Верю
(С-и): А-.. Че?
Тонкие брови Секби сгибаются вместе, после чего изящно формируют непонимающий скол надбровных дуг. Он слегка щурит глаза, а левый уголок сухих губ от морозного воздуха на улице поднимается вверх. Парень медленно поворачивает голову в сторону друга, ожидая услышать нечто на подобии: "Мне кошмар приснился или.. Ну, хуй его знает", а может "Да, ебать, нервы сдали, вот и разъебашил чужую хату в щепки". Но потупленный взгляд Альфедова заставил усмешку сойти с лица, оставляя след на сером, побледневшем от бессонных ночей лике, микс сомнений и опасений к чужому запуганному тону.
Блондин уже давно не смотрел на Секби, после своих последних слов переводя взгляд куда-то на шкаф, стоящий на улице у забора. Пустые ведра и горшки для растений на полках не выделялись своим старым видом, погружая и без того смутный день в своей мерклый керамический цвет. На некоторых перегородках горкой стоят небольшие коробки и, скорее всего, в них старые инструменты для ремонта машины, а может где-то и вовсе запчасти для иномарки. Весь шкаф был точно забытый временем, как и его хозяин, чьей участью оставалось лишь навсегда пылиться на уличном дворе, медленно покрывался гноем непогоды.
Он был чем-то схож с этим местом. Нет, не с домом Модди, а с самой деревней. Это место будто скрыто с карт навигаторов, что уж говорить про атласы или географические карты районов страны и межгородских путеводителей. До первого приезда несколько лет назад он сам не знал об этой деревне. Пепеленд – поселок рядом, и то был более известен своим креативом, нежели этот затхлый участок мира. Но Майншилд был по-своему чарующий. Конечно, здесь можно было потеряться, среди почти неотличимых домов, но окружающий лес и река, которую Альфедов видел пару раз, были наполнены жизнью.
Он здесь был лишь летом, может, разок в конце весны или начале осени, тогда погода, как сейчас, не играла в угадайку и была стабильна. Хотя, может, каждая зима здесь сурова не по своей воле и заставляет каждого гостя, а при том и коронного жильца, укутаться в десятки одеял, надеясь не промерзнуть ночью.
Трава в то время была настолько яркой, что ни один изумруд не мог повторить этот природный ядреный цвет, многие соседи на облагороженной земле выращивали виноградные лозы и мятные кусты, что хоть как-то позволяли определить идентичные дома меж друг другом. Чистое, яркое небо было сравнимо с самой рекой – таким же васильковым, а блики на небосводе точно дневными звездами, что космос не мог скрыть даже в полдень.
Воздух здесь был особенным — легким, прозрачным, напитанным ароматом трав и цветов. Утро начиналось с прохладного ветерка, нежно касающегося лица и дарящего ощущение чистоты и обновления. Казалось, будто природа сама заботливо следит за каждым вдохом, позволяя забыть обо всех тревогах и переживаниях. Травяной дух полевых ромашек и лютиков, что росли в глуши леса, наполнял воздух, смешиваясь с запахом влажной земли после дождя. Легкое дуновение ветра приносило ароматы свежей зелени и сладковатый запах распустившихся пихт.
Майншилд действительно оставался душевным местом, притягательным своей простотой и искренностью. Кажется в прошлом году здесь было так оживленно, сколько ни на каком летнем пляжу не лицезреешь такого количества семей.
Но не сегодня. Эта деревня не приветствует гостеприимством приезжих в эту хладную пору.
Зима накрыла Майншилд плотным покрывалом тьмы и холода, превратив некогда уютную деревеньку в зловещий лабиринт тишины и ужаса. Улицы опустели, дома замолкли, лишь редкие окна слабо мерцали слабым светом, напоминая о последнем сопротивлении человеческого духа перед лицом неумолимой стихии. В некоторых и вовсе света не было. Может, во всей деревне он пропал, отражая в окнах блики уличных фонарей.
Воздух здесь становился тяжелым, густым, пропитанный влажностью и холодом. Зимнее солнце едва пробивалось сквозь серое одеяло облаков, бросая бледные лучи света, которые лишь подчеркивали убогость пейзажа. Деревья стояли голыми, покрытые тонким слоем льда, словно застывшие стражники, охраняющие границы этого мира теней. Температура, что даже зимой не спускалась ниже пяти градусов, сейчас уже стоит ниже нуля, проникая глубоко внутрь, заставляя дрожать и искать укрытие. Ветер завывал между домами, издавая жуткие звуки, похожие на стоны и шепоты давно утихших жителей. Он мотает ветви деревьев из стороны в сторону, шарахая их по стеклам соседских домов, царапая скрипом уши.
Цвета исчезли, уступив место бесконечным оттенкам черного, серого и тошнотворно белого. Земля покрылась толстым слоем снега, покрытого грязью и льдом, образуя скользкую поверхность, угрожающую опасностью каждой попытке сделать шаг. Дома выглядели угрюмо и неприступно, двери закрылись плотно, скрывая жизнь внутри от внешнего мира.
Жизнь здесь, именно в этом месте — замерла, улицы пустовали, не слышно было детских голосов, смеха взрослых, звона колокольчиков и звуков повседневности. Время остановилось, оставив лишь эхо шагов часов в комнатах, предвещающих новогодний праздник. А этот праздник вообще состоится? Всем уже известно, что нет.
Страх проникал в каждую клеточку души, заполняя пространство чувством тревоги и ожидания беды. Стены зданий сжимались, крыши нависали, тени удлинялись, пугая своими формами и очертаниями. Все становилось опасным, непредсказуемым, жестоким. Он испытал это на собственной шкуре.
Каждое окно стало глазом, наблюдающим за тобой, испепеляя взглядом, словно наблюдая в какую дверь ты в этот раз забежишь за помощью, в какой шкаф спрячешься на сей раз, в какой комнате ты уснешь. Точнее не уснешь. Каждая дверь была ртом, готовым поглотить тебя целиком, кусая ту обреченность момента, которое не смогло проглотить то существо в роковой час. Закрыв глаза, невозможно было избавиться от ощущения близости опасности, спрятанной в каждом углу, ожидающей момента, чтобы показать свое истинное лицо.
Майншилд превратился в место, где правили отчаяние и ужас, где реальность стала кошмаром, а мечты — пустой иллюзией. Иллюзий, где все́ будет так, как все планировали устроить в канун прекрасного праздника. В праздник, что превратился в траур. В похороны.
(А): Оно было перед моим лицом, Секби.
Голос перебивчато провозглашает то, что было накануне его игры со Смертью. Словно говоря не факт, а Божье благословение, что снизошло на него только сейчас. Вот именно — оно было перед ним, у носа, у плеча. Дышало в спину, будто пересчитывая каждый драгоценный позвонок, уже решив какой первым пойдет на десерт. Оно стучало ему перед лицом: сначала в окно, потом в дверь, потом во вторую, третью. Ноги сами рванули к выходу, руки сами делали, что хотели. Если бы он на секунду задумался, сам бы постарался решить ситуацию без инстинктов самосохранения, погиб бы еще у подоконника собственной комнаты.
(А): Оно было прямо у моего ебала!
Он горбится в шейных позвонках, выступая плечами вперед и наклоняюсь туловищем. Голос держится на ровных нотах, но стоит повторить эту фразу еще раз, так он сорвется на истерику, а может и вовсе на последний крик и сорвет его. В глазах не выступают слезы, то ли для них нет сил, то ли этому попросту сейчас нет места. Бледные пальцы левой руки перехватывают гортань, словно отрезая голову от туловища. Она бы первой отлетела при неудавшейся встрече с тем ужасом.
(С-и): Тише, друг!
(А): Ты реально думаешь, что это был какой-то ебучий секс!? Секби, ты серьезно?
(С-и): Альфедо-
(А): Или думаешь это я сумасшедший!? Выдумал, что за мной повадилось бегать какое-то чучело и чуть не лишило меня жизни!?
(С-и): Я такого не-
(А): У меня сердце знаешь сколько раз остановилось за все это время!? Стоило мне хуеву секунду простоять на месте, как мне бы его вырвали, как Клешу!
В воздухе повисло напряжение, когда Альфедов вновь начал говорить бессвязные речи, игнорируя здравый смысл и любые попытки остановить его поток сознания.
Однако терпение Секби подошло к концу. Секунда и Альфедов замолк, точно забыл какого это — говорить. В воздухе остался лишь резкий удар ладонью по щеке друга, звук которого эхом прокатился по улице и коридору.
Блондин замер, глаза широко раскрылись от удивления и боли. Щека мгновенно вспыхнула болью, губы слегка дрогнули, но ни звука протеста не вырвалось наружу. Лишь тихий вздох прошелестел в наступившей тишине.
Секби стоял неподвижно, глядя прямо в глаза товарищу, стараясь взглядом выразить всю тяжесть содеянного поступка. Без того немой ветер, казалось, стал еще тише.
(С-и): Бля-я-я... Извини- Ты-.. Кончай, а?
(А): Ну.. Ебать.
Щеку неприятно жгло от чужой руки. Бледная кожа все равно оставалась поблекшей из-за устоявшегося холода, позволяя фарфоровому цвету щек оставаться нетронутыми. Позже на месте скулы будет виднеться яркое, розоватое, а может и вовсе красное пятно от сильного удара.
Насколько Альфедов помнит Секби в детстве серьезно увлекался теквондо, хотя с тех пор прошло много лет и он больше не занимался профессионально. Однако память тела сохранилась и рука оказалась достаточно натренированной, чтобы нанести ощутимый удар. Поэтому пощечина вышла весьма убедительной, далеко не слабой и женственной.
(А): Спасибо.
На самом деле это не было чем-то болезненным или несуразным. Может Секби сделал это ненарочно или обдуманно, но без агрессии и злых намерений. Скорее некое "вразумление" для блондина было самым эффективным сейчас, позволяя не только трезвому морозу брать жарким током белые щеки, но и физическим ударом.
Никто не знал, что сказать или сделать дальше. Сам Секби почувствовал себя виноватым. Он смотрел на друга растерянно, пытаясь подобрать слова оправдания. Понимал, что сделал правильно, несмотря на чувство стыда за проявленную грубость. Его рука слегка дрожала, ворочаясь в воздухе межу тем, дабы положить ее на чужое плечо желтого пуховика и собственного кармана куртки. Грудь тяжело вздымалась от волнения.
Альфедов же стоял неподвижно, ощущая боль и жар на лице, но в глубине души испытывал облегчение. Он осознал, что отчасти он вышел из-под контроля и мысленно поблагодарил Секби за своевременную помощь.
Но слова все еще не приходили. Молчание затягивалось, усиливая напряженность.
(А): Я когда.. Окно открыл на меня че-т капнуло сверху. Не ебу че, но когда повернул голову увидел.. Ну эту.. Блять, я не знаю. Хуйню.
(С-и): В плане-
(А): В плане прям хуйню. Это будто вот эти монстры из кино. Я-я.. Не знаю, Секби.
(С-и): Ну, хуйня она и в Африке — хуйня.
(А): Я сразу закрыл окно, так оно взбесилось, начало стучаться. Естественно я ахуел и пошел к выходу! Вышел, запер, оно продолжало ломиться, но уже в дверь!
(С-и): И ты побежал к... Джасту?
(А): Он был напротив. Я не знаю донесли бы меня ноги дальше чем два шага. Да и он знал об... Этом о-э.. Этом нечто.
(С-и): Че? По-одожди, знал?
(А): Да блять, мы до этого видели какие-то глаза, следы, там кровь еще на подоконнике была. Джаст вообще чуть не сдох в первую ночь.
(С-и): Что!?
Ящер сразу повышает тон чуть ли не до крика, конечно с Диамкеевским писком такое сравниться не могло, но и без того лежащая в голове приютившаяся тишина теперь была размыта чужим громким голосом. Альфедов хмурит лицо на чужой вскрик, не в силах закрыть ухо, в которое больше всего попал звон повышенного тона чужого голоса.
(С-и): И вы мне не сказали!?
(А): Да об этом знаем только мы вдвоем, да и... Извини.
(С-и): Ты вообще в курсе как все это бредово звучит?
(А): Знаю. Веришь?
Потускневшие глаза Альфедова, еще недавно полные раздражения и напряжения, теперь обратились к Секби. Взгляд был мягким, почти умоляющим, словно ищущим поддержки и понимания. Той поддержки, которую мог оказать только Секби.
Это одно слово заключало в себе целую вселенную смысла: веру, признание ошибок, надежду на прощение и просьбы не доправшивать. Оно было сказано настолько искренне, что Секби сразу понял, что значит этот вопрос для друга.
(С-и): Знаешь, если тут перед нами будет бегать невидимый хуй, а кто-то скажет, что за ним охотятся пришельцы, в речке обитает Ктулху, а по улице летают магические сферы, сжирающие все на своем пути — то я.. Не удивлюсь уже ничему.
Действительно, удивляться уже нечему было. Перед глазами уже успела предстать общая картина изуродованного тела друга, лежащего в луже крови, комнаты, разодранные до основания, разбросанные вещи, глубокие следы подобные когтям, слетевшая с петель дверь и едкие пятна крови. Все говорило о чудовищном событии, свидетелями которого стали они все. В особенности Джаст и Альфедов.
Паническая атака второго же добавила тревожности и правдоподобности, что уже на первом этапе этого кошмара можно было сопоставить пазлы сомнений их безопасности. Его истерика, полный беспорядок мыслей и действий лишь усиливали впечатление нереальности происходящего. Казалось, будто привычная реальность растворилась, открыв путь неизвестному миру страданий и зла.
Все это и привело к мысли, что происходящее выходит за рамки обычного преступления или несчастного случая. Появление зомби или иной сверхъестественной силы перестает выглядеть фантастическим предположением. Напротив, становится чуть ли не наиболее вероятным объяснением увиденных ими ужасов.
(А): Спасибо.
(С-и): Давай, благодарный ты наш, а то в кредит скоро свое "спасибо" брать будешь.
Альфедов усмехается в кои-то веке удачной, в какой-то мере, шутке друга, позволяя взять чужую руку за свое плечо и затащить их с прохладной улицы в теплый дом. Дверь с щелчком закрывается, проворачивая замочные скважины от ключа во внутреннем замке. Секби скидывает на порог около коридорного ковра уличные тапки Модди, что были ему как раз. Альфедов кидает на прицепки крючков свой пуховик, чувствуя, как мокрые носки от уличного промерзшего деревянного пола успели намокнуть.
Проходя по серому коридору освещенный желтыми лампами по стенам, они поднимаются по лестнице на второй этаж, шурша носками по ковру, лежащему на ступеньках.
(М): Где вы были?
Грубый, обеспокоенный голос выводит парней из своих раздумий оставляя позади их разговор и ставя на паузы общие выводы, что так и не огласились между ними. В паре ступенек уже поворот в сторону растормошенных комнат, на том конце коридора уже слышится заведенный разговор между Диамкеем и Джастом. Высокий голос ключа сразу отдается отчетливо, видимо на смену Модди, что задавал обобщенные вопросы парню, пришел Диамкей, что уже до талого допрашивал светловолосого про подробный внешний вид, приписывая перед этим: "Слушай, я, конечно, знаю, что вам...".
(С-и): Дух переводили, а че?
(М): Нам бы щас по одному вот так не бегать по улицам.
(С-и): Так мы вместе были.
(М): Альфедов и Джаст тоже вместе были, чудом спаслись.
(С-и): Но спаслись же?
Альфедов молчал, не желая вмешиваться в разговор. Секби по натуре часто находил предмет спора, каждый раз поддевая собеседника за любое слово. Модди же отвечал часто натянуто, будто не желая разводить конфликт. И без того у блондина язык отказывался плести конфликтные беседы.
(М): Ладно. Вы Душеньку видели?
(А): Он на кухне был, пытался до сто двенадцать дозвониться.
(С-и): А что? У нас снова че-то случилось?
(М): Нет, хотелось предложить ему вариант позвонить по старому телефону. Правда не знаю, работает ли он.
(С-и): То есть у нас все это время был выход из этой пизды мира?
(М): Я же сказал: "Не знаю работает ли он". Идите давайте, вам там все расскажут.
(А): Одни тоже не ходите.
(М): Ты сам-то как?
(А): Ну, пойдет.
Последние слова Альфедов кидает в след за спину, уже поднимаясь, тащаясь за спиной Секби вверх по лестнице. Они сразу же заворачивают за угол, притягивая внимание стоящих впереди друзей.
(Д-й): О, приперлись! Я уже думал вас ебака за жопы поймала.
(С-и): Ха-ха. Это так остроумно
Секби встает по плечо ключа, жестикулируя рукой, показывая саркастичность смеха к чужой шутке. Диамкей на такую реакцию закатывает глаза под усмешку Обсидиана, что оценил его шутку.
Разговор между компанией заплелся быстро, перебирая уже выстоявшиеся варианты случившегося ночью. Ключ констатирует факты, которые рассказал Джаст, приплетая к ним логичные повороты событий, пропуская через каждое второе слово мат. Обсидиан продолжает бегать взглядом от одной комнаты к другой, вперемешку с этим смотря на дверь, что он поднял с пола и поставил по бок от дверного проема в комнату Альфедова. Рядом с ней стоял совок с метелкой, на пепельном ковролине коридора теперь можно было безопасно ходить не боясь подцепить занозы в палец или вступить в засохшее пятно крови. В руках парень крутил болтики, которые он собрал из кучки опилок и прочего мусора из самого совка. Секби на все рассказы задавал глупые вопросы, которые, казалось, вовсе не относились к теме разговора, но хоть как-то расслабляли повисшую гнетущую атмосферу между друзьями.
Почти между всеми.
Джаст все так же стоял, облокачиваясь о стену, сжимая пальцы рук в предпельях, приобнимая себя. Расспросы друзей о, казалось, всем и вся вымотали и без того почти убитого парня. Настроение даже с шутками приятной компании не поднималось ни в какую, может даже наоборот — чужие громкие голоса резали барабанные перепонки, угнетая желание продолжая здесь стоять. Но рисковать и одному бродить по дому днем, как Модди или Душенька, он не хочет. Ему достаточно пережитого за все время, пора бы и подумать о собственной безопасности.
Туманные глаза хватаются взглядом за угольные зрачки стоящего напротив. Блондина охватило знакомое чувство опустошенности, словно давно забытая боль вновь вернулась, пропитывая каждую клеточку тела. Его черные глаза были глубокими колодцами мрачных воспоминаний, в которых отражалась тьма прошедших испытаний.
Джаст, напротив, выглядел менее потрепанным жизнью, но и он носил следы минувших страданий. Серые глаза парня были затуманены такими же пережитками, они напоминали тихий шторм, готовый вот-вот обрушиться дождем отчаяния.
Они стояли рядом, неподвижные фигуры, чьи взгляды пересекались в абсолютной тишине. Их лица были бледны, почти прозрачны, как будто жизнь постепенно покидала их. Каждый звук вокруг казался приглушенным, отдаленным, словно весь мир погрузился в мягкую ватную оболочку, поглощающую любые звуки и эмоции. Друзья, окружавшие их, продолжали говорить, пытаясь принять какое-то решение, возможно важное. Спрашивали мнения их обоих, но они их игнорировали. Чужие голоса звучали глухо, едва различимо, превращаясь в монотонный белый шум, который лишь подчеркивал одиночество обоих.
Взгляды Альфедова и Джаста встретились. Который раз? Стоит ли считать? Но сейчас они задержались дольше обычного. Это было странное ощущение, будто их души соединялись невидимой нитью, переплетаясь и обмениваясь страхом, которую невозможно выразить словами. Они понимали друг друга без единого звука, читая мысли и чувства прямо из глаз собеседника.
Их молчание казалось вечностью, оно затягивало обоих все глубже и глубже в бездну общей памяти. Вспоминалась ночь бессонницы проведенная в шкафу, полные ужаса и мольбы, моменты невыразимого горя, когда каждый пытался справиться с собственным горем потери Клеша, первые находки чужих, до сих пор неизвестных следов и пятен крови. Эти воспоминания связывали их сильнее любых слов, создавая незримую связь, прочнее стали и крепче железа. О половине этих моментов знают только они двое, не приписывая к этому Диамкея и Секби.
Но даже несмотря на всю глубину понимания, которое существовало между ними, оба знали, что это ничего не меняет. Глаза Альфедова оставались такими же темными и бездонными. Взгляд Джаста оставался таким же туманным и усталым. Ни одно слово, ни одна мысль не могли облегчить бремя прошлого, оставленное неизлечимым шрамом на сердцах обоих.
Джаст медленно кивает, немым вопросом интересуясь о состоянии стоящего напротив. В ответ получает лишь еле заметное дерганье левым плечом, означающее "Так себе". Серые глаза мельком пробегаются по общающимся друзьям и Альфедов как-то понимает, что тот спрашивает, не рассказал ли он чего-то кому-либо из них. Он все так же молчит. Лишь глубоко вздыхает, медленно сжимая губы в тонкую полоску — этих жестов Джасту достаточно, чтобы понять. Да. Кто-то что-то знает. И, логичнее всего предложить, что именно Секби. В ответ слышится лишь тихий огорченный вздох. В любом случае пора бы всем им давно рассказать про еще самую первую ночь и путешествие Джаста за поиском тех огней.
(С-и): Все, тогда ножки в сапожки и Джаст с Альфедовым собирают вещи ко мне.
(А): А?
Все это время разбирающаяся компания уже предприняла вариант решения. Прослушавшие все это Джаст и Альфедов, как только их упомянули, удивленно посмотрели на Секби, точно только сейчас вошли в суть разговора. Так оно и было.
(О): Тогда пойду к Душеньке и Модди, скажу им у меня собраться.
Обсидиан кидает руки в карманы свободных бридж, обходя Диамкея по бок, направляясь к лестнице. Наконец, заметив вопрошающие взгляды на себе и Секби Диамкей протирает механический глаз рукавом и повторяет выдвинутый вердикт.
(Д-й): Раз у нас такой пиздец творится в эту ночь посмотрим вместе. Вы вдвоем у секби, мы все у Обси.
(Д-т): А почему не у Модди? Его комната в шаге от Секби.
(Д-й): Потому что если мы тоже ночью захотим поиграть в хуевы догонялки, то безопаснее, блять, будет бежать вперед, а не спотыкаться по бокам.
Диамкей пихает под лопатки Джаста, заставляя того встать на ноги и пройти к комнате, намекая, что пора собрать свои вещи. Альфедову пригласительного пинка не надо, блондин так проходит к себе в комнату, будто ни в чем не бывало. Быстрее начнет — быстрее закончит.
Секби и Диамкей осторожно смотрят на тех пару секунд, убеждаясь в том, что они поняли что нужно сделать. Убедившись, что никакой новой панической атаки или нервного срыва те не получат они уходят вглубь коридора к комнате Секби, где смогут расположить дополнительные матрасы по двум комнатам.
В коридоре слышится чей-то разговор, может это Ящер с Ключом продолжают разбираться в ситуации, может кто-то на первом этаже завел свой диалог, может голоса в голове играют свои песни — дела до этого не было. Вестей от двоих других друзей до сих пор нет, это дерет душу блондина который день, оставляя надежды на лучшее.