Чужая жизнь Сабрины

Маниакальная заинтересованность Джорджа в Сабрине возрастала с каждым днём всё сильнее. Он буквально пожирал глазами, при любом возможном случае касался, гладил. Однажды и вовсе незаметно подкрался сзади. Сабрина почувствовала холодок по коже, понимая что кто-то стоит за спиной, и чье-то горячее дыхание на затылке. Джордж втянул ноздрями ее запах и потерял контроль. Сабрина резко обернулась и отскочила.
— Что вы делаете?!
— Ты так сладко пахнешь, — сказал и облизал пересохшие губы.
Джордж хотел было прижать ее к стене, как тут в комнату вошёл Майкл и сделал вид, будто ничего странного не происходит, заговорил о делах. Сабрина ускользнула из ловушки Джорджа, а он недовольно уставился на помощника.
Ко всему прочему и Константин куда-то уехал — Сабрина подслушала, что он отбыл по срочным делам в Нью-Йорк. Поэтому защитить от домогательств Джорджа было некому.
Как-то Джордж отослал Майкла улаживать какие-то вопросы с предвыборным штабом. Они остались одни, теперь никто не должен помешать.

Он приказал Сабрине надеть то самое укороченное платье алого цвета, несмотря на отговорки об усталости и устроил «романтический» ужин при свечах на террасе. Шелковые шторы, классическая музыка, приглушенный свет и его пристальный, тяжелый взгляд. Джордж засыпал ее комплиментами, наполнил бокалы вином, пытался создать иллюзию ухаживания. Но для Сабрины это было похоже на ужин с удавом, который ласково обвивает свою жертву.
Она едва прикоснулась к еде, отвечала односложно и в конце концов, не выдержав, под предлогом внезапной головной боли сбежала в свою комнату, заперев дверь на ключ. Она слышала его тихий, досадливый смех вслед.

Наступила ночь. Глубокий, тревожный сон Сабрины был прерван леденящим душу ощущением — она не одна. Сабрина резко открыла глаза и в полумраке, освещенная лишь полоской лунного света из окна, увидела его.
Джордж сидел на краю ее кровати. Он был в шелковом халате, его поза была расслабленной, как будто он пришел на дружескую беседу.
Сабрина вскрикнула и инстинктивно отпрянула к изголовью, натягивая одеяло до подбородка, как щит.
— Тихо, тихо, солнышко, — его голос был ласковым, но в нем сквозила опасная уверенность. — Я не мог уснуть. Решил проведать свою невесту.
Джордж протянул маленькую бархатную коробочку. Внутри, сверкая в лунном свете, лежало колье с изумрудом невероятного размера.
— Это для тебя. Чтобы ты помнила, как я о тебе забочусь и насколько ты для меня дорога.
— Уйдите, пожалуйста, — выдавила Сабрина, голос ее дрожал от страха. — Сейчас же.
Он проигнорировал ее просьбу. Вместо этого его рука потянулась, чтобы отодвинуть одеяло.
— Не будь такой робкой.Ты должна привыкнуть. Скоро мы будем мужем и женой. И поверь, — он наклонился ближе, его дыхание пахло дорогим коньяком, — тебе это понравится. Я научу тебя... получать удовольствие.
Его рука уже медленно, но уверенно поднималась к бедру, оголяя кожу. В этот момент страх внутри Сабрины достиг пика и переродился во что-то иное. В яростный, отчаянный гнев. Она не думала о последствиях. Ею двигал чистый инстинкт самосохранения.
Раздался звонкий, резкий хлопок. Ее ладонь со всей силы ударила его по щеке.
Джордж замер от неожиданности. Он медленно провел рукой по покрасневшей щеке. И... рассмеялся. Это был не злой смех, а скорее удивленный и даже одобрительный.
— Вот это да... — прохрипел он, все еще улыбаясь. — Вот это да! Молодец. Можешь постоять за себя.
Джордж встал с кровати, поправил халат.
— Настоящая Изабель тоже не церемонилась. Однажды, после ссоры, она впилась в меня ногтями, как дикая кошка. Все лицо было исцарапано. Пришлось неделю отсиживаться, рассказывая, что попал в аварию на яхте. Но зато какие у нас потом были примирения... о.
Он мечтательно закатил глаза, вспоминая страстные и приятные моменты. Затем посмотрел на Сабрину с новым, уважительным интересом.
— Может, в тебе и вправду есть ее огонь. Спи, «Изабель». Спи крепко.
Джордж вышел из комнаты, оставив дверь открытой. Сабрина сидела, вся дрожа, сжимая в одной руке одеяло, а другой все еще чувствуя жгучую боль в ладони от удара. Она оттолкнула его. Но понимала — это была лишь временная победа. Она разбудила в нем не гнев, а азарт охотника, который наконец-то встретил достойное сопротивление. Игра стала еще опаснее.

Сабрина медленно возвращалась из пучины тревожного сна, когда до ее сознания донесся тихий, но настойчивый стук в дверь. Прежде чем она успела испугаться или ответить, дверь бесшумно отворилась. На пороге, залитый утренним солнцем, заполняющим спальню золотистым светом, стоял Джордж. Не слуга, не дворецкий, а он сам.
В его руках был изящный серебряный поднос, на котором с геометрической точностью были расставлены: идеальный круассан, крошечная вазочка со свежей малиной и ежевикой, сверкающий стеклянный графин с апельсиновым соком и дымящаяся чашка ароматного кофе в тонком фарфоре с позолотой и конечно же красная роза в хрустальной вазе.
— Доброе утро, Изабель, — его голос был низким, бархатным, словно часть утренней тишины. Он вошел и поставил поднос ей на колени с отточенной, почти церемониальной грацией. — Я чувствовал, что вчерашний вечер прошел не совсем так, как я планировал. Позволь мне загладить вину хотя бы таким маленьким жестом.
Он не сел на край кровати, как в тот злополучный ночной визит. Вместо этого отступил на шаг и опустился в глубокое кожаное кресло у камина, сохраняя вежливую дистанцию. Джордж был одет в рубашку оттенка туркис и легкие брюки, выглядел свежим и собранным, но его взгляд... Его взгляд был пристальным. Он мягко скользил по линии ее плеч, обнаженных из-под шелкового одеяла, задерживался на изгибе шеи, на спутанных утренним сном волосах.
Джордж поднял свою собственную чашку кофе, которую, видимо, принес с собой.
— Ты сегодня особенно прекрасна,— заметил он, делая небольшой глоток. Его улыбка была обезоруживающей. — Свежесть утра тебе к лицу. Смывает всю суету, обнажая самую суть.
Он помолчал, давая словам проникнуть в ее сонное сознание.
— Знаешь, я всегда считал, что самые сокровенные, самые... истинные моменты случаются на рассвете. Когда весь мир еще спит, и он принадлежит только вам двоим. Никаких масок, никаких игр. Одно лишь чистое, незамутненное присутствие друг друга.
Джордж не делал резких движений, не произносил ничего прямо непристойного. Но в тишине комнаты, в тепле солнечных лучей и аромате кофе, его слова висели в воздухе, как духи соблазна. Он не предлагал себя. Он рисовал картину — картину интимной близости, уединения и доверия, намекая, что для них двоих это — лишь вопрос времени и ее добровольного решения переступить через последние остатки страха.

— Нам нужно поработать над нашей общей историей, дорогая, — сказал Джордж, оставляя ее одну. — Для суда это критически важно. Подожду тебя внизу. А ты завтракай не спеша, солнышко.

После того как Сабрина спустилась, он повел ее не в кабинет, а по бесконечным коридорам особняка, украшенным произведениями искусства. Они остановились перед огромной, во всю стену, фреской в стиле неоклассицизма. На ней был изображен мифологический сюжет: могущественный белый бык, олицетворявший Зевса, нежно склонил голову к изящной девушке по имени Европа, которая, смеясь, украшала его рога цветами. Но в глазах быка читалась не покорность, а хищная, всепоглощающая страсть.
— Вот видишь, — начал Джордж, его голос стал лекторским, но с глубокой, личной ноткой. — Великий бог-громовержец, плененный красотой смертной. Его желание было так сильно, что он отказался от своего божественного облика. Он принял форму дикого, мощного зверя, лишь бы приблизиться к ней, чтобы увлечь за собой на край света.
Джордж сделал паузу, повернувшись к Сабрине. Его рука мягко, почти невесомо легла ей на спину, между лопаток. Прикосновение было легким, но неотвратимым, направляя ее взгляд на фреску.
— Иногда страсть бывает настолько всепоглощающей, что не оставляет выбора ни одной из сторон, — он наклонился чуть ближе, и его шепот стал интимным, предназначенным только для нее. — Она просто... уносит тебя. Сметает все преграды, условности, страхи. Как буря.
Он смотрел то на фреску, то на Сабрину, сравнивая ее с Европой.
— Изабель обожала эту фреску. Она говорила, что в каждом великом мужчине дремлет такой зверь — красивый, опасный, готовый на все ради своего желания. — Его пальцы едва заметно провели по ее спине. — А в каждой женщине, достойной быть избранной, живет Европа. Та, что в глубине души... жаждет этой бури. Хочет, чтобы ее укротили, унесли, подчинили себе так, как не посмеет никто другой.
Джордж не пытался ее поцеловать или обнять. Нет. Он использовал гораздо более изощренное оружие — миф, искусство, поэзию. Он внушал ей, что ее возможное сопротивление — не добродетель, а лишь слабость, боязнь перед собственной судьбой. И что его настойчивость — не похоть, а проявление силы той самой мифической страсти, которой она, как новая Европа, должна подчиниться.
Но Сабрина упорно держалась и не сдавала свои позиции. Где-то в глубине души возможно и понимала, что Джордж прав, но каждый раз перед глазами стояла тень Константина. Разве это была бы не измена? Да и Джордж вызывал в ней лишь легкий интерес и трепет. Этот трепет всегда возникал перед кем-то великим или стремящимся к величию. Он не вызывал в ней таких же сильных чувств, как Константин.