказавшись у двери в его кабинет во вторник в 8:55, я нервничала как перед экзаменом. Гипнотизируя серебристую табличку с его именем, я вспоминала сталь его голоса, когда он угрожал мне. Раньше он никогда так со мной не разговаривал.

Проходящая по коридору Александра, заметив мои смятения, подошла ко мне.
— Ну ты чего, Эдит? Он же хороший парень. Вспылил, с кем не бывает? Начнёт возникать – переведи тему. Спроси о его старых пациентах. Он любит рассказывать истории.
Я благодарно кивнула, и она похлопала меня по плечу, возвращаясь к своим делам.

Я еще раз глубоко вздохнула и тихо постучала в его кабинет.
— Можно? – мой голос дрогнул.
Итан сидел за столом, откинувшись на спинку кресла, и листал мой отчёт о работе с пациентами. Он поднял глаза, скользнул по мне равнодушным взглядом и снова уткнулся в бумаги. Александра ошиблась. Сегодня «хороший парень» не был в хорошем настроении.

— Ну, заходи.
Вхожу, закрываю дверь. Стараюсь держать спину прямо, не показывать, как меня трясёт изнутри.
— Я… хотела поговорить с Вами о вчерашнем, — начинаю я, старательно выдерживая ровный тон. — Подумала над Вашими словами. И… Вы правы.

Его бровь приподнимается. В глазах — явное недоверие, но и интерес. Теперь он смотрит на меня, хоть и не откладывает бумаги в сторону. Ждёт, что я скажу дальше.
— Наверное, я просто перечиталась криминальных романов. Факты важнее. И раз всё указывает на Аниту, значит, это была она.

Он самоуверенно приподнимает подбородок. Ему нравится то, что он слышит. Итан оглядывает меня с ног до головы и, отложив бумаги на стол, говорит:
— Пойди вымой руки.

Я ошарашенно смотрю на него. Не понимая, зачем это нужно, иду к раковине и включаю кран, промывая руки с мылом. Но вдруг за спиной слышу короткий смешок и понимаю, что уже второй раз клюнула на одну и ту же дурацкую шутку.

Итан медленно поднимается, обходит стол. Опирается на него бедром, скрещивает руки.
— Знаешь, а я тоже подумал о твоих словах, — его улыбка холодная, самодовольная. – Это же психиатрия. Здесь все немного… творческие. А чтобы понять искусство, нужно самому быть слега творцом.

К чему он клонит, я не понимала. Я пришла в его кабинет, чтобы выдать пламенную речь о том, что я горю своим делом, что готова жертвовать собой ради науки и пациентов. Готова учиться и расти. А в итоге снова оказалась на спектакле одного актёра и с умным лицом слушала очередные бредни Итана.

— Так вот! Ты не представляешь, как тебе сегодня повезло. Мы попробуем испытать на тебе новую технику.
— Что Вы имеете в виду?
Итан ухмыляется, обходит стол и направляется к углу кабинета, где за шкафом притаилось инвалидное кресло. Он выкатывает его с театральным шумом, колёса скрипят по полированному полу.
— Ты же хочешь доказать, что готова работать с пациентами? Что понимаешь их? Сегодня ты получишь шанс почувствовать, каково это — быть на их месте.

Он останавливается напротив меня, ставит руки по бокам и широко улыбается, восхищаясь своей идеей, как ребёнок. Ждёт реакции.
— Это… это шутка? — выдавливаю я.
— О, нет. Это серьёзный эксперимент, — он издевательски каверкает свой голос, делает шаг ко мне, хватает за локоть. — Давай, садись.

Я пытаюсь сопротивляться, но Итан пресекает каждое моё движение, будто я какая-то неповоротливая кукла, и насильно усаживает меня в кресло.
— Отлично! — его голос звучит почти радостно. — Начнём с экскурсии.
Он катит меня по кабинету, демонстрируя свои «достижения» с видом экскурсовода в музее собственной славы.

— Вот, смотри, — он замедляет ход у стены, увешанной дипломами и фотографиями. — Это я на конференции в Берлине. Доклад о методах когнитивной терапии.
Я молчу, стиснув зубы. Кресло скрипит, колёса то и дело цепляются за неровности пола.
— А это, — он подкатывает меня к шкафу с папками, — мои личные записи. Здесь каждый случай — маленький шедевр. Вот, например, история пациента, который думал, что он слепой. Но я его вылечил. За три месяца.

Он смеётся, явно наслаждаясь собой. Я чувствую, как внутри нарастает волна злости, но заставляю себя молчать.
— Ты думаешь, это легко? — он резко тормозит кресло, наклоняется ко мне, заглядывая в глаза. — Думаешь, любой может работать с такими людьми? Нет.

Я смотрю на него, и вдруг понимаю, что вместо злости испытываю жалось. Все эти достижения, все эти награды – попытка доказать себе, что он чего-то стоит. Что не зря занимает место, на которое его посадили. И решаю ему подыграть.

— История слепого парня напоминает болезнь «безрукого» Алфи. Как удалось вылечить того пациента?
Итан улыбнулся. Он указал на меня пальцем и воодушевлённо сказал:
— Молодец! Это правильный вопрос.
Парень оглянулся по сторонам, нашел вазу со сладостями и подарил мне шоколадную конфету в качестве награды.

— Мне пришлось на несколько недель завязать себе глаза. Мне захотелось понять, почему его мозг отказывался видеть реальность. И я понял! Человек, который внезапно теряет зрение, больше не может увидеть ничего нового. Единственное, что ему остаётся – пересматривать свои воспоминания. Снова и снова. Позже я узнал, что он недавно потерял жену. Примерно тогда он и «потерял зрение». Он не видел смысла жить без неё. НЕ ХОТЕЛ видеть.

— Я так думаю, Вы прописали ему антидепрессанты и… может быть… я бы отправила его в санаторий куда-нибудь в горы. Чтобы добавить в его жизнь хорошие впечатления, и ему не пришлось искать их в прошлом.
Не раздумывая, Итан протянул мне ещё одну конфету из вазы.
— Да. Примерно так всё и было.

Он зашёл мне за спину, развернул кресло и подкатил меня к двери.
— Психиатрия — это не только про таблетки и диагнозы. Это про людей. Про их боль. Про их страх. Если ты выдержишь всё это сегодня, я дам тебе шанс. Но если я увижу, что ты поднялась с кресла… — он выдержал паузу, — ну, ты сама знаешь.

Я обречённо вздыхаю и поднимаю глаза на дверь.
— Хорошо. Я согласна.
— Отлично! – внезапно закричал Итан, и я вздрогнула от испуга. — Тогда начнём.
Держу пари, ещё бы немного, и он, не сдержавшись, торжествующе захлопал бы в ладоши.

Он толкает кресло к двери, и мы выезжаем в коридор, под любопытные взгляды коллег. Я сжимаю подлокотники, чувствуя, как горят щёки, но смотрю вперёд.

— А… Куда мы едем?
— В са-амое сердце больницы, — протянул Итан. – В столовую.
От услышанного я в панике округлила глаза, уже представляя, сколько врачей и пациентов увидят меня в таком виде.
— Нам нужно, чтобы как можно больше людей увидело меня, и я испытала стресс пациентов?
— Нет, нам просто нужен кофе. Мне.

Мы въезжаем в столовую. Пространство сразу наполняется приглушёнными разговорами, звоном посуды и запахом молочной каши, которую повара сегодня приготовили на завтрак. Я невольно втягиваю голову в плечи. Десятки взглядов устремляются на меня и моё «транспортное средство». Кто‑то смотрит с любопытством, кто‑то — с сочувствием, а пара пациентов даже перешёптываются, указывая в мою сторону.

Итан, будто не замечая этого, катит меня к свободному столику у окна. Солнце бьёт в стёкла, слепит глаза. Он аккуратно разворачивает кресло, чтобы я оказалась лицом к залу, словно выставляет экспонат на всеобщее обозрение.

— Сиди здесь, — бросает он, похлопывая по подлокотнику. Как будто я куда-то могу сбежать. — Я возьму кофе. И, может, булочку. Ты хочешь булочку?
Качаю головой не в силах произнести ни слова. Кажется, стоит мне издать хотя бы звук, и вся больница заметит меня.

— Кофе? Эклеры? Яблоко? Зарплату? Чистую кожу? Миллион долларов? Ничего?

Я подняла на него взгляд, пытаясь передать всю свою злость и негодование. Итан пожал плечами, мол, «я сделал всё, что мог», и ушёл к стойке. Пока он шёл, с ним поздоровался каждый пациент, каждый рабочий. Кажется, даже столы немного расступились, уступая ему дорогу.

Я остаюсь одна. Стараюсь смотреть только в окно, чтобы не видеть все эти взгляды. «Это просто стул, — думаю я, сжимая подлокотники. — Просто стул. Ты можешь встать в любой момент. Но если встанешь — проиграешь».

Нервно сглотнув, рассматриваю чистые столовые приборы, забытые кем-то на моём столе. Повезло, что я не работаю в отделе с тяжело больными пациентами. Здесь, в этом здании, в этой столовой, безопасно. По крайней мере, в это хочется верить. Именно поэтому в нашей столовой не запрещены вилки, как обычно это бывает. Поэтому на многих окнах нет решёток. И поэтому никто не закрывает палаты пациентов на ночь.
Глубоко вздохнув, окончательно успокаиваюсь. Гул в столовой будто становится тише, сердце бьётся размеренно.

Вдруг кто-то касается моего левого плеча. Я нервно оборачиваюсь, но никого там не оказывается. Повернувшись обратно, замечаю, что вилка со стола пропала, и кто-то, обведя меня вокруг пальца и обойдя с правой стороны, садится напротив.

— Не возражаешь? – спрашивает мужской голос.

Сердце уходит в пятки. Всё моё нутро сжимается, я крепко сдавливаю руками подлокотники. Передо мной – рыжеволосый парень. Тот самый, с двойным именем, двойной личностью, двойной жизнью.

На нём снова светлая футболка, кепка, роняющая тень на его тёмно-карие, почти чёрные глаза. Алан бросает взгляд на моё кресло. Уголок его губ изгибается в неискренней улыбке.
— Хотелось машину, но денег хватило только на сиденье на колесах?
Я улыбаюсь, пропустив эту колкость.
— Провожу эксперимент. Не знаю, к чему он меня приведёт, но пока очень интересно.

Он кивает. Я обращаю внимание, что ни секунды его пальцы не находятся в покое. Он так ювелирно вращает в правой руке вилку, словно тренировал этот навык с рождения. Вижу в его взгляде смятения. Он подбирает слова и, заговорщически наклонившись над столом, говорит:
— Я хотел поговорить с тобой. Попросить помощи.

Я понимающе кивнула, готовясь его выслушать, и мельком глянула на Итана. Он завис возле стойки, заболтавшись с санитаром, и, судя по всему, так весело проводил время, что я поняла – вернётся он не скоро.

— Рассказывайте. Помогу чем смогу. Это моя работа.
— Я должен признаться кое в чём. То, что обо мне говорят – правда. Я – наркоман, и у меня проблемы с законом. Я придумал себе вторую личность, чтобы попасть сюда и потянуть время. Но я понял, что больше это не вынесу. Все эти… психи вокруг, — он посмотрел на других пациентов, указав вилкой на стены столовой. — Если я останусь здесь ещё на месяц, я чокнусь по-настоящему.

Я дослушала его, сделала понимающий вид и спросила:
— Какая именно помощь от меня нужна?
— Я хочу выбраться от сюда. Что нужно для этого?
Я дала себе немного времени подумать. От того, что я собиралась сказать, сердце снова задрожало, страх застрял комом в горле.

— Я помогу… — начала я и увидела, как на лице парня засияла надежда. – Но только если Вы повторите всё то же самое через час.

Напряжённая складка между его бровей разгладилась от удивления. Парень несколько раз моргнул, сбитый с толку.

— Что это значит? – спросил он. Но он прекрасно понимал, что это значит.
Алан рассказывал, что его вторая личность управляет его телом один час в день. И всё, что происходит в этот час, стирается из его памяти. А значит, если передо мной настоящий Алан Рид, он должен будет помнить каждое своё слово, сказанное здесь.

— С кем я разговариваю сейчас? – напрямую спросила я.
— С Аланом, — усмехнулся парень, издеваясь.
— Я так не думаю.

Улыбка медленно сползала с его лица. Только глаза продолжали смеяться. Парень смотрел на меня будто немного свысока, оценивая каждое моё слово.

— Алан неуклюж, — сказала я и показательно посмотрела на руку парня, которая до сих пор вращала вилку в пальцах. Так же искусно, как это делала теневая личность с тростью. – А чтобы исполнять такие трюки, нужна нехилая практика.
Рука Алана (или его оболочки) замерла. Парень понял, что я его подловила.

— Адриану и пару шагов без костыля пройти сложно. Если бы сейчас на моём месте был он, то хромал бы.
— Да, — согласилась я. – Хромал бы. Но кроме зеркала из моего кабинета пропали обезболивающие. Поэтому ничто не мешает ему вколоть их в ногу и выдать себя за Алана.
Псих ухмыльнулся, откинулся назад и облокотился о спинку скамьи. Кажется, ещё немного, и он признается.

— И Ваша речь. Она другая. Вы разговариваете быстрее Алана. Так, будто у Вас мало времени. Но ведь так и есть, да? Сколько ещё осталось? Полчаса? Минут двадцать?
— Что ещё?

Моим последним аргументом была девушка, которая ни на секунду не упускала нас из виду с того момента, как мой собеседник сел напротив.
— Анита ненавидит Алана. Если и есть кто-то, на кого она будет так ревностно смотреть, то это Адриан.
Парень повернул голову и увидел брюнетку почти в самом дальнем углу столовой. Она, не отрываясь ни на секунду, смотрела на нас и, кажется, даже не моргала. Сердце не обманешь. И её сердце тянулось к нему.

Адриан долго молчит, снимает с головы кепку и запускает руку в тёмные медные волосы, разлохмачивая их с таким наслаждением, будто мечтал сделать это целый час.

Он медленно наклоняется вперёд, опираясь локтями о стол. Его пальцы всё ещё сжимают вилку — теперь уже словно оружие. Глаза, тёмные и непроницаемые, впиваются в мои.

— Как считаешь, кто из нас реальный? Он или я?

Я опасливо смотрю на его руку, и замечаю на предплечье свежий след от удара. Он делал это специально. Наказывал Алана, заставляя его тело ныть от боли.

— Вы оба реальны. Вы – две грани одной личности. Что-то заставило вас разделиться. Задача вашего лечения – помочь вам вернуться в состояние баланса и…
Он закатил глаза и махнул рукой, умоляя меня замолчать.
— Не разговаривай со мной фразами, которые вычитала из книжки. Отвечай. Кто из нас реален?
Голос его стал грубее, во взгляде читалась угроза. Я сглотнула и неосторожно уронила взгляд на руки, выдав свой страх.

— Мой пациент – Алан Рид. Двадцать четыре года. Предварительный диагноз – раздвоение личности.
— Потому, что у него больше времени?
— Потому, что у него есть документы. Паспорт, биография, родственники…

Он не выдерживает, подрывается с места. Делает шаг к моему креслу, наклоняется так, что его лицо оказывается на уровне моего. Голос — тихий, почти шёпот, но от этого ещё более пугающий.

— Алан — это оболочка. Пустая, жалкая оболочка. Он боится всего: темноты, громких звуков, собственных мыслей. Я — тот, кто помнит. Я — тот, кто видит. Я — тот, кто действует. А он просто… спит. Всё время спит. И ты хочешь, чтобы я верил, что он важнее? Потому что у него есть паспорт?
Я пытаюсь отстраниться, но он плавно ставит руку на подлокотник, блокируя движение.

— Это не он заперт со мной. Это я заперт. Это мне приходится наблюдать, как он ломает МОЮ жизнь. Это мне приходится смотреть, как это чёртово тело стареет, пока жизнь проходит мимо.

Я пытаюсь заговорить, но он чуть повышает голос — всё так же тихо, но с железной твёрдостью:
— Не перебивай. Подумай, Эдит. У тебя есть время. Но не слишком много. И поверь, — он чуть наклоняется ближе, — если ты выберешь не меня, ты об этом пожалеешь. Не хочешь помогать, значит, не стой на пути.

— Не нужнов мне угрожать. Тронете меня пальцем – отправитесь в отделение, где с вами не будут няньчиться. Там всё, как фильмах. Мягкие стены и усмирительные рубашки.

Он коротко усмехнулся.
— Мне и не нужно к тебе прикасаться. Здесь уже есть человек, который с радостью тебя пощупает.
Он обернулся на Аниту, которая уже была вне себя от того, что её возлюбленный был так близко ко мне. Она делает шаг в нашу сторону, но замирает, будто ждёт сигнала.
Адриан снова смотрит на меня. В его взгляде — холодная, расчётливая усмешка.

— Знаешь, что меня больше всего поразило в тебе? Ещё там, на курилке, когда вы говорили с Аланом обо мне, — шепчет он, и в его тоне нет ни насмешки, ни ярости. — Твои глаза. В них видно, как ты думаешь, как просчитываешь каждый шаг. Это… завораживает.

Я пытаюсь отвести взгляд, но он мягко, но настойчиво возвращает моё внимание. Просто чуть меняет позу, перекрывая мне линию обзора.
Я чувствую, как кровь отливает от лица. Пытаюсь отстраниться, но его рука по‑прежнему на подлокотнике — не держит, но и не даёт вырваться.

— Анита очень чутко реагирует на красоту. Особенно на такую… редкую. Она считает, что всё прекрасное должно принадлежать только ей. Волосы, кожа, улыбка… Всё это она уже не раз забирала. Но глаза… — он делает паузу, и я чувствую, как сжимается сердце, — глаза она ещё не трогала.

Паника достигает предела. Я чувствую, как наворачиваются слёзы. Хочу закричать, но с губ срывается только шёпот.
— Адриан, пожалуйста… Не нужно.
Парень наигранно удивляется.
— Какой ещё Адриан? Я Алан. Ты же видела мой паспорт.

Я оглядываюсь на стойку, где Итан всё ещё разговаривает с санитаром. Мысленно умоляю его обернуться, помочь мне, спасти. Словно почувствовав мой взгляд, Итан оборачивается. Его глаза мгновенно находят нас — меня в кресле и Адриана, склонившегося надо мной.

Выражение его лица меняется за долю секунды: лёгкая рассеянность сменяется холодной сосредоточенностью. Он резко обрывает разговор, делает шаг вперёд.

— Какие-то проблемы, Алан? — его голос звучит громко, чётко, разрезая напряжённую тишину.
Адриан медленно выпрямляется, но не отходит.
— Просто беседуем. Разве нет, Эдит?
Я не отвечаю. Продолжаю смотреть на Итана. Он подходит ближе, встаёт между мной и Адрианом, заслоняя меня.
— Ты знаешь правила, — говорит он твёрдо. — Никаких личных разговоров с персоналом. Особенно в таком интимном формате. Это не просьба, Алан. Если у тебя есть вопросы или претензии — обращайся официально.

Адриан молчит несколько секунд, глядя на врача хитрым прищуром. Потом бросает взгляд на меня, словно пытаясь прочитать, всё ли я поняла.
— Что ж… Пойду выпишу талончик, — съязвил психопат, забирая кепку Алана со стола и натянув на лицо до того безумную улыбку, что по коже прошлись мурашки. – Приятно ещё раз познакомиться, Эдит, — бросает он мне, уходя.
— Давай-давай. Супер идея.

Итан ждёт несколько секунд, убеждаясь, что Адриан действительно удаляется. Затем поворачивается ко мне.
— О чём вы говорили?
Я потираю руками глаза, радуясь, что они пока ещё со мной. Руки ещё немного дрожат.
— Какая разница? Вы всё равно опять не поверите.

Парень не стал меня допрашивать. Будто и так всё понял, он снова посмотрел вслед психопату.
— Попей, успокойся, — бросил он и поставил стакан с кофе ближе ко мне.
Но успокоиться я не могла. Казалось, Анита до сих пор в тайне подслушивала каждый мой вздох. Немного прийти в себя я смогла только когда она вприпрыжку поскакала вслед за главным психопатом среди пятерых моих пациентов.

Итан сказал, что сегодня хотел бы провести с Анитой индивидуальный сеанс терапии. Мне была поручена задача провести стандартный обход и пригласить Аниту в его кабинет к часу дня.

Когда я беру в руки блокнот и проверяю содержимое сумки — тонометр, пульсоксиметр, шпатель, спиртовые салфетки, — я мысленно проговариваю алгоритм. Обход — не просто «зайти к пациентам». И мы – не обычная больница. Наша задача – не пропустить ни единой детали, потому что любое подозрительное поведение пациента может обернуться катастрофой.

Начинается всё одинаково: я захожу в палату и называю своё имя, даже если пациент меня давно знает. Но в отличие от обычного дня мне приходится ещё и каждому из них объяснять, почему я сегодня в инвалидной коляске.

Я оцениваю обстановку: не слишком ли в палате темно, не разбросаны ли вещи, нет ли подозрительных предметов. Оцениваю состояние пациента, его настрой на разговор, нет ли у него желания запустить в меня подушкой или разрыдаться от слова «Привет». Измеряю давление, пульс, координацию. Проверяю глаза, язык, сыпи. Задаю дежурные вопросы по типу «Как спалось», «Как аппетит», «Чего бы сейчас хотелось», «О чём думаете». Даже если пациент говорит бессвязно и непрерывно, я не перебиваю и даю ему выговориться.

Только после выхода из палаты я записываю всё в журнал, чтобы пациент не чествовал себя подопытной мышью. Итан чётко дал задание – записывать каждую деталь. Поэтому я пишу даже о том, заправил ли человек кровать, почистил ли зубы и смотрел ли мне в глаза.

Из-за моего «транспорта» сегодняшний обход длился дольше обычного. Особенно я задержалась в палате Коннора. С того дня, как Тень Алана сорвала с его окна полотна и впустила в палату солнце, которого тот так боялся, Коннор больше не выходил из комнаты дольше, чем на полчаса, а на ночь он подпирал стул под ручку двери. Сегодня пришлось долго объяснять ему, что это запрещено, что санитары не успеют помочь, если ночью с ним что-то произойдет. Про Алана говорить он не хотел. Пришлось записать в журнале пометку о том, что Коннору тоже нужен индивидуальный сеанс.

Напоследок я оставила палату Алана и Аниты. К тому времени, как я зашла к раздвоенному, прошло уже два часа. Алан поздоровался со мной, словно за сегодня он увидел меня впервые, и я облегчённо выдохнула.

Разговаривал он со мной сухо и коротко. То, что из-за меня санитары сделали с его комнатой, не прошло бесследно. Алан был в обиде за это и ни о чём личном разговаривать со мной не хотел.

Они обчистили всё: на полках его шкафа не было ничего из того, что я видела в прошлый раз. Осталась только больничная форма, запасное одеяло и полотенца. Всё, что они ему оставили – шахматная доска на подоконнике. Похоже, после обыска некоторые фигурки потерялись, и он заменил их колпачком от зубной пасты, сухариками из столовой и пуговицей.
Было сделано всего несколько ходов. Судя по всему, парни начали новую партию сразу после обыска.

Меня всё ещё потряхивало, когда Алан смотрел на меня своими почти чёрными глазами, в которых отражалась не одна, а целых две души. Он даже не знал, что каких-то пару часов назад он, зажав меня у стола, угрожал расправой.

— Что произошло с Вашей рукой? Давайте обработаем.
— Не надо,— бросил он сухо. – Кошмары ночью снились. О подголовник кровати ударился, — соврал он.
— Что именно снилось?
Он поправил козырёк кепки и бросил на меня взгляд, в котором я чётко прочитала: «Да оставь ты меня в покое».
— Акулы.

Разговор зашёл в тупик. Я поняла, что сегодня от него ничего интересного не услышу. Да и мне самой было не до этого. Я понимала, что Адриан всё ещё здесь, слышит каждое моё слово, видит каждое движение. В отличие от Алана, сознание которого полностью отключается на один час каждый день, Адриан здесь всегда. Мне нужно хорошенько продумать тактику общения с этим пациентов, прежде чем входить в его палату.

— Ладно, Алан… Вижу, Вы сегодня не в настроении. Не буду надоедать. Ещё, может быть, увидимся.
Я попыталась развернуть инвалидное кресло. Движение далось не сразу, и я мысленно попросила высшие силы никогда больше не давать мне такое испытание.

— Давай помогу, — вдруг произнёс он. Голос ровный, почти дружелюбный.
Я замерла. Сердце пропустило удар. Когда я повернула голову, он уже стоял рядом, положив руку на спинку кресла. Пальцы — бледные, с едва заметными царапинами. Взгляд — тёмный, но без той ледяной жестокости, что была у… другого.
Он подтолкнул кресло вперёд, направляя его к двери.

— Не надо! – сказала я слишком резко. – Я сама справлюсь, спасибо.
— Мне несложно.

Алан не понимал, что моя реакция – не просто смущённая вежливость, а страх. Он не знал, что его руки сегодня уже касались этого кресла.
Колёса тихо заскрипели по линолеуму. Каждый сантиметр движения отдавался в висках глухим стуком. Перед глазами вспыхнула сцена из столовой: его рука на подлокотнике, дыхание у моего уха. Я сжала подлокотники, пытаясь унять дрожь.

Он довёз меня до порога, открыл дверь и помог выкатить кресло в коридор.
— Куда тебе дальше нужно?
— Осталась только Анита… — сказала я больше для себя, чем для него, но Алан уже развернул меня в нужную сторону и закрыл за собой дверь в палату.

— Дальше я сама, спасибо.
Он замедлил движение, но не отпустил.
— Слишком быстро? Так и скажи, буду аккуратнее. Я всё равно хотел пройтись.

Я замолчала, позволяя колёсам тихо катиться по коридору. Алан шёл сзади, его рука твёрдо лежала на спинке кресла. Каждый его шаг отдавался в голове звоном.
В памяти снова вспыхнула картинка: столовая, его тяжёлый взгляд, слова, от которых до сих пор холодело внутри. «Если ты выберешь не меня, ты об этом пожалеешь».

— Стоп, я серьёзно, Алан. Мне не нужна помощь.
Наверное, я сказала это слишком грубо. Парень медленно убрал руки и отступил на шаг.
— Ладно-ладно. Как скажешь.

Я уверенно покатила кресло вперёд, чувствуя, как напряжение в плечах понемногу отпускает. Откатившись чуть вперёд, я обернулась, чтобы убедиться, что он не идёт следом. Алан стоял на месте, засунув руки в карманы, и наблюдал, как я удаляюсь. То ли хотел убедиться, что я справлюсь с управлением, то ли пытался понять, почему я так резко с ним разговаривала.

Перед тем, как постучаться в дверь последней на сегодня пациентки, я смыла с лица весь макияж, сняла все украшения и завязала волосы в самый некрасивый хвост из своего арсенала. Кое-как я отказалась от идеи дорисовать себе пару морщин, чтобы ни одна черта моего лица не показалась ей привлекательной.

Я негромко постучала в дверь.
— Анита, это Эдит. Можно войти?
Мне никто не ответил, но я всё равно аккуратно заглянула в палату.
Анита сидела у окна. Её силуэт вырисовывался на фоне серого света: острые плечи, тонкая талия, длинные черные волосы, укрывающие её спину как тёплый плед. Обняв ноги руками, она сидела неподвижно, опустив подбородок на колени.

Она не обернулась. Молчание растянулось на три долгих удара сердца.
— Я просто проверю давление и задам пару вопросов, — сказала я, доставая тонометр.
Она еле заметно пожала плечами, выражая полное безразличие.

— Если захочешь, можем остановиться в любой момент.
Анита наконец повернулась. Глаза — холодные, насторожённые. Она медленно перевела взгляд с моего лица на тонометр в руках, затем снова на меня. Она не отвечала, но и не отталкивала.

Я подкатила кресло ближе, стараясь двигаться плавно, без резких движений.
— Давление измерять можно? — повторила я вопрос, удерживая её взгляд.
Она едва кивнула — почти незаметно, будто сама не решила, согласна ли. Я осторожно наложила манжету на её руку. Аппарат щёлкал, накачивая воздух.

— 120 на 75, — озвучила я, снимая манжету. — В норме. Как себя чувствуешь?
Молчание. Она продолжала изучать меня. Не как врача, а как… соперницу. Но меня успокаивало, что её взгляд, бегающий по моему лицу и телу, ни на чём долго не задерживался. А значит, ничто её во мне не привлекло.
— Аппетит? Сон? — я пыталась идти по шаблону, но её молчание ломало все этапы моей системы.

— Что между тобой и Адрианом? – наконец спросила она строго, но тихо, что я еле расслышала.
Я замерла, не зная, что именно она хочет услышать.
— Адриан – мой пой пациент. Такой же, как и ты, Анита.
— О чём можно говорить с пациентом на таком близком расстоянии?

На её лице с выражением обиженного ребёнка было столько нескрываемый искренних чувств, что мне захотелось улыбнуться от умиления. Она и без того была невероятно красива, но эта безумная незрелая любовь в её глазах делала её ещё прекраснее.

— Я просто пыталась его успокоить. Он был взволнован. Ничего больше.
— Взволнован? – переспросила она, немного занервничав. – Почему?
— Я случайно сказала, что мой главный пациент – Алан. Я не знала, что для Адриана это такая больная тема. Похоже, его сильно задевает то, что у него так мало времени.

Взгляд Аниты смягчился, она немного улыбнулась стала накручивать на пальцы локоны волос.
— Это пока что. Но скоро всё изменится.
Я нахмурилась.
— Что ты имеешь ввиду?
— Он нашел способ увеличивать себе время. Теперь у него не один час, — она наклонилась ко мне и, приставив ладонь к губам, прошептала, словно это было большой тайной. – Час и две минуты.

Сердце пропустило удар. Для Аниты это было отличной новостью, но для меня – серьёзный повод занервничать.
— Что за способ? Как он это сделал?
— Не знаю, — хихикнула Анита и зажала кончик волос между носом и губой, изображая усы.
Я ей не поверила, но допрашивать не стала.

— Кое-кто хочет пообщаться с тобой. Ты хорошо ладишь с доктором Итаном Гарсиа?
— Да! Он весёлый, — лицо Аниты засияло в улыбке, но потом она вдруг нахмурилась и как будто расстроенно скрестила руки на груди. – Только он никогда не делает мне комплименты…
«И правильно,» — подумала я. Восхищаться её внешностью – значит, потакать её болезни.

— Он будет ждать тебя в своём кабинете через полчаса.
— Договорились.

Я улыбнулась ей и покатила кресло к выходу. Когда я уже собиралась закрыть за собой дверь, она вдруг спросила:
— Так значит, у вас с Адрианом ничего нет?
— Ничего.
— Хорошо. Фух… А то мне пришлось бы тебя тоже убить.

От этих слов я застыла на месте. Но очень скоро Анита громко засмеялась и призналась, что это шутка. Шутка, о которой я буду думать до конца своей практики в этой больнице…

Когда я наконец добралась до кабинета Итана, он уже готовился к сеансу, настраивая скрытую камеру для записи.

Дверь была приоткрыта, но я постучала, привлекая к себе внимание.
— О, Эдит! — увидев меня, он широко улыбнулся.

Итан без лишних просьб затащил моё кресло в свой кабинет и, решив, что эта шутка останется смешной и в третий раз, подкатил меня к раковине.

– У меня почти всё готово, — он говорил с таким восторгом, что у меня не оставалось никаких сомнений – он любит свою работу, больше, чем любой другой сотрудник больницы.
Кабинет как будто опустел. Итан убрал с виду все острые предметы, канцелярию, даже стеклянные стаканы. Спрятал зеркало, все фотографии с коллегами-женщинами, тяжёлые мелкие предметы.

— Для чего все эти декорации? Почему Вы не могли просто провести сеанс в её палате?
— Потому что иногда нужно давать им возможность думать, что они обычные люди. Для неё это – не допрос пациента психиатрической клиники, а просто приём у психолога. Где она, кстати?
— Она будет с минуты на минуту, — сказала я. – Вы же дадите мне посмотреть видеозапись после сеанса?
— Что? Конечно, нет!

Он закрыл кран, не дав мне смыть мыло с рук, взялся за поручни на спинке моей коляски и прикатил меня к мягкому коричневому креслу у стены.
— Ты будешь смотреть на всё с первого ряда!

Брюнет поднял меня за руки и пересадил на кресло, как какого-то плюшевого мишку. Оскорбившись, я нахмурилась.
— Я, вообще-то, могла и сама это сделать. Я же не настоящий инвалид.
— А, точно… Извини, ты просто так вжилась в роль, что я забыл.

Рядом со мной — длинный мягкий диван с круглым столиком, на котором обычно стояла ваза со сладостями. Доктор Гарсиа поставил своё рабочее кресло напротив дивана и сказал, чтобы сегодня я ни слова не говорила о том, что произошло в ночь моего дежурства. И как раз в этот момент дверь в кабинет открылась.

Она зашла без стука. Кажется, даже если бы её не приглашали, она всё равно зашла бы так, словно здесь её всегда ждут. Махнув роскошными угольно-чёрными волосами и двигаясь с преувеличенной грацией, она широко улыбнулась и оглядела кабинет.

— Здравствуй, Анита. Спасибо, что пришла, — улыбнулся ей Итан.

Эта девушка обожала экспериментировать с больничной формой. Она укоротила белую футболку, сделала из простыни длинную юбку на запах, а на шею повесила бусы из ватных спонжиков.

Вместо приветствия она величаво протянула Итану свою руку, рассчитывая, что он поцелует её, как в фильмах о джентльменах. Но врачебный этикет не позволил Итану это сделать. Он снисходительно усмехнулся, взял её руку и аккуратно провёл к дивану, где предложил сесть.

Она помедлила, затем села в самый центр дивана, понимая, что главный экспонат в этом помещении — она. Итан устроился в своём кресле напротив, не слишком близко, но и не отстранённо.

Парень начал с нейтрального, почти бытового вопроса:
— Как тебе сегодняшняя погода? За окном такой чудесный солнечный день.
Анита пожала плечами, но в её глазах мелькнуло любопытство. Она не ожидала такого начала.
— Неважно. Я не смотрю на улицу.
— Почему? — мягко спросил он.
— Потому что за окном — не моя жизнь, — отрезала она. — Моя жизнь здесь.
Он кивнул, будто принимая её ответ без осуждения.
— Понимаю. А что для тебя «твоя жизнь» здесь? Она тебя устраивает?

Молчание. Её пальцы начали теребить край юбки.
— Когда я просыпаюсь, первое, о чём я думаю – «Когда я уже наконец куплю себе тапки?!» — продолжит Итан. — У меня холодный кафель в квартире, а последнюю пару тапочек сгрызла Булка. Это моя собака.

— Какая у Вас порода? – поддержала разговор я, чтобы запудрить Аните мозг и убрать её напряжение.
Итан перевёл на меня внимание. Мой вопрос его смутил, но он решил подыграть.
— Чистокровный американец, — гордо ответил он.
Анита рассмеялась.
— Я думаю, Эдит имела ввиду Вашу собаку, — сказала она, не поняв, что Итан прекрасно понял вопрос, просто решил надо мной поиздеваться.
— А, да? Булка – французский бульдог.

— Может, Булка просто пыталась сказать, что её лапки тоже мёрзнут от холодного кафеля? Поэтому и погрызла Ваши тапочки, чтобы Вы ощутили её боль.
— Может быть. Отличная идея, Эдит, — дальше он говорил с Анитой, доставая что-то из кармана брюк. – Наша с Булкой боль – холодный кафель. А у тебя есть что-то, о чём ты думаешь в первую очередь, когда просыпаешься утром?

Брюнетка задумалась, опустив взгляд.
— Первое, о чём я думаю – что мне надеть сегодня.

Вдруг мне в шею прилетела конфета в фантике. Как и утром, Итан решил таким образом наградить меня за помощь. 
— Я тоже хочу! – пропела Анита почти детским голосом.
— Конечно. Никаких проблем.
Не нащупав в карманах ничего полезного, Итан достал что-то из шкафа, куда прятал вазу со сладостями.

Он подошёл к девушке, протянул бублик, держа его между пальцев. Когда я увидела, что произошло дальше, поняла, что этот эпизод придётся вырезать из видеозаписи.
Анита замерла на секунду, её глаза блеснули. А затем — плавно, будто репетировала этот жест сотни раз — наклонилась вперёд и… взяла бублик прямо губами, специально медленно, почти театрально облизнув кончики пальцев Итана.

Я почувствовала, как кровь отступила от лица. Что это было?... Это выходило за любые рамки.

Итан на мгновение окаменел. Его рука повисла в воздухе. На долю секунды я увидела в его глазах чистое изумление. Такое искреннее, что стало ясно — он не ожидал ничего подобного.

Я понятия не имела, как реагировать в такой ситуации, поэтому понадеялась, что Итан знает, что сказать, и не растеряется. Так и произошло.

Улыбнувшись, как обычно улыбаются взрослые, увидев детскую проказу, он вернулся в своё кресло и, закинув ногу на ногу, спросил:
— Я тебе нравлюсь?

Такой прямоты от него я не ожидала. Анита сделала это, чтобы получить реакцию, но Итан показал, что на него такие манипуляции не сработают.

— Может быть, — хитро прищурилась она, разгрызая бублик и повторяя его позу.
— Я тебе кого-то напоминаю или тебе нравится что-то конкретное?
— Ну… — она наклонила голову, рассматривая его с ног до головы. – Мне нравится цвет Ваших волос. Они как у меня, — она снова намотала локон волос на палец. – Мне нравится, что Вы понимаете шутки. И Вы – единственный из врачей, кто не смотрит на меня как на сумасшедшую.

Итан посмотрел на меня и коротко бросил взгляд на мой блокнот, мол, «Запиши».

— Что-то ещё?
— Да! Вы ни разу не сказали, что я красивая. Меня это бесит. И нравится это… Но больше бесит!
— Тебе важно, чтобы я считал тебя красивой?
— Конечно!
— Или ты хочешь, чтобы ВСЕ считали тебя красивой?

Анита вдруг задумалась.
— А Вы не будете ревновать? – спросила она грустно с такой детской наивностью, что захотелось её обнять.
Итан усмехнулся и покачал головой.
— Я очень постараюсь, Анита.
— Хочу, чтобы все…

Он понимающе кивнул, плавно подкатил кресло ближе и, опёршись локтями о колени, слегка наклонился вперёд. Он понял, что Анита наконец открыта для более серьёзного разговора.

— Если честно, мне правда кое-что нравится в тебе. Хочешь знать, что?
Она активно закивала головой, поджала под себя ноги и тоже наклонилась вперёд, будто ожидала, что он расскажет какой-то важный секрет. Я заметила, что сама подалась вперёд – настолько Итану удалось создать интригу.
— Я расскажу, если ты ответишь ещё на пару вопросов. Они могут расстроить тебя, разозлить, но знай, что ты можешь мне доверять.
Она немного нахмурилась, но тут же кивнула и глубоко вздохнула, словно готовясь к схватке.

— Тебе очень нравится получать комплименты и внимание. И это нормально. Все мы хотим чувствовать себя особенными. Но, может быть, есть в твоей жизни человек, от которого ты больше всего на свете хотела бы этого внимания?

Анита застыла. Взгляд её сделался пустым и каменным, как стена. Она вспомнила.
— Может быть, это кто-то из детства? – продолжил Итан, пытаясь помочь ей откопать нужное имя из горы её комплексов. – Папа когда-нибудь говорил, что ты красивая?
Анита неопределённо пожала плечами. Похоже, Итан промахнулся.
— А мама? Она хвалила тебя, когда тебе это было нужно?

— Не занимайся ерундой… — пробормотала брюнетка.
— Что, прости? – переспросил парень.
— Твои рисунки только захламляют мне стол. Убери это. Мне некогда с тобой сидеть.

Мы с Итаном поняли, что открыли портал в её прошлое. Она говорила то, что постоянно слышала от матери.

— Мама много работала, чтобы хватало денег? – продолжал копать Итан.
— Нет. Чтобы папу реже видеть. Потому что папа предатель.
— Почему он предал вас?
— Потому что мама старая и потолстела. А та… другая… выступает на показах мод.

По коже пошёл холод, и в горле застрял ком сожалений. Итан продолжил так, будто ничего другого и не ожидал.

— Ты считаешь, что твоя красота – единственный способ привлечь кого-то к себе?
— Нет. Это единственный способ не потерять.

По её щекам покатились слёзы, но она не издала ни звука. Её боль была тихой, красивой, не содрогающей стены, но заставляющей всё внутри дрожать.

— Что ты думаешь про Эдит? – вдруг спросил у неё Итан, будто меня тут даже не было, и мы обе впали в ступор. — Она тебе нравится?
Анита оглядела меня с ног до головы, но, как и пару часов назад, не смогла ни за что зацепиться.
— Не знаю…  Наверное, нет.
И я мысленно выдохнула.
— А если закрыть глаза? – уточнил парень.
— Я… не понимаю.

Итан вдруг откатился немного назад, сцепил пальцы в замке и внимательно посмотрел на меня, вальяжно откинувшись на кресло.
— Мне, например, нравится её настойчивость. Пару дней назад я хотел её уволить, но сегодня утром она пришла, навешала мне лапши на уши, чтобы я сжалился. Как будто, я дурак и не понимаю, что она соврала, — говоря всё это, он смотрел прямо мне в глаза, даже не моргая. – Конечно, мне не нравится, что меня считают дураком, но мне нравится, когда люди умеют бороться за своё место.
Анита хихикнула, а я стыдливо опустила голову, нервно теребя листы блокнота.

Итан наклонил голову на бок, с любопытством выискивая что-то ещё.
— Мне нравится в Эдит её смелость. Сегодня у неё было задание весь день провести в инвалидном кресле. И она не поднялась с него, даже когда один из пациентов угрожал её жизни, — на этих словах он снова запустил руку в карман и швырнул в меня ещё одну конфету – награду за «задание».

— Всё-всё, теперь я! – завопила Анита и уставилась на меня. – Эм… мне нравится… Что Эдит подкармливает собак за больницей.
Итан одобрительно кивнул сначала Аните, а потом – мне.
— Ну, теперь понятно, — подытожил он. – Только собачница могла посоветовать купить французскому бульдогу тапочки, чтобы лапы от кафеля не мёрзли. Молодец, Анита! – похвалил он её, и девушка расплылась улыбке.

— Так что там за комплимент, который Вы хотели мне сделать?
Итан ухмыльнулся.
— А как ты думаешь? Что первое приходит на ум?
— Ну… — задумалась она. Похоже, ей это очень нравилось. – Наверное то, что я сообразительная? Вон как я быстро поняла правила игры.
— Да! – подыграл ей Итан. – Это я и хотел сказать.

Не сдержавшись, Анита захлопала в ладоши. Это было гениально. Итан одновременно и сделал ей комплимент, и заставил её саму найти в себе черту, которой она гордится и которая не касается внешности.

— Как теперь себя чувствуешь?
— Это необычно! – засмеялась она. – Это даже приятнее, чем «ты красивая». Но рано или поздно Вы всё равно это скажете! – строго сказала она, указав на него пальцем.

— Может быть. Давай договоримся. Через неделю мы с тобой встретимся, и ты выпишешь мне список из десяти твоих качеств, которые тебе в себе нравятся. Только не про внешность!

Она подскочила, поблагодарила нас обоих и, радостно прыгая, ушла.
Итан глубоко вздохнул, укатил своё кресло обратно за стол и посмотрел на руку, где должны были быть часы.

— Ты всех пациентов обошла? – спросил он и стал искать часы на своём столе.
Голос его снова стал серьёзным и строгим. Пропала та снисходительность и мягкий тон, которыми он разговаривал с Анитой.

— Да. Всё выписала в журнал.
— Ну, иди тогда. Можешь уйти сегодня пораньше. Что-то я устал от тебя.
Он наклонился, выискивая часы в ящиках стола.
— Но только два часа дня… Вы уверены?

Он вздохнул, опустился на колени в поисках что-то на полу, и я совсем потеряла его из виду.
— Ну, иди тогда полечи кого-то. Я не знаю. Поделай что-то.

— Поможете мне пересесть в коляску?
Из под стола высунулась его голова. Потом он встал, похлопал руками по карманам брюк. Видимо, хотел снова наградить меня сладким за внимательность. Но вдруг резко махнул рукой.

— Нет, всё, Эдит, хватит жрать. Я и так всем половину запасов раздал. А на них, вообще-то, никто не скидывается. Иди ногами. Всё, давай, проваливай.

И я довольно вышла из кабинета, чуть не поскакав, как Анита.