Огонь
(О): И че мы ищем?
Обсидиан вскидывает холодный плед с незаправленной кровати. Комната вся пропитана морозным воздухом, чуждой атмосферой и до сих пор висящим писком в ушах от страха. Ладонь бегает по белой простыни в поисках чего-то, что он сам не знает. Альфедов чуть ли не рывком выпрыгнул из комнаты Душеньки и с обеспокоенным лицом ринулся в сторону своей двери, кидая за спину чуть ли не приказ идти за ним. Ничего не понимая, парень лишь в тишину вскрикнул проигнорированное "Э-..", вставая с кровати и быстрым шагом следуя за блондином, аккуратно закрывая за собой дверь в комнату.
Альфедов осматривает масштабную тумбу у окна, заглядывая то под нее, то за нее, словно есть разница. Быстро пробегается по почти пустым ящикам в ней, уловив взглядом лишь пару слоев пыли, какие-то газеты и старый потрепанный ошейник.
(А): Мой телефон.
(О): Нихуя себе.
Обсидиан выпрямляется в спине, хрустя позвонками, упираясь руками о бока он пробегается по всей комнате оценивающим взглядом, невольно задерживаясь на полу, на котором уже отсутствовали алые пятна, что вымывал недавно Модди. Лишь серый ковер все так же был измазан багровыми пятнами. На темном деревянном покрыти виднелись глубокие царапины, что сливались с узорами линий пола.
Сразу же вспоминается рассказ Джаста с тем, что происходило пару ночей назад. Какое-то там существо, его жуткий хрип, исцарапанные в щепки двери, одна из которых отлетела с петель, ну и зверские прятки от этого Нечто. Звучит точно пересказ сцены из фильма, недалекого от реальности. Если парень еще бы добавил сумасшедшего ученого, эксперименты, романтическую линию, то точно бы попал в клишированное кино, что значило бы первые топы в популярности.
Хотя, судя по переглядками Джаста и Альфедова — последний пункт не так уж и далек от реальности.
(А): Нашел?
Из раздумий выводит вопрос Альфедова, что тоже решил осмотреть комнату беглым взглядом, огорченно выдыхая. Его поиски тоже не увенчались успехом.
(О): А-э?.. Не.
Ответ ему не пришелся по душе, от чего парень цокает и дергает верхним краем губы, закатывая глаза.
Блондин точно помнил, что последнее место где он держал гаджет в руках — его комната, а если быть точнее — тумба у окна, где он старался поймать хотя бы одну из четырех полосок связи.
(А): Пиздище...
(О): Слушай.. А че произошло?
(А): Где?
(О): Здесь.
Он осторожно подходит к блондину, вставая рядом с ним. Не смотрит на собеседника – нет желания снова столкнуться с озадаченым взглядом, как то было пару дней назад.
На улице слишком ясная погода, что резко контрастирует с ужасом, что произошел за последние пару дней. Солнце отражается от белых сугробов бликами, раздражая глаза от своей насыщенности. Но, несмотря на это, такой зимы долго не было за последние пару лет. Может, это даже подарок от природы — засыпать все к чертям собачьим, возвращая то самое чувство жёсткого желания искупаться в снегу, слепить снеговика или снежную бабу, да поиграть в снежки.
Если бы мир не был так жесток, судьба не играла злые шутки, а этой ночной праздник прошел так, как надо — они бы всей дружной, живой и целой компанией наверняка бы соревновались в лучшей постройке из снега.
Точно. Новый год. Их причина собрания, праздник, что должен был не только их сплотить, но и начать все с чистого листа.
С чистого листа? Да, пожалуй так и есть. Но вот слово "сплотить" кажется чем-то нереальным.
Вопрос Обсидиана выбил из колеи и без того озадаченного парня. Он прислонился бедрами к прохладной, гладкой тумбочке, ощущая, как она служит ему якорем в бушующем море воспоминаний. Смысла таить произошедшее больше не было. Та ночь, словно черный вихрь, поглотила его, оставив лишь обломки и горечь. Он не знает, что тогда рассказал Джаст, да и сам светловолосый не знает, что точно произошло в ту роковую ночь в этой комнате. Вспоминать ничего не хочется, хотя искаженный силуэт длинных конечностей, чрезмерное дыхание чего-то несуществующего и смерть с косой, что ждет его на том свете все время мелькали, стоило лишь моргнуть.
Было ли это горе, страх, растерянность из-за той картины у сарая? Или все вместе, смешанное в единый, парализующий коктейль? Он чувствовал, как по коже пробегают мурашки, как учащается дыхание. Слова застревали в горле, не находя выхода. Но тот стоял рядом, стоя к нему боком и не удосужив взгляда. Избежать ответа не получится, да и хватит этих догонялок и недоговоренностей.
Левая рука трет переносицу, лицо морщинится от нагрузки то ли эмоций, то ли чувств, то ли усталости.
(А): Я окно хотел открыть. Жарко типо было, блять... Или нет? Я честно уже не помню. Потом там на снегу были какие-то следы, ну бля-, знаешь.. Как что-то ползло, но не ползло.
(О): Ты рассказываешь как эти, э-э.. Не помню как их. Которые "говори правду, но не выдавай информацию".
(А): Хах, да? Я понял. Мне Блс столько вашей подобной тик-токовской херни наотправлял.
(О): О-о, да. Он у меня уже на беззвучном стоит вторую неделю.
Легкий смешок разрезал напряжение, да и холод между ними, в какой-то степени даже сплотил малознакомых ребят. До этого они не виделись толком, пару раз встречались взглядами на похожих встречах, но болтать друг с другом не решались, обстановки и момента подходящего не было. Да и что Душенька, что сами члены Ямакаси, в лице самих Блса и Клайда, часто упоминавшие истории в разговоре — были единственными связующими. Чтож, может они станут ближе. У обоих один взгляд на происходящее и это, как минимум, уже знак, что они не чуждые друг другу.
У Альфедова плавно опускаются уголки губ.
(А): А потом сарай открытый.
(О): И дверь так и была-...
(А): Да.
Обсидиан наклоняется к окну, подмечая, что дверь чуть ли не на одной петле висит, почти склоняясь к земле. Рядом с ней стоит Диамкей, пытаясь рассмотреть причину поломки, но того тут же зовет Модди, что, видимо, стоял в самом сооружении. Ключ берет с плеча то полотенце, что было в руках у Модди и заходит к нему. Их разговор не слышен, молчит и коридор, в котором лишь недавно были ярые недовольства Секби Джасту. Дом будто затих, замолк и онемел.
(А): На меня падает... Ну-.. Падает капля крови. А потом вижу... Эту е́банную хуйню.
(О): Того монстра?
Вопрос был скорее риторическим, парень сам знал на него ответ. Зачем спросил — сам не понял. Модет искал повода найти в рассказе Джаста несостыковку, может проверить бредит ли и он и Альфедов одновременно. В ответ блондин лишь кивает, тихо мыча под нос "Мхм..".
Больше Обсидиан допрашивать его не стал. Чувствовал, что тот что-то не договаривает, но вряд-ли оно сейчас важно. Важно то, что чувство безопасности с каждым днем, а то и часом, уходит от них дальше и дальше. Радушие всей компании рушится, превращаясь в ссоры, конфликты и непонимания. А что еще хуже — нет уже двоих человек. Точнее четверых, половина из которых до сих пор в некой полиции. А если досчитывать каждого — то и шестерых. Обещанные подружки Секби, что должны были прийти еще вчера, а то и раньше, до сих пор не пришли. Даже знать не хочется, что с ними произошло или происходит, или будет происходить.
(О): Пойдем?
(А): Куда?
(О): Модди машет к ним подойти.
(А): М-м. Типо намекает, чтобы мы посмотрели, как сжигают тело Клеша?
(О): Пидорасы.
Альфедов вздрогнул. Это было неожиданно.
Открыв рот, чтобы что-то сказать он тут же осе́кся. Что сказать? Что так нельзя говорить? Что это слишком грубо? Спросить почему? Он и так знал ответы на все это, да и был согласен с ними. Под обжигающим словом Обсидиана он услышал совсем другое – не ненависть, а отчаяние. Он был растерзан. Его близкие, его самые дорогие люди – исчезли, растворились, будто их никогда и не было. А факт того, что сейчас состоится последняя встреча парня со своим покойным другом пугала до чертиков. Саморучно кремировать тело того, кто являлся самым рукастым в их компании Ямакаси? Пожалуй, это одно из самых зверских поступков.
Он понимал его. Обсидиану было хуже всех. Он стоял на краю пропасти, потерянный, сломленный и мысль о том, чтобы окончательно уничтожить последние следы тех, кого он любил, была невыносима.
Каждый из них по-своему не понимал зачем это нужно. Почему именно сжечь? Зачем эта ужасная процедура? Были ли какие-то скрытые мотивы, ритуалы, закономерности, которые им были неведомы?
Но Диамкей, словно одержимый страхом, настойчиво твердил: "Да вы, блять, не понимаете! Надо сжечь! Если мы оставим его так, то хуй его знает, во что превратит тело эта черная жирная хуета? Вы бы под кайфом на том свете смотрели, как ваш труп купается в смоле из хер пойми чего?".
Модди лишь поддерживал его слова, изначально вообще став инициатором: "Ребят, я понимаю это жутко, но мы даже похоронить его нормально не можем. В такой мороз копать могилу себе дороже. У меня нет полотна для трупов, а ждать, когда мой сарай пропахнет гнилью.. Простите, но не хочу".
Приведенные аргументы пугали, рациональность выводила из себя, а такое легкое отношение к ушедшему человеку из жизни страшным образом раздражала.
Обсидиан оборачивается, медленно проходя к выходу из комнаты. Он не хочет. Специально замедляет шаг, чтобы не успеть на злосчастную церемонию, но Альфедов видит, что тот не может не проститься с Клешом.
Блондин убирает ладонь от лица, отчего-то переносица отдает болью, но пока это терпимо ему все равно. Отстраняясь от тумбы он подстраивается под темп парня, следуя за ним.
(А): Слушай, Обси.
Он останавливается, не решаясь повернуться. Альфедов следует его примеру, тупит взглядом в пол ожидая хоть какого-то словесно ответа.
Обсидиан замер. "Обси" ударило в него, словно разряд молнии — короткий, ослепительный всплеск, от которого все тело пронзила судорога. Только Душенька звал его так: ласково, интимно, с той теплотой, что таяла в воздухе, как утренний туман. Никто другой не смел. А теперь это слово вырвалось из чужих уст, и мир раскололся.
Внутри — апокалипсис. Сердце сжалось в кулак, рвануло, забилось в бешеном ритме, будто пытаясь вырваться из груди и унестись к тому, кого больше нет. Жгучая боль разлилась по венам, как расплавленный металл: от горла до кончиков пальцев, опаляя легкие, выжигая воспоминания.
А на лице? Жалкая маска. Губы сжаты в тонкую линию, глаза пришурены в попытке сдержать новую волну слез. Глаза — сталь, взгляд прямой, едва дрогнувший. Плечи расправлены, кулаки спрятаны в карманах, чтобы не выдать дрожь. Он держится, цепляется за эту хрупкую броню, как утопающий за обломок доски. Но внутри знает: без него эта сила — пустышка. Быть сильным без Душеньки? Зачем?
Хочется сломаться, упасть, выть в пустоту. Только не здесь. Не сейчас. Пока он не видел мертвое тело любимого — есть малейший шанс.
В голосе парня явно недовольный тон.
(О): Че?
(А): Ты очень хорошо держишься.
Альфедов сам понимал, что это слишком банальные слова поддержки, слишком обыденная и гнусная фраза. Но почему-то ему казалось, что именно эти слова были сейчас кстати. Впереди слышится смешок, но он знал, что на чужом лице нет и намека на улыбку. В ответ он ничего не говорит, лишь выжидает секунду, возвращаясь к шагам по полу в коридоре. Тяжелое эхо бегает по стенам дома, кажется, в нем слышен плач.
***
У задней стены покосившегося сарая, в тени от солнца, застыла компания. Холодный воздух, пропитанный запахом сырости и чего-то мерзкого, трупного разъедал слизистую носа, а к горлу подступал ком тошноты и рвоты. Перед ними, у железного забора, стояла старая чугунная ванна. Ее черное, облупившееся эмалированное покрытие было всё в липком, мерцающей в тусклом свете, черной слизью, кровью и свисающими волосами с головы.
В ней сидел.. Точнее покоился Клеш. Тело Клеша. То самое, искалеченное до неузнаваемости тело, побывавшее в лапах неведомого чудовища. Каждый изгиб, каждая линия кричали о нечеловеческих муках и неимоверной жестокости. Его не́когда розоватые губы побледнели до синевы, до сих пор открытый один глаз смотрел то ли в пустоту, то ли в душу каждого. Все лицезрели вспоротое брюхо, из которого аккуратно были сложены кишки и длинный проход желудка, что были собраны в петлю на животе. Выпирающая кость с груди отблескивала своей остротой, свисающая челюсть точно жаждала сказать что-то. Синяки стали ярче: вместо потемневшей кожи уже насыщенно красовались бурые, ультрамариновые и фиалковые цвета круглыми пятнами. Кожа у царапин начинала гнить.
Модди покрывает самую изуродваную часть тела небольшой старой простыней, которую поела моль в сарае. Он неспешно, но без малейшей запинки стягивает с рук одноразовые черные перчатки, что полетели в ближайший сугроб, исчезая в белоснежной пелене, словно стремясь отделить себя от того, что только что было тронуто ими. Затем он наклонился к земле, поднял запотевшую бутылку. В глазах мелькнул холодный расчет, когда он взял ее в руки – явно керосин, пропитавший воздух острым, удушающим запахом.
Диамкей, словно дирижер этой мрачной симфонии раздавал им одноразовые медицинские маски, странные, плотно прилегающие к лицу, будто для защиты от чего-то более опасного, чем мороз. Может от будущего запаха палева, может от защиты того запаха керосина или столкновения огня с черной липкой субстанцией. Подойдя к Модди, он достал из внутреннего кармана куртки коробок со спичками.
В их совместных действиях была пугающая синхронность, отработанная до автоматизма. Движения были точны, выверены, лишены всяких лишних эмоций. Словно они были не случайными свидетелями, а опытными исполнителями, привыкшими к подобным ритуалам. Походит на то, что когда-то они работали в морге, лично сжигая тела, замазывая следы, стирая память.
Хотя никто был не удивлен. Ключ всегда был мастером на все руки с умеющей думать головой. Нет ничего, что бы тот не знал. Наверняка даже сам продумывал тысячи путей, что были бы более рациональны и логичны. Модди же — мужчина с опытом на плечах и таким же здравыми рассуждениями. Пожалуй, самое умное комбо среди них. Не хватает только Джаста, что тоже был любителем похвастаться знаниями, но пачкать руки или уж тем более трогать мертвое тело он не желал.
Все смотрели на них, как на указчиков. Алый механизм Диамкея все чаще моргал, как и его цельное веко на втором глазу, что старалось скрыть волнение. Грудная клетка Модди вздымалась редко, но забирала глубокие вдохи холодного воздуха. Пальцы тарабанили по пластику поверхности бутылки, выжидая подходящего момента. Надо успеть до скорого снегопада, хотя и намека на него не было. Видимо сама природа прощается с ушедшим.
(С-и): И че? Мы даже горсть земли не кинем?
Все молча переглянулись на слова Секби. Возможно это было сказано для развеяния напряжение, возможно чисто для собственной поддержки.
(М): Это кремация, Секби. Не похороны.
(С-и): Это блядское извращение.
(Д-й): Ой, не начинай снова, а? Мы сто раз это уже обговаривали.
(С-и): Но все равно же, сука, есть другие варианты, не?
(Д-й): Похоронить человека без его сердца? Да ты гений.
(Д-т): Давайте драму больше не разводить.
Джаст прекращает спор, потирая себя за плечи. Все же зима до сих пор пугает холодом, а тот, думая, что дело на пару минут, вышел без куртки, переоценивая свой предел теплоты.
(М): Так. Ладно. Есть кому что сказать?
Мужчина поглядывает в первую очередь на вцепившийся испуганный взгляд Секби, который так и не удостоился подняться на кого-либо, кроме лежащего в ванне. Перескочив глазами на судорожно вдыхающего морозный воздух Обсидиана, что так же молчит в ответ, не сразу понимает: лучше молча и быстро все сделать, пока у стоящих здесь есть еще силы.
Модди открывает бутылку с керосином, плотно сжимая ее в руке. Медленно откручивает крышку, слышится слабый щелчок. Затем осторожно наклоняет емкость над лежащим в ванне телом, позволяя жидкости медленно стекать. Она растекается по коже и по простыне, покрывающей тело, образуя ровный, слегка блестящий слой, что быстро впитывается, оставляя тонкие лужицы на поверхности ткани.
Отойдя назад, он делает несколько шагов в сторону, уступая место Диамкею. Тот берет коробок спичек и два раза резко черкает им о жесткую поверхность — звук разряда эхом проходит в тишине. После короткого, обреченного вздоха, Диамкей бросает спичку в ванну.
Внезапно вспыхивают языки пламени — они не дрожат, словно неподвижны в воздухе, нависая над поверхностью керосина. Ветра нет, мороз зимнего воздуха мгновенно исчезает, тело и лица наблюдающей компании согреваются жаром огня. Но это тепло не приносит утешения — оно мерзкое, вызывающее отвращение и насильно внушающее страх.
Обсидиан не выдерживает минуты, резко отворачиваясь и уходит в сторону дома. Заметивший это Модди решается пойти за ним не оставляя одного. Позже уходит и Джаст, не выдержав окутывающий холод – тепло от костра не помогло. Он хлопает Секби по плечу, пару секунд завороженно смотрит на лицо Альфедова, где на мраморной коже отражался желтый свет, а в черных глаза сверкали искры от огня, и уходит быстрым шагом поодаль. Диамкей идет следом, желая что-то с ним обговорить. На пару секунд задерживается на Альфедове, но, не получив такого взгляда в ответ, надеется, что тот не оставит Секби одного.
Они стояли вдвоем, словно застывшие фигуры посреди бескрайнего снежного поля. Костер из тела вместо бревен, потрескивал, бросая оранжевые отблески на их лица, озаряя их тени резкими очертаниями. Тишину нарушал лишь звук хруста снега под ногами тех, кто ушел в дом.
Минуты тянулись медленно, будто каждый миг был наполнен болью и сожалением. Раздался всхлип. Второй. Блондин старательно игнорировал их, понимая, что Секби не хочет, чтобы его вновь видели сломленным. Но беспокойство взяло вверх. Альфедов повернул голову. Парень все так же смотрел на яркое пламя, что беспощадно пожирало тонкую кожу, выжигая мясо с плотью, разъедая глазное яблоко и быстро оббегая волосы, почти не оставшихся на голове.
Свет огня отражался в глазах Секби, превращаясь в слезы, стекающие по щекам.
Перебивчивый вздох парня послужил последним сигналом. Попытки хоть как-то сдерживаться падают прахом. Альфедов чувствует на себе ту тяжесть, что топит душу в горечи и слезах. Он подходит к нему, вскинув ладонь на его плечо. Тот лишь крепче сжался, пытаясь удержать рвущиеся наружу эмоции. Слезы продолжали течь, оставляя мокрые следы на бледной коже. Они оба знали, что слова были лишними. Огонь продолжал трещать, напоминая о том, что жизнь продолжается, несмотря ни на что.
Секби окончательно сдается, отворачиваясь от огня и сгорающего тела, быстро горбясь в шее и пряча мокрое лицо в плече друга. Тот лишь в ответ приобнимает его.
Альфедов знал, что Клеш был рожден для большего. Жизнь была несправедлива, ведь у парня оставалось еще столько неиспользованных шансов, стольких дорог, которые он мог пройти, стольких целей, которые могли бы стать частью его истории.
Судьба распорядилась иначе, жестоко оборвав нить, оставив лишь боль и пустоту вокруг. Ему, как помнил блондин, едва перевалило за двадцать, а впереди было столько необжитых горизонтов, неизведанных путей, незавершенных начинаний.
Вместо радостных встреч, шумных праздников и теплых семейных вечеров теперь осталась лишь память, тусклая и болезненная. Лишь безжалостный огонь, что стал единственным и последним теплом в... даже не в жизни парня.
В мгновенье ока все стало невозможным. Вместе с ним исчезло нечто большее — светлый лучик надежды, улыбка близкого друга, тепло человеческого присутствия рядом.
Для Секби потеря стала особенно тяжелой. Без Клеша он остался чуть ли не один, потеряв своего верного товарища, с которым прошел больше, чем целую жизнь. Для Хаоса эта утрата будет настоящей трагедией — ушел тот, кто являлся самым дорогим, что связывало братьев друг с другом. Даже Ямакаси, чья душа привыкла оставаться свободной и независимой, чувствовали себя осиротевшими — группа потеряла лидера, вдохновителя. Они все потеряли часть своей души. А Клеш вовсе потерял сердце. Они все потеряли часть себя.
Теперь все остались одинокими перед лицом беспощадной реальности. Время остановилось, замерев на мгновение в памяти их обоих. Как страшно осознавать, что чье-то существование внезапно исчезает, уничтожив мечту, надежду и веру в лучшее будущее.