Бессонница
Бессонница.
Что это вообще? Эмоция? Чувство? Ощущение? Хорошо это или плохо? Хотя, вопрос скептичный. Скорее — нормально.
Многие в период стресса, гиперусталости, слишком затянувшейся свободы и отдыха, не могут заснуть днями. Может неделями. И каждый человек переживает этот период по-своему: кто-то борется с ней, кто-то находит в этом искру для изучения чего-то нового, а кто-то ходит к психологу.
Альфедов не относил себя ни к одной из этих групп. Он не идет против нее, находя в себе силы и желания избавиться от этого странного состояния, не ходит на улицу, мол свежий воздух поможет, не включает музыку на фон или звуки природы, надеясь, что может быть естественные вещи, успокаивающие душу, возьмут вверх.
Психолог ему тоже не нужен. Любая попытка записаться к специалисту всегда оборачивалась против него. Не в том случае, что врачи не помогали, а в том, что он не доходил до них.
Альфедов по себе является нерешительным человеком. Не сказать, что он не имеет своего мнения и не способен принять что-либо без стороней помощи, наоборот — выполнение каких-либо задач самостоятельно дарует некую нирвану и удовлетворения, в какой-то степени даже гордость и радость за себя.
Проблема была не в его сомнениях, а в том, что, пожалуй, проблемы вовсе не было. Причиной тому послужило лишь одно — друзья. Они прошли слишком много всего: от адских проблем, горьких слез до самых чистых, убивающих смех, эмоций. Он нашел их лишь тогда, когда поступил в колледж и пусть даже изначально меду ними складывались сложные и недоверительные отношения, пройдя больше года они все же нашли в себе те самые души, с которыми и в суду отстаивать права и перед Богом искать плюсы грехов всей компанией. А желание учесть их мнения всегда приходило первым планом на решение какого-то вопроса.
Один раз у Альфедова была бессонница. Эта мерзкая, противная гостья пришла всего однажды, но оставила неизгладимый след в памяти. Неважно было, каким выдался тот день — насыщенным делами или спокойным и простым. Как бы сильно Альфедов ни уставал физически и морально, насколько страстно жаждал погрузиться в спасительный сон, бессонница неумолимо сжимала свои цепкие когти вокруг сознания, терзающе мучила каждую клеточку тела и духа.
Она словно душила изнутри, заставляя вновь и вновь переворачиваться с боку на бок. В те пару дней длинной, казалось, неделями мысли не думали даже заходить в голову, делая из него по ночам настоящего овоща.
Инвалида без способности хоть как-то что-то обдумать. Будто ночами вместо пледа его окутывала апатия. Мысли обратиться к кому-то из психологов по утрам появлялись чаще, чем желание сжечь носки Клайда, что уже были даже в горшках с цветами.
Сидя на кухне в лучах раннего утреннего солнца после очередной бессонной ночи, он листал в телефоне ленту с анкетами врачей, продолжая сомневаться по поводу записи. В тот день Клайд проснулся раньше обычного.
Ненавязчивые вопросы о том, как он переживает странный момент жизни или есть ли у него кто-то из знакомых врачей, мягко говоря, натягивали на себя маску странностей. Да, Альфедов был тем человеком, что всегда странно формулировал свои мысли, но такие вопросы казались нечто более необычным.
Случайно заметив в чужом телефоне сайт городской клиники, накинулся с распросами. На все слова "Да бля, все норм, блябуду" сосед лишь отмахивался, набирая Диамкея. А после очередной лекции ключа, разбирая все детали той самой злосчастной бессонницы, сон будто назло накатывал с каждым новым словом. Повторяя один и тот же термин о том, что бессонница — это расстройство сна и что-то там далее, как заезженная пластинка, ощущение, что психолог еще нужен, улетучивалось. Возможно оставались крохотные мысли, но уже по поводу того чтобы самого Диамкея отвести к врачу с просьбой сделать что-то с его душностью.
Большего бессонницы не было. Он не помнил причину ее появления и как она ушла. Помнил лишь эти до жути долгие, мучительные часы уперевшегося в потолок взгляда.
И вот она появилась вновь. Вновь заставляет подушку под головой превратиться в плоскую доску, а одеялу стать тяжелым железным грузом. Притащенный матрас из его комнаты, с которым помог Душенька, ощущался хуже всего. Каждая пружина назло напоминала всем мышцам, что она существует, заставляя кожу прочувствовать его округи. Глаза устало бегали по потолку, пытаясь представить уже сотую по счету белую овцу, прыгающей через ограду. Сколько раз не пробовал этот способ — ничего толкового он не нес.
Где-то блондин вычитывал, что это способ не для того, чтобы быстро уснуть, а чтобы снять напряжение. Да и считать их нужно в гладкой тишине, а сопение Секби и ночной вой вьюги за окном лишь сбивали. Может он насчитал не сто, может больше или меньше. Он часто сбивался.
Повернуться на бок не было желания и сил. Он всегда спал на спине, упираясь взглядом вверх и складывая руки на груди, точно покойный. Над этим часто шутил Блс.
Его шуток сейчас не хватает. Как и поддерживающих подкидных словечек к ним от Клайда. Где они?
Этот вопрос который день мучает голову. Почему-то страха за их пропажу парень не ощущал, будто те в безопасности. Думать о худшем не хочется. Последнее сообщение от Клайда было тем, что они добрались до дома, а значит там была связь. Тогда почему на улицах деревни до сих пор не катаются машины с мигалками в поисках пострадавших в участии ДТП? Может Джаст прав и никому они не нужны в снежный буран? Но прошло больше двух дней. Обычно спустя сутки людей, что пропали либо ищут, либо объявляют мертвым. А в пределах их страны первый вариант даже не рассматривается, скидывая все на "как пойдет". Последнее сообщение написанное Клайдом говорило, что они в порядке. Пожалуй, это главное.
Хотя уведомления пришло под вечер когда они пришли. Значит связь до этого была. Может сам сигнал появляется время от времени из-за каких-то спутников и он смог уловить его в один момент. Надо будет еще раз посмотреть в телефоне, что остался в его комнате. Или где-то в гостиной. Или он его выронил?
Когда он в последний раз его вообще видел? В памяти вертится Джаст с его неуместным разговором, как Альфедов искал сигнал для связи с до сих пор не прибывшими друзьями, как он прижимал телефон к груди, а потом как... Память точно щелчком стерло. Он мог его положить на подоконник, который подвергся чужим пальцам того Нечто, что свалило бы его за стол или, что еще хуже, наружу, заставляя утонуть под окном у дома в слое снега.
(А): Бля-ять...
Альфедов запрокидывает голову наверх, заставляя растормошенные пряди упасть по бокам висков, а голову почувствовать жесткость подушки. Левая рука тянется к носу, потирая переносицу. Брови недовольно сгибаются вместе, а губы раздраженно складываются в полосу.
(Д-т): Что, тоже не спится?
Бархатный голос раздался где-то в другом углу комнаты. От неожиданности блондин резко поворачивается в сторону говорящего, подскакивая на локти ближе к кровати Секби, прижимаясь плечом к деревянной ножке мебели.
(А): Сука... Напугал.
(Д-т): Знаю. Спасибо. Я доволен.
К Джасту вернулся его привычный нахальный тон с, будто наигранной, радостью. Хотя Альфедову начинает казаться, что тот уже не скрывает наслаждения от мелких пакостей.
Блондин закатывает черные глаза, беззвучно цокая языком между не́бом и зубами, вставая с полулежащей позы в сидящую. Ноги складываются в бабочки, локти упираются в колени, от чего в спине тот слегка горбится.
Взгляд переходит на Джаста. Тот сидел на своем матрасе поодаль от него и Секби.
Обсидиан помог ему перетащить его в комнату ящера, оставляя рядом с матрасом Альфедова, но Джаст лишь перетащил его к противоположной части комнаты, желая "спать одному". Альфедов же не был против — только за. Да и места будет больше. И так с правого бока его жмет чужая кровать, на которой спит Секби, напевая своим сопением мелодии под уши. Он, конечно, не клаустрофоб, но уживаться в тесноте не хочет. В особенности с ним.
(А): Ты в курсе, что сливаешься?
(Д-т): Да ну. Я не такой уж и темный. Ты сам в зеркало когда смотрелся?
(А): Та-ак. А со мной что не так?
Черные глаза падают на собственные бледные пальцы, изгибая надбровную дугу в интересе. Джаст обегает взглядом с макушки до пят сидящего, не открывая взгляда.
(Д-т): Похож точно на ожившую нечисть.
(А): Я? Ты выглядишь как черт вообще.
(Д-т): Хороший комплимент.
(А): Комплимент? Серьезно?
(Д-т): Почему нет?
(А): Ой, блять. Все́.
Блондин машет рукой в сторону Джаста, так и не возвращая на него взгляд, уже устав от новой перепалки, позволяя собеседнику ухмыльнуться от новой словесной победы между ними.
Молчание вновь виснет в воздухе, теряясь в странной атмосфере. Вой ветра за окном, свист между щелей форточки, постоянные тихие вздохи спящего Секби селились вместе, отчего-то наполняя комнату странным ощущением. Ощущением в груди.
Где-то между тех самых ребер, которые были прошлой ночью в опасности отбивает ритм сердце. Пульс волнами крови отбивался в барабанных перепонках, он чувствовал как что-то внутри быстро бегает по кругу, резко останавливаясь. Кардиограмма сошла с ума, если бы ее подключили к нему.
В туманных, пепельных глазах, вечно прячущимся в тени челки, куда отблески света не попадают, заискрились звезды. Сухие губы слегка приоткрыты, пропуская в себя прохладный воздух с комнаты, растекаясь тонкими струями внутри тела и пытаясь остудить откуда-то появившийся жар. Набирая полной грудью воздух, вздымая грудную клетку вверх, он теряет контроль над собственным телом забывая как дышать. Он не дышал. Не моргал. Он смотрел на него. На Альфедова. Он чарующе красив. Сколько это не отрицай — факт остается фактом.
Лунный свет с окна напротив синими лучами падал на фарфоровое лицо отдавая отблеском голубизны на белой коже. Темень комнаты падала на макушку отросших растрепанных волос тенью, на которой плясали пятна падающих снежинок за стеклом. Изредка сквозняк, гулящий по комнате, трепал передние пряди волос блондина, иногда цепляясь за густые ресницы.
Он похож был на ночную поляну. Нет, не на те, что рисуют в сказках или мультфильмах. На те, что были придуманы для несуществующих миров. В них не было аномальных цветков, необъятных форм звезд или странной луны. Он был настолько обычен, насколько и красив. Джаст не художник. Он не умеет рисовать, простые линии всегда выводятся криво, а собственный почерк всегда скачет по линии в тетради. У него нет таланта к этому творчеству. Но видя его он знал, что любой художник напишет с ним картинку так же, как Джаст представляет у себя в голове.
Альфедов не мог в себе сочетать ничего, кроме одного пейзажа. Он похож на него. Похож гаммой, цветом, настроением, если такое понятии вообще существует в искусстве. А под лунными лучами этот пейзаж еще насыщеннее. Хотя нет. Скорее ему пойдет более приглушенный свет.
На черном море неба, где отдалено можно увидеть пятна мутного синего оттенка, мелкие редкие звезды расположены на ладони. Между ними не сверкает луна, не устраивают парад планеты или не освещает всю мглу солнце. Лишь одинокий изящный месяц приглушенным светом пленит своим кристальным сиянием. Его блеклые лучи отражают синеватость неба, падая уже голубизной на лепестки мелких ромашек, что растут как кустовые розы. На каждом лепестке вырисовывается градиент между узорами линий белых лепестков цветка и небесной красоты падающего света. Желтая середина будто теряет свой солнечный цвет, превращаясь в приятный глазу пастельный оттенок. Яркие стволы цветков переплетаются между собой как лианы, бледнея в ночи и оставляя на себе лишь невзрачный почти серый цвет. Кажется все цветки, нераскрывшиеся бутоны и редкие лепестки тянутся к месяцу. Молча пое́т эхо небес, ше́пот ветра играют низкие, волнистые аккорды природы. Поляна окружена белыми сакурами. Их трепетные завитки цветков на ветру кучкой бегают по небу, создавая иллюзию облаков, которых нет на небосводе.
Альфедов выглядел уставшим, словно каждая ночь теперь была борьбой с бессонницей, неумолимо высасывающей остатки энергии. Его черные глаза были слегка прикрыты веками, будто хотели скрыть усталость, устремляя взгляд в одну точку пространства, будто там скрывалась разгадка какой-то тайны. Румянец, оставленный морозным ветром, едва заметен на кончиках пальцев, уютно скрытых под теплым пледом, создавая мираж тепла и покоя, которой ему сейчас так не хватало.
Он красив. Это слово вышито на его лице. Этот факт выжжен в мозге Джаста и навечно вплетен в хрусталь его серых глаз. И застывшее дыхание тому доказательство. И плен его силуэта тому аргумент. И остановка сердца тому факт. И Альфедов всему тому виной.
Джаст уже сравнивал его с сошедшим ангелом, может когда-нибудь сравнивал с ожившей статуей — сейчас это не важно. А с кем его сравнивает сам Альфедов? С чертом? Очень индивидуальное и креативное мнение, которое, кстати, очень подходит самому Джасту. Он и вправду похож на черта, что сероватостью своей кожи, что злыми шутками, будь то на словах или на деле. Это и вправду для него комплимент, а не что-то обидное. Но душу терзало одно "но".
Между ними уже выстроились свои отношения. Не романтические, за представление которых сердце валуном падает в океан. К сожалению не такие. И не сказать, что дружественные.
Между ними проскакивает искра и если сам Джаст видел искру их чувств и принимает ее, то Альфедов не согласен. Эти перепалки между друг другом, поддетые слова за язык, стрелки во время диалогов и неуместные комментарии давят на нервы, заставляя жилки на скулах съе́житься. Между ними и правда искра, но дебатная. Просто вечная игра их эмоции, своих убитых нервов и вечно неподходящей атмосферы вокруг.
Мир же еще не сошел настолько с ума, чтобы сводить судьбы зазнавшегося и упертого Джаста с наивным и таким же упертым Альфедовым?
(Д-т): Это-.. Пошли.
Он встает со своего матраса, пряча покрасневшие щеки и бегающие глаза под падающей челкой на лицо. Хотя Альфедов и так бы их не увидел в полумраке комнаты.
Подходя к блондину он протягивает руку сидящему, сталкиваясь с непонимающими глазами, что сморят на чужую протянутую ладонь.
(А): Че?
(Д-т): Я пить хочу.
(А): Ну так.. Я тут причем?
(Д-т): Забыл? Нам так-то сказали по одному по дому не бродить. Особенно ночью.
(А): Подожди, а Секби-
(Д-т): А он спит. Удивительно?
Джаст кидает мимолетный взгляд на парня, что укутался в плед по макушку, оставляя пространство между одеялом только для области носа чтобы дышать было легче. В комнате было не столь холодно, но, как сам Джаст помнил, Клеш часто рассказывал, а иногда даже показывал фото, где ящер вечно укутанный спит у себя на кровати, как гусеница в коконе. Забавная привычка.
(А): И ты предлагаешь типо на похуй его бросить?
(Д-т): Он спит, Альфедов. Ты серьезно думаешь что с ним что-то случится?
(А): А с тобой что случится? Ты же просто идешь воды выпить. Если, конечно, воды.
(Д-т): Ну так что? Останешься с ним?
(А): Ебать. Ты мне ставишь выбор между тобой и Секби?
Джаст закидывает обе руки вверх, делая вид, что сдается. Он прикрывает глаза, корча лицо в актерской обиде, отходя от сидящего Альфедова и проходя в сторону двери из комнаты.
(Д-т): Ну-у, если меня на лестнице схватит то чудище, то тебя покарает совесть.
(А): Меня?
(Д-т): Отчитываться будешь, что вот ты мог пойти со мной, но не захотел.
(А): Ты серь-
(Д-т): Некомпонейский ты человек. Некомпонейский.
С каждым словом парень выдавливал подделанную грусть и, кажется, хотел надумать еще пару стыдливых слов и упреков блондину, но, принимая поражение, Альфедов встает со своего места, громко вздыхая.
(А): Да блять. Давай быстрее.
(Д-т): Да-да, конечно.
Джаст приоткрывает дверь и пропускает его вперед, представляя из себя дворецкого, что придерживает дверь для принцессы. Альфедов же не замечает этого, быстро выходя из комнаты. В ином же случае тот бы посмотрел на действия собеседника странным выражением лица, пытаясь понять на что тот намекает, а спустя бы еще пару минут выкрикнул бы оскрблерия или может что еще похлеще.
Выдавливая "М-да" за собой Джаст закрывает дверь, огорчившись, что его провокацию на перепалку не заметили.
***
П
ривыкшие к почти полной темноте пара глаз уже видели проблески мягкого темно-синего света с улицы за окном, что отражался от кухонной плитки на полу. В комнате было по странному прохладно, будто отопление от пола прекратилось, хотя стопы до сих пор укутывал необычный теплый поток под плитами. В тишине слышится тихое, едва уловимое, жужжание работы холодильника.
За окном все так же поет свои сонаты морозный ветер, он точно как волк завывает на луну. В груди что-то странное, необычное ощущение. Всегда непривычно стоять в глубине ночи на чужой кухне под зиму, будто стоишь в отдельном мире, таком чужом и одновременно родном месте.
Джаст допивает очередной стакан воды, подставляя его обратно под раковину и набирая в него жидкость по новому кругу. Альфедов стоит рядом, облокачиваясь бедрами о кухонный стол и складывая руки на груди. Глаза устало смотрят на улицу, цепляясь за каждую падающую снежинку. Между ними пара шагов, но отчего-то ощущается, что они стоят через чур близко.
Тишь. Она кажется почти осязаемой, как незримый барьер, отделяющий их друг от друга. Обычно привычная кухня сейчас выглядит чуждой и холодной, лишенной уютных звуков и запахов. За окном метель разыгралась всерьез. Завывания ветра напоминают печальные протяжные вздохи, вторящие одиночеству и тревоге, царящим в доме. Шорох снежинок, бьющихся о стекло, добавляет еще больше тревоги, усиливая ощущение замкнутого пространства.
Тихий звук стакана, заставляет оторваться от уличной бури, переводя взгляд на стоящего такого же молчаливого Джаста. Тот не поворачивается, будто боится. Продолжает молчать, не двигается.
Альфедов тоже не хочет нарушать тишину первым. Он чувствует себя потерянным в собственных чувствах и мыслях. Всего три дня прошло с момента знакомства, может чуть больше, но за этот короткий срок он успел столько всего испытать совместно с Джастом, что теперь трудно разобраться, как именно воспринимать своего уже не столь нового знакомого.
Они вроде бы неплохо общаются — даже как-то ментально смогли увести Диамкея от темы их беседы, согласившись об этом без слов.
Однако каждое взаимодействие неизбежно сопровождается мелкими стычками и перебранками. Каждое слово, сказанное Джастом, звучит нарочито колко и едко, вызывая раздражение и обиду. Альфедов видит, что собеседник намеренно провоцирует конфликты, играет словами и эмоциями, будто стремясь вызвать бешеную реакцию.
Эти ежедневные словесные баталии оставляют горькое послевкусие, создавая неприятное чувство внутреннего дискомфорта.
После каждого разговора остается тяжесть и смятение, ведь неясно, что же движет Джастом — желание подружиться или просто повод развлечься чужими чувствами. Почему тот постоянно продолжает поддевать за слова именно его, когда к другим он знает что такое "адекватное поведение", имеет чувство такта и личные границы. На простой жест Диамкея он говорит спасибо, а за спасенную жизнь от передоза холода тот еле как благодарит в конце всего диалога перед этим обозвав злодеем смотря свысока.
Однако несмотря на всю раздражительность и неприязнь, Альфедов ловит себя на мысли, что Джаст вовсе не кажется абсолютно чужим человеком. Что-то в нем притягивает внимание и вызывает интерес, заставляя продолжать общение вопреки внутреннему сопротивлению.
Возможно, дело в неожиданных ситуациях, в которых они оказались втянуты вместе, или в скрытых сторонах характера Джаста, проявляющихся лишь в редкие моменты искренности. Возможно из-за его необычной внешности, хотя Альфедову ли говорить про эту "необычность"?
(А): Это был третий?
Он первый прерывает молчание. Ответа нет пару секунд, точно его не услышали. Джаст, продолжая держать в руках стоявший на столе стакан, осматривает его дно, цепляясь взглядом за стекшие воедино капли оставшейся воды.
(Д-т): Ага.
(А): Я с тобой ночью по туалетам шляться не буду.
(Д-т): Куда денешься.
(А): Нахера столько пить вообще?
(Д-т): Генетические дела. Моему организму нужно много воды.
(А): Нихера подгон от мамы.
(Д-т): Не от матери.
(А): Ну-у, от отца?
(Д-т): Я детдомовский.
Безмолвие. Джаст плавно поворачивает голову в сторону Альфедова, смотря усталыми глазами в чужие черные очи.
Неожиданно. На самом деле блондин сказал бы наоборот: в общении с Джастом складывается ощущение, что тот избалован любовью родителей. Но слышать то, что у него их вовсе нет – было, пожалуй, шоковым вердиктом. Но не для Альфедова.
Парень ожидал на бледном лице увидеть типичное в этой ситуации смятение, некий стыд или хотя бы удивление, но светловолосый наоборот — молча смотрел в его глаза. Не спрашивал, не оправдывался, не пытался сгладить очередную неловкую немоту между ними. Просто смотрел.
Джаст ощутил нечто незнакомое. Приятное. Это была не обычная жалость окружающих, выраженная сочувствием и сочувственными речами, когда они узнают, что он рос сиротой. Не пытающиеся сгладить атмосферу глупые шутки или неловкие смены тем. Нет, тут было другое — абсолютное принятие.
Альфедов не спешил произносить дежурные извинения за случайно задевшую болезненную тему. Не прятал глаза, скрывая дискомфорт или страх показаться бестактным. Вместо этого он продолжал смотреть прямо, ровно и открыто, точно так же, как делал раньше. Для него слова Джаста остались просто частью обычного разговора, не поводом менять свое отношение или проявлять ненужную заботливость.
Этот простой, спокойный взгляд оказался неожиданно важным и значимым. Внутри вдруг возникло непонятное, неопределимое чувство, которое нельзя назвать обычной симпатией. То, что зародилось в душе, казалось теплым и мягким, совсем непохожим на обычное дружеское тепло.
Может быть, это облегчение от понимания, что кому-то действительно комфортно рядом с тобой, каким бы ты ни был. Пожалуй, он бы и не хотел сейчас видеть какую-то реакцию от он него. Молчаливой переглядки достаточно.
Сердце цветет все больше, понимая, что любимый душой человек рядом. Не спрашивает лишнего. Просто рядом.
(Д-т): Может пойдем? Вдруг там наш ненаглядный Секби сейчас прячется от монстров.
(А): Да. Хотя-я, скорее нас самих сейчас сожрут.
(Д-т): Вряд-ли. Мы все же главные герои. А не все эти второстепенные персонажи.
(А): Ты либо ломаешь где-то четвертую стену, либо ты глумишься надо мной.
(Д-т): А может все в одном?
(А): Мы же не в каком-то кино-
Скрип половиц, пропитавшихся сыростью забвения, стал предвестником кошмара. Словно крысы, вырвавшиеся из преисподней.
Пара ног забарабанили по ступеням, сливаясь в единый, нечеловеческий топот. Альфедов отшатнулся от стола, его глаза расширились. Тишина, словно саванна, опустилась на дом, заглушая даже завывания метели, что до этого яростно терзала стекла окон.
Шуршание отдалено слышалось в коридоре. Затем — тяжелый, неторопливый шаг, от которого дрогнули мурашки на теле обоих парней. Звук был так близок, так отвратительно реален, что Джасту показалось, будто комната сузилась, сдавливая его в тиски ужаса. Они становились громче, а с ними росло и ощущение чьего-то голодного присутствия.
Воздух сгустился, пахнув сыростью кухни и чем-то еще, неуловимо гнилым. Пропал привычный странный запах бергамота и корицы. Лишь холод бегал по ноздрями, пронизывая легкие.
Серые пальцы резко хватают нож из стеллажа под кухонные приборы, делая шаг назад к Альфедову, отгораживая того от предстоящего гостя. Оба затаили дыхание, надеясь, что идущий на них ужас обойдет стороной, не заметив.
Из дверного проема плавно выходит силуэт черных, как смоль, волос. На рамку двери падают тонкие жучьи пальцы с черными ногтями. Джаст морщит рот в оскале, Альфедовым бегает глазами по кухне, пытаясь что-то придумать. Хриплый голос берет на себя внимание
(О): Вы хули блять тут делаете!?