Щелчок
Тихий стук костяшек о дверной косяк прерывает разговор в комнате. Может это и к лучшему, диалог зашел бы в тупик, не смотря на хорошее начало. Мысли разлетаются по уголкам сознания, уходя от внимания, словно от огня. Парни поворачивают голову к двери, что уже была открыта нараспашку.
Стоявший в проходе Модди держал в руках некое полотно, отдаленно напоминающее то ли одеяло, то ли масштабную тряпку. На пальце стучавшей руки железный ключ ударялся о пластиковый брелок в виде сложенных в жесте "фак" пальцев. На мужичине была надета куртка, мех которой у капюшона терялся в густых коричневых волосах, пока незавязанный шарф на шее прятался за густой бордой. Сзади стоит Обсидиан, недовольно сводя брови и нервно переводя взгляд с тряпки в руках Модди на друзей.
(М): Ну что, нормально все?
(Д-й): О, Модди, у тебя Флоксал есть?
(М): М-м.. Что это?
(Д-й): Глазные капли.
(М): Да-а... Вроде нет. Я такое название вообще впервые слышу, честно говоря.
(Д-й): Да я уже понял.
(А): А че, вы.. Куда?
Альфедов повторно оббегает взглядом одетого в уличную одежду мужчину, недоверчиво смотря на вещи в его руках. Да и слегка ржавый ключ был довольно-таки знаком. Кажется Джаст точно таким же пытался закрыть в тот вечер дверь сарая, что-то крича про замерзший замо́к.
Блондин сразу понимает, зачем Модди держит в руках тряпку. Губы сохнут в одно мгновенье, он зажевывает нежную часть, увлажняя пересохшую корочку кожи.
(М): Да-а.. У нас дело появилось. Диамкей, поможешь?
(Д-й): М, да, конечно. Без проблем.
Ключ мимолётно кидает обеспокоенный взгляд на Альфедова, но сразу же соглашается на помощь мужчине. Кинув в аптечку тюбик детского крема, что всё это время держал в руках. Он подходит к Модди, выходя вместе с ним в коридор. В спину слышится пару слов, в просьбе присмотреть за блондином в обращении к Обсидиану. Тот угрюмо смотрит в след уходящим, тихо промычав под нос что-то неразборчивое, складывая руки в карманы свободных черных штанин.
Обсидиан замер у порога ванной, загораживая освещение от белых светильников, что включил Модди по пути к комнате. Тень падала на белый кафель пола, вырисовывая массивную фигуру с четким переходом тени тела с границей света.. Взгляд опущен в плитки пола, где он всматривается каждую пылинку на белом кафеле, хотя, приехав сюда раньше всех остальных, он вымывал весь пол первого этажа. Чтож, дом не маленький, пыль набежит даже за час.
Между зубами мечется кончик языка — нервный, почти незаметный тик, выдающий внутреннее напряжение: то ли раздражение, то ли нерешительность. Руки сжаты в кулаки напряженно сжимаются и расслабляются в карманах штанов, плечи слегка сгорблены.
Альфедов все так же сидит на краю ванны, не находя в себе силы встать или хотя бы сказать что-либо стоящему рядом. Его взгляд рассеянно, выжато и устало блуждает по узору настенного кафеля белых квадратов.
Ни слова, ни взгляда друг на друга. Неловкое молчание повисло в воздухе, густое, как пар от недавнего душа, пропитанное запахом мыла и чего-то металлического — напряжения, которое вот-вот лопнет.
Они едва знакомы. Два чужака, связанных одной тонкой нитью — Душенькой. Тем самым человеком, чье отсутствие сейчас ощущается острее ножа: комната пуста, эхо шагов Диамкея и Модди затихло, и в этой тишине их объединяет лишь ожидание. Или вина. Или что-то еще, чему пока нет имени.
(О): Пошли?
Первым тишину нарушает Обсидиан, слегка наклоняя голову в сторону лестницы наверх.
(А): Ну пошли.
Кидая вторую ватку из рук в раковину, что падает к изначальному влажному ватному диску, который кинул еще Диамкей, Альфедов отстраняется от края ванны и, тяжело вздыхая, идет в сторону собеседника, что уже скрылся за поворотом двери.
Шаги пластом раздаются по полу, хотя стопы шагают по мягкому ковру. Идти было непривычно тяжело, будто он вовсе разучился как двигать ногами. В пятках отскакивала какая-то отдельная боль, точно в середину кости кололо что-то иглой.
Идя за Обсидианом вслед, Альфедов поворачивает налево, краем уха слыша голос Секби, что продолжает возмущаться по теме незакрытого конфликта. Его тон перестал быть насмешливыми, даже склонился к какой-то искренности, кому-то рассказывая о личных переживаниях. Но слова становились тише, стоило сделать шаг по ступенькам и подняться на второй этаж.
Он идет за ним вслепую, не замечая, что после подъема они поворачивает в левую от лестницы сторону, проходя в противоположную часть коридора от выделенных двух комнат, которые были своеобразным убежищем в эту ночь.
Ночь? Скорее день. А может и утро.
Скрипнула дверь, пропуская Обсидиана вперед – его силуэт первым возник в дверном проеме, затягивая с собой Альфедова в полумрак комнаты. Парень уверенно, почти бесшумно, входит внутрь, словно он возвращался в хорошо знакомое место.
Альфедов, оказавшись за его спиной, едва успел моргнуть, как его взгляд уперся в настенные часы. Щурясь глазами, подрагивая белокурыми ресницами, виделось шесть часов утра. Время пролетело незаметно, словно растворилось в безмолвных часах с ночи.
Но в комнате Секби часов не было. И в его тоже. Комната сама по себе была не той, которую они выбрали. Мебель, расстановка, даже легкий запах чего-то домашнего, уютного, цветочного – все это разительно отличалось от их других комнат. Спальня Секби пропахла какой-то бумагой для комиксов, Джаста — шишками и ежевикой. В комнате Альфедова запаха вовсе не было, скорее было что-то освежающее, может он просто к нему привык. Хотя нет, в последнее время его спальня напоминает лишь кровавые следы, сопутственно сопровождаясь фантомным запахом бордовый пятен, железа и чего-то мерзкого.
Его взгляд скользнул по всей комнате целиком: ароматические свечи бледно-оранжевых и нежно-розовых цветов с черноватым фитилем, розовая сумка из которой торчала белая флейта, на кровати лежит домашняя бандана с ушками, покрытая приятным мягким покровом. Слева царило невесть что, которое не назовешь даже настоящим хаосом: множество тёмных вещей валялись то на полу то на кровати, масштабные наушники висели на стуле, а кофейное или чайное пятно было разлито на полу у стола.
Это была не просто чья-то случайная комната. Это была комната Обсидиана. И Душеньки.
Лишь сделав пару шагов он застыл в центре комнаты, словно вкопанный. В груди что-то неприятно сжалось, а сердце болезненно е́кнуло, отдаваясь тупой болью. Шаг вперед казался немыслимым, ступить на этот чужой, но такой знакомый по рассказам порог, было страшно. Он ни разу не заходил в эту комнату, которая раз за разом, как семейное достояние, доставалась Душеньке. Хотя тот не раз звал его, желая показать вид из окна – снег, мерцающий в свете фонарей, и прекрасный сад соседнего двора.
Но Душеньки больше нет. Он исчез. Словно растворился в воздухе. Он провалился сквозь землю. А эта комната, даже воздух здесь, казалось, был пропитан ароматом роз и пломбира – запахами, которые теперь навсегда ассоциировались с ним. С Душенькой. И это напоминание, такое сладкое, родное и болезненное, было невыносимо.
От ступора выводит тихий чирк зажигалкой, и дальнейший секундный шепот разгоревшейся свечи.
Обсидиан, словно погруженный в транс, проводит пальцами по гладкой поверхности черной зажигалки. Легкое нажатие, и маленький, золотистый огонек рождается из фитиля, трепетно освещая его лицо. Живой огонь взметается вверх, танцуя в полумраке комнаты, и на секунду Альфедову кажется, что он единственный источник движения в этом застывшем мире.
Парень опускается на край кровати, сгорбившись, локти покоятся на коленях, а руки безвольно свисают. Взгляд прикован к пламени, что гипнотизирует его. Глаза пусты и затуманены, как поверхность неподвижного озера, отражающего лишь серый рассвет. Каждая мышца его тела напряжена, словно он готов в любой момент взорваться, но вместо этого он лишь безмолвно пожирает взглядом этот маленький, хрупкий огонек.
Его состояние точное опустошение. Потеря Душеньки обрушилась на него, как лавина, погребя под собой все чувства, все мысли, оставив лишь зияющую пустоту, что перешла в ярость и безмолвное смирение и выжидании подсказки. Желание говорить пропало, потому что слова не могли передать той бездны, которая разверзлась внутри. Он не мог плакать, потому что слезы казались мелочной реакцией на то, что лишило его самого главного.
Каждый вздох дается с особым усилием. Каждый удар сердца – напоминаниет о том, что жизнь продолжается, хотя для него она, кажется, остановилась на той роковой минуте. Он сидит здесь на кровати, где еще недавно звучал смех Душеньки, где каждый уголок хранит его тепло, и чувствует лишь леденящий холод отчаяния. Огонек свечи, такой яркий на фоне тьмы, кажется единственным напоминанием о том, что даже в самой глубокой ночи может быть свет. Но для Обсидиана этот свет лишь подчеркивает, как сильно он одинок в этой, наступившей для него, кромешной тьме. И пусть не все еще потеряно и рядом есть люди — ему все равно.
Рядом нет Душеньки. Этот факт перевешивал страх сильнее, чем сотня хороших характеристик. В танцующих языках пламени он пытается высмотреть слова, мысли или может целые предложения о поиске того, без кого сердце тихо чернеет.
(О): Это полный пиздец.
Чужой тон раздается диким басом среди комнаты, вырезая на сердце черты грусти.
Только сейчас Альфедов осознал всю глубину происходящего вокруг. Каждый из них переживает собственные трудности и страхи, но каждый по-своему. И хуже всего не ему, у кого страх вызван неопределенностью и чувством бессилия перед лицом угрозы, не от своего ощущения парализован от напряжения, он терпит мелкие физические неудобства — дискомфорт от полной беспомощности. Не Секби, что видел собственными глазами изнахра́тильностьИстерзанность (Изнахра́тить - испортить/обезобразить) тела Клеша. Не Модди, что ощущает ответственность за оставшихся ребят с шатким положением в соглашениях между друг другом.
Хуже всех именно Обсидиану. Его беспокойство выходят далеко за пределы простого испуга или переживаний за близких. Он одновременно утратил двух дорогих ему людей — Клеша и Душеньку. Любимого человека и друга общей компании. А если Клайд и Блс все так же не объявятся, то и вовсе от их компании задир, что прозвали себя "Ямакаси" останется лишь Молвин, что на связь не выходит который месяц.
Их потеря оставила настолько глубокую рану внутри, что ее уже нельзя залечить словами утешения или действиями, лживыми надеждами на "все хорошее " и верой в "happy end".
Обсидиан испытывает чувство вины, горечь утраты и невыносимую пустоту, которая кажется соразмерной с черной дырой.
Но, несмотря на погасшее состояние, он все еще держится, хоть и сорвавался в эмоциональном плане единожды.
(О): Они же типо сжигают тело, да?
Риторический вопрос, выстроенное предложение, что ставит перед неприятным и больным фактом. Но Альфедов молчит, не зная что ответить.
Да, они пошли сжигать тело, сухая тряпка в руках Модди, что поможет быстрее осушить участки от холода и мороза, да и ключ в чужой ладони тому прямое доказательство.
Молчание становится немым ответом, от которого не стало лучше.
(О): Как можно, блять, так относиться к чужому, вашу мать, телу?
С каждым словом голос становился на тон громче, а каждая буква была пропитана тонной ярости и негодования. Блондин не вздогрнуло от неожиданного вскрика, наоборот — он его понимает, как никого другого.
Выпотрошенное тело Клеша должно быть упокоено в земле, не сожжено в пепел, точно кода скота.
(О): А если его найдут тоже в этой черной сперме, то и его типо сожгут? Да?
(А): Нет.
Альфедов твердо отрицает такой исход. Он встанет против всего дома, но не даст Душеньке пострадать, хоть и не является бойцом или дипломатом. И даже если надо будет пойти против Ключа — он пойдет. Но он знал, Диамкей встанет по его плече и, как бы он не был рационален, пострадать даже бренному телу зайца он не даст.
Бренное тело? Нет. Он просто пропал пару часов назад. Просто пропал, без намека на кровь или смерть.
(О): Меня заебало, что мы сидим и ничего не делаем.
(А): Я-.. Я не знаю, что делать. Но я тоже не хочу сложа руки ждать, когда ебана-мать погода утихомирится, а сеть соизволит появиться!
(О): Вот именно! Наверняка можно что-то сделать с тем генератором света!
(А): Да! Да, вот блять, да! Или вызвать сто двенадцать!
(О): Душенька как раз звонил.
(А): И что? Что ему ответили?
(О): Не знаю, мы-... Мы, блять не обговаривали это.
(А): Бля-ять... Ебанная пизда.
Уже не сдерживая своей нецензурной речи, Альфедов тоже выходит из себя, прислоняя левую ладонь руки к переносице, потирая ее до покраснения кожи и ощущения тепла на пальцах.
Есть иной выход. Муторный, сложный, но есть, а сдаваться — полнейший бред и самобичевание в игре со временем и судьбой.
(О): Ты звонил кому-то?
(А): Клайду, да. Но не сумел. Все время связи не было.
(О): Только ему?
(А): Хотел как раз и в сто двадцать, но меня отвлек Джаст. А ты?
(О): Я не смог найти свой телефон. Я у Секби с Диамкеем попросил, но у одного он в ебенях, другой не знает где он.
Задумчивый взгляд, что стал привычным фоном на лице блондина, тут же расплылся шоком. Что-то сложилось среди мыслей, щелкнуло среди пазлов.
(А): Я-я.. После Джаста тоже не нашел свой телефон.