Странности
(С-и): Ну.. Че ты, как?
В сером коридоре эхом отдается негодующий голос Модди, пытающийся тщетно выведать что-то у Джаста. Тот, облокачиваясь о стену, сжимал ладонью одной руки локоть другой. Длинные рукава пижамы были темнее, чем вся остальная ночная одежда. То ли от пота, то ли от резкой смены температуры в воздухе, открывая окна на встречу холодному зною улицы и нависшей духоты от отопливаемых полов, тело покрылось каплями испарин, что стекали по виску с взмокших волос. Длинные сероватые пальцы масировали переплет сжатой кожи между бровей, расправляя образовавшуюся складку. Одно веко изредко подрагивало, когда мужчина повторял одни и те же вопросы по, казалось, пятому кругу, точно спустя пару секунд ответ на них найдется тут же.
Между сухими ответами парня проскакивали тяжелые вздохи и безуспешные попытки доказать Модди, что это не они вместе с Альфедовым решили разобрать дом по атомам от нервов. Мужчина же в ответ лишь глухо мычал про себя, указывая, то на опавшую с петель дверь, то на пятна чьей-то крови, то еще куда-то, будто Джаст не видел итог той ситуации. Но Джаст знал, что саму ситуацию не видел сам Модди.
Недалеко на полу сидел Обсидиан, пытающийся сопоставить в голове причину зверского поведения тех или того, что решило разъяренно выпихнуть дверь с ее законного места. Отвертка в крупных руках беспомощно отражала блики тусклого света от металлической поверхности коридорных ламп. Починить дверь будет сложно, если вовсе не невозможно: деревянная часть истрепана словно топором, куча глубоких царапин, словно по самому дереву проводили как по нежной коже скальпелем, пятна крови, что за меньше, чем сутки, въелись в дверцу. Переводя фиолетовые глаза на створки двери, ее петли и на саму дверную раму вывод находился сам — никакой ремонт тут уже не поможет. Хладное железо было вырвано из петель настолько жестко, что метал погнулся, а где-то, словно вата, разорвался на куски. Около стен коридора валялись мелкие округлины сохранившихся кусочков шурупов, их тоже надо будет заменить, они поломались чуть ли не на несколько частей. Говорить об этом Модди не было и смысла, тот наверняка понимает это.
Секби протягивает стакан с холодной водой к белоснежным рукам, что краснеют с каждой секундой. Пальцы сами сжимаются в кулак чуть ли не вводя ногти глубже в бледную кожу, выводя из нее кровь. Секби настойчиво накинул на его плечи свое легкое одеяло со словами: "Ваще-то ученые выяснили, что укрывая себя чем-то ты ощущаешь комфорт". Впервые с ним согласился и Диамкей, пробурчал каким-то примером под нос, уходя в комнату Джаста, пытаясь рассмотреть что-то из его окна.
Но какой комфорт он может сейчас ощутить? Какой комфорт они могут все сейчас почувствовать на своих плечах? Здесь, в этом доме, на этой проклятой улице бродит то, что невозможно назвать чем-то. Ходит нечто. Нечто и живое и мертвое одновременно. Чьи-то мерзкие кости барабанили по этому полу, играя мелодию смерти то так же быстро, как биение сердца, то так же тихо, как остановленный пульс. Чья-то алая, свежая кровь сиплыми каплями падала на теплый пол. Это мерзкое чавканье, этот противный звук влажного, жадного желания наполнить свой пустой, уступающий место другим органам, живот пищей, сопровождающийся громкими и неприятными звуками хруста челюсти, цоканьем зубов и бульканьем слюны. И это нечто бегает в округе оставляя за собой лишь кровавые следы, которые метель заметает за собой. И в этом кошмаре он должен как-то найти некий "комфорт"?
Здесь никто не сидит с улыбкой на лице, складывая руки в сердечко, словно ничего не произошло. Все здесь пытаются казаться теми самыми взрослыми, что видели все и вся, знают весь горький опыт на собственной шкуре и научены всему на свете. Только вот никто из них не видел того, что пережили Джаст и Альфедов. Никто не видел того мрака, что не пережил Клеш. И их "Да все будет в порядке" лишь мелочливая отговорка и попытки самостоятельно поверить в этот бред. Но и без этого все знают, что нормально уже не будет. Здесь, как минимум, труп. И пока что один. Дай Бог один.
Альфедов нерешительно посмотрел на протянутый стакан с прозрачной холодной водой, едва заметно задержался взглядом на руке Секби, ожидающей рядом. Спустя пару мгновений неуверенности он принял напиток, осторожно взяв прохладное стекло пальцами. Его взгляд скользнул вверх, встречаясь глазами с Секби, словно проверяя реакцию собеседника. Сапфировые глаза смотрели в его ночную пелену нежным, родным взглядом.
(А): Спасибо.
Он утаивает дрожь в голосе, а может она вовсе прошла, оставляя за собой отголоски мертвых нервов.
Секби молча кивнул, аккуратно положив ладонь на плечо друга. Движения были осторожными, почти невесомыми, лишь слегка касаясь мягких волосков тонкого шерстяного пледа, укрывающего плечи Альфедова. Он не давит на него с расспросами, как Модди на Джаста. Он не спешит у него выведать все секреты пережитого, как это делал Диамкей. Секби умеет читать людей и Альфедов это знал.
Между ними повисло тихое понимание: Секби уважал границы своего друга, позволяя ему двигаться своим темпом, ничего не навязывая. Эта тишина была наполнена теплом и поддержкой, позволяя Альфедову чувствовать себя защищенным и принятым с его молчанием. И ему правда было так легче. Он, конечно, мог на быстром темпе рассказать все, путаясь в словах, запинаясь перед каждым слогом, проворачивая картину пережитого новым реплеем мерзкого кино. Но он сам не знает, выдержит ли, а зарождающийся эмбрион панической атаки плавно разрастался внутри грудной клетки, пленя гноем легкие и попытки спокойно дышать.
Будь он на месте Джаста, выслушивая все нагнетание Модди, то давно бы сломался, хватая себя за плечи и пытаясь забыть все происходящее. Кто знает, может в этот раз Диамкей не смог бы помочь.
Крики со стороны другого конца коридора становятся лишь громче. Один задает уйму вопросов, другой отвечает на них так, точно совершил преступление. Обсидиан уже не рассматривал затворки валяющейся двери и вкидывал в чужой диалог пару фраз которые благополучно игнорировали обе стороны.
Альфедов уже не вникал в их разговор, путаясь в чужих голосах, и сплетая поток чужих разных мыслей воедино кашей. Виски ловят ударный бит головной боли, расползающийся, как яд, по всему телу. Он морщится, отворачивая голову от спорящих к Секби, что стоит чересчур близко к нему. У блондина есть свое личное пространство, и даже спустя долгие прожитые четыре года с тактильным Клайдом Альфедов не лишился любви к своим личным границам. Но сейчас так было лучше. Ощущение, что ноги могут подвести в любой момент, могло стать уже не просто ощущение, а правдой.
Ящер кидает быстрый взгляд на перепалку между друзьями, понимая, что это снова надолго и, возможно, снова не приведет ни к какому исходу. Может они, как и тело Клеша, посчитают нужным сжечь дверь, вместо того, чтобы во всем разбираться. Желание вставить свои пять копеек были, но близкий друг дороже трех строчек мата и обзываний.
(С-и): Давай, пошли от этих петухов. Пусть сами ебуться с этой кукурузой.
Привычная отгородившая шутка парня слегка вывела из колеи, но помогла на сладкие миллисекунды забыть о бремени, что они все несут. В этом весь Секби.
Он был той самой улыбкой среди грозовых облаков, лучиком солнца, сквозь плотные шторы дождя, волшебником света там, где царила тьма разочарований и тревог. Он обладал удивительным даром — сказать то, что никто не поймет, но поймут все.
Секби умел вовремя поддержать словом, задать нужный вопрос, поделиться шуткой, превращая любую напряженную ситуацию в повод для веселья и радости. Его умение видеть хорошее в людях и ситуациях притягивало сердца, делая атмосферу уютнее и комфортнее. Именно благодаря этому качеству многие считали его другом номер один, незаменимым спутником любых начинаний и приключений.
Да, возможно его стиль поддержки бывает странноват, может, порой грубоват или абсурден, но такой человек как он — искренне чудо.
***
На последней из встреч, еще этим летом, отмечая день рождения Альфедова в августе, он забронировал дачный дом, приглашая близкие лица. Секби не стал исключением. Выдался момент, когда оба парня остались наедине друг с другом, стоя на пирсе болотного озера, что должен был быть пригоден для купания, но пригоден он был лишь для распространения бактерий и прочего вещества. За камышами тогда весело подпевали песни Цоя в формате караоке Блс и Клайд, вперемешку с битвой скороговорок между Жирафом и Диамкеем. Душенька после того праздника еще долго напоминал про комаров-мутантов, что сжирали кожу каждого, упрекая, ведь он предупреждал о надобности намазать на эпидермис крем, когда все его проигнорировали.
Ранний вечер окутывал побережье мягким золотистым сиянием, смешиваясь с сиреневыми оттенками заката. Камыши тихо шептались над спокойной гладью воды, создавая мелодичный фон вечера. Альфедов и Секби стояли бок о бок на деревянном пирсе, погруженные в собственные мысли и чувства.
Обстановка казалась идеальной: легкий ветерок нежно играл волосами обоих друзей, наполняя воздух ароматами соленой воды и запахом водорослей. Каждый шаг по скрипучему дереву настила отдавался эхом в тишине, подчеркивая единение момента.
Алкоголь развязал языки, раскрепостил тела, позволив друзьям ощутить свободу мыслей и эмоций. Однако молчание, которое возникло между ними, оказалось глубже и значительнее любого разговора. Это была особая тишина, такая близкая и понятная друг другу, которую невозможно испытать ни с кем другим. Та что повторилась при их первой встрече. Та, что полностью поменяла. Они оба знали ее вкус: ощущение полного доверия, взаимного принятия и абсолютного комфорта в присутствии другого, малознакомого, но чем-то родного человека.
Тишина эта выражала эмоции, которые трудно передать вербально. Они могли стоять так бесконечно долго, наслаждаясь каждым моментом, каждым вздохом и звуком природы вокруг. Секби тогда что-то говорил, пытаясь заставить язык разговаривать четко, но буквы то и дело плыли, как он при алкоголе. Единственное, что он помнил из всего его монолога это утверждения, что тот не пьян, а вот Альфедов тот еще пьянчуга. Но блондин не отрицал этого. В этот важный день можно было позволить себе чуть больше, чем просто один бокал вина.
Вспоминались яркие пятна прошлого вечера, мерцающие образы, расплывчатые картины, медленно обретающие форму в голове. Среди хаоса впечатлений вдруг проявилась одна деталь, оставшаяся четкой и яркой — чей-то взгляд, полный тепла и заботы, внимательные и добрые глаза, наблюдавшие за ним с особым вниманием и интересом. Это было похоже на мимолетное мгновение счастья, чуть-чуть смазанное алкоголем, и все-таки проникнувшееся глубоко внутрь сознания.
Что-то необычное произошло ночью, оставив неизгладимый след, ставший источником загадочных размышлений и догадок. В том взгляде чувствовалось что-то особенное, что-то скрытое, неразделенное ранее чувство близости и взаимопонимания.
Воспоминания кружили голову, оставляя сладковатый привкус ожидания и легкой тревоги. День рождения давал право немного расслабиться, выйти за рамки привычного поведения, позволить себе почувствовать что-то новое и неожиданное. Но самое важное событие оставалось скрытой нитью в сознании, вызывая необъяснимую радость и внутреннюю улыбку всякий раз, когда мысль возвращалась к нему вновь. В тот момент на губы легко что-то легкое, как бабочка, стало тепло, щекотно в животе. Было приятно. Но, почему-то, странно. Будто неправильно.
Проснувшись глубокой ночью он нашел себя в объятиях Клайда. Тот обнимал его как подушку, пытаясь спастись от личных кошмаров. На стопе ноги блондина лежала чужая нога спящего Диамкея, а подушку Альфедова забрал рядом лежащий Блс, храпящий оперы ночным духам. Не хватило для всей картины только Душеньки, чей голос слышен в другой комнате, болтающий по телефону со сладкими и ванильными речами, промурлыкивая имя Обсидиана.
Приснившийся сон чарующего поцелуя оказался лишь сновидением. Виденьем и иллюзией его собственного мозга. Все в округе спят мертвым сном и Секби, что стоял тогда рядом с ним на пирсе, наверняка первый упал в пьяный мир Морфея от передоза пива. Он не знал меры, как и все остальные, поэтому и выложилось со временем понятие: "Если Секби в спячку пал, значит пить всем хватит нам".
***
Холодный ветер бегает по хоже, обегая ресницы, оставляя на них легкий осадок мороза и приятную прохладу после домашней духоты. Яркое дневное солнце отражало от снега свои лучи, но даже так от них не чувствовалось то тепло, что оно хотело подарить всем. Снег в этот день не шел, впервые за долгое время. Возможно, это предзнаменование худшего, а может наоборот — мир дает шанс остыть после всего ужасающего. Они стоят на крыльце дома в тихом и полном молчании между друг другом.
Толстовка Секби позволяет ему не надевать зимний пуховик, а между тем длинный воротник закрывающий горло, разрешает забыть о клетчатом ярком шарфе. Прядь объемных каштановых волос челки из-за ветра забавно дергается, маяча перед лицом, но сам парень этого не замечал.
Облокачиваясь на косяк он скинул руки в карманы черных джинс и стал рассматривать заплывшую в снегу машину Модди, выделяя ее красивые вставки в колесах и мелкое ведро на прицепе под багажником, что уже было до края с горкой заполнено недавно опавшим снегом. Передняя часть оверсайз одежды прилегала к его торсу, заставляя заднюю наоборот откинуться подальше от спины, от чего иногда ветер прокрадывался под нее, бегая, точно играя в догонялки с мурашками.
(С-и): Ники и Кэт еще не приехали.
Голос звучит устало, в некой степени даже убито. Смерть близкого друга сказалась на нем особенно тяжело, и даже задорный характер не помог пережить этот период катастрофы. Под васильковыми глазами, на и без того светловатой коже, начинают виднеться проблески синяков, вперемешку с блеклыми красноватыми пятнами. Прошло лишь двое суток, но вполне хватило этих часов на разбитые сапфиры голубых глаз, чьи осколки расцарапали кожу.
И без того беспокойное сердце Альфедова будто иглой подцепляют за жилку. Он прежде не видел настолько сокрушенного человека. Конечно у самого силы часто исчезают, и, конечно, он видел людей с погасшим желанием что-либо делать. И да, он видел Клеша. Его учесть. Но то, как убито выглядел Секби отчасти пугало. Он был убит морально, не физически. Тело жило, двигалось, легкие дышали, а сердце билось в такт, отбивая пульс. Но душа была мертва, она покрылась легким гноем и даже если его сгребсти скальпелем, то он покроется им заново.
Сколько бы тот ни пытался притворяться бодрым и уверенным, скрывая свою боль, каждый раз выражение глаз выдавало истинное состояние. Эти глубокие, полные грусти и бессонных ночей глаза говорили гораздо больше, чем слова.
Яркие голубые глаза потеряли свою прозрачность и глубину, став тусклыми и затуманенными, словно два драгоценных сапфира, случайно упавших на землю и покрытых пылью времени. Эти глаза, некогда способные осветить собой любое пространство, наиглавнейшей шуткой стали подобием угасших свечей. Взгляд, направленный на машину, Альфедову казался чуждым, пустым и отрешенным. Блондин, пожалуй, никогда не видел цвета таких глаз, подобных Секби. Они были будто не просто голубыми, а кристально чистыми, яркими и живыми. Его радужка напоминала волны океана, белые блики — отблески на самих волнах от воздушных облаков, а сам значок точно водоворот внутри водоема затягивающий внутрь всего себя. И теперь эта красота осталась незамеченной, спрятанной за слоями беспокойства и скорби, придавая лицу особое, болезненное очарование — отражение глубокой боли и потери гармонии.
Видеть такие глаза — значит смотреть в бездну человеческих страданий, осознавая всю хрупкость человеческой натуры и силу влияния обстоятельств на нашу жизнь.
Альфедов знал, Секби хуже, чем ему. Да, он не играл в прятки со Смертью, как блондин и не он видел те алые пятна глаз и капли крови, слушая кошмарную мелодию бурчащих жилок мышц чужой пасти. Но он выжил и, даже если эта сцена будет маячить перед глазами всю оставшуюся жизнь — он переживет, мысленно понимая, что все это осталось позади. Ну, естественно, если оно и вправду окажется за спиной. Но положение Секби было полностью другим. Одно дело почувствовать на себе горький опыт пережитого, ибо всегда человек гиперболизирует или преуменьшает то, что с ним случилось.
Итог этих двух разных сторон всегда сводится к одному — воспоминаниям, что, как бы они не были ярки своей насыщенностью счастья или печали, забываются со временем. Может через день, может через пару лет, но детали размываются в памяти, а мозг пытается сложить пазл из оставшихся частиц, искажающих истинную картину.
Другое же дело — значит учесть чужого сердца. Даже не чужого, а точно своего. Своего товарища, коллеги. Друга. Брата. Мысли Альфедова беспорядочно метались в голове, пока он смотрел на исстрадавшегося друга. Он ясно осознал одну простую, но горькую истину: собственное исчезновение — ничто по сравнению с болью тех, кого покидаешь. Ведь потерять близкого друга или возлюбленного, особенно при трагической гибели — это такое испытание, которое останется в душе на всю жизнь. Самому уйти легко, ведь сознание перестаёт существовать, проблемы растворяются в забвении. Другое дело — остаться жить с тяжким грузом утраты, чувством вины и непрекращающимся сожалением. Каждое мгновение кажется бесконечным потоком мрачных воспоминаний, тягостной пустоты и постоянной муки, сопровождаемой вопросом: "Почему?"
Отныне Секби предстоит пройти этот путь, испытывать внутренние терзания, переживать минуты отчаяния и сомнений. Человек, проживавший всего четверть отведённого срока, оказался вынужден принять судьбу, предназначенную зрелым годам. Жизнь превратилась в непрерывную борьбу за выживание духа, поиски смысла и преодоление последствий чужих решений.
Эти потускневшие от скорби глаза будут еще долгое время прятать слезы ото всех. Может даже сам Альфедов их больше никогда не увидит. Секби не то человек, что будет всем подряд плакаться в плечо, прошлая ситуация была редким исключением. Такие люди как он — переживают это в одиночку.
От этого грудную клетку еще больше сводит, заставляя перебить дыхание.
(А): Они же должны были приехать вчера?
(С-и): Ключевое слово "должны были". Хотя они здесь будут впервые, а сеть не ловит. Нихуя удивительного, если они потерялись и ночуют у кого-то чела на хате.
Секби пожимает плечами, плавно поворачивая голову на друга. Слегка прикрывающие глаза веки бережно смотрят на Альфедова. Тот стоял босыми ногами на коврике у главной двери, не выходя из дома. Отчего-то, тот, словно за невидимой стеной, не хотел выходить из помещения на улицу. Секби не стал настаивать. Блондин все равно накинул на себя яркую желтую куртку не застегивая ее, скрещивая руки на груди и пряча взгляд в полу дома.
(А): А-а.. Ты ниче странного не видел?
(С-и): Да нет, с чего бы? Я трупы друзей каждый день нахожу под сараями.
(А): Секби, я-
(С-и): И вон каждый час вижу кровь по комнатам и вырванные с петель двери. Что тут может быть такого?
(А): Секби, пожалуйста.
(С-и): Извини. Я просто-.. Правда в.. Хуевом состоянии.
(А): Да-а.. Я-. Понимаю.
(С-и): Прикинь как психологи на всех нас обогатятся как мы в город ушлепаем? Во ахуеют!
(А): Так ты видел?
Пытающийся разрядить обстановку Секби резко замолкает. Ему не дают уйти от вопроса, но попытаться стоило. Он прокашливает горло и медленно вздыхает. Альфедов делает шаг вперед, не чувствуя на улицы опасности, выходя из дома.
(С-и): Я уже вторую ночь пиздец уснуть не могу. Прошлой ночью, после душа, в часов.. Не ебу, может, три ночи, когда из душа вышел наверху прям под чей-то там комнатой, услышал как че-то типо... Бля, честно — хз. Будто стучат наве-е-ерное?
(А): Ну э-э.. И над чьей комнатой?
(С-и): Хуй его знает, звук был будто из пизды стучали. Я когда поднялся на наш этаж, то увидел, что у Душеньки дверь открыта на распашку.
(А): Ду-..шенька?
(С-и): Ага. А тот храпит. Я даже ахуел. Ну я закрыл дверь ему, конечно.
(А): Че?
(С-и): А-а, ты типо про эту странность спрашивал? Что он храпит?
(А): Н-нет. Это я и так знал. Мы ему мокровь в рот пару раз на ночевах запихивали.
(С-и): Ай-вай.. И не поперхнулся?
(А): Пока такого эскпириенса не было. Ключ там как-то ее между зубов утрамбовал.
(С-и): Это слегка похоже на оргию.
Парни коротко рассмеялись над остроумным и опошленным замечанием последнего, ненадолго смягчая напряжение. Смех прозвучал негромко, облегченно, подарив кратковременное освобождение от гнетущих мыслей. Казалось, атмосфера стала менее напряженной, но вскоре Секби внезапно умолк.
(С-и): Этой ночью я ссать ходил. Когда вышел из толчка в окно засмотрелся, а потом наверху в стороне твоей комнаты, начало че-то шуршать.
(А): Моей?
(С-и): Ага. Сначало тихо, потом будто топором все рубят. Я ахуел, ссыканул и взял вазу с подоконника у окна, решил не рисковать жизнью и медленно идти к лестнице. Бля-ять, я думал, что по минному полю шел. Там каждый раз когда я делал шаг по лестнице вся эта хуйня только громче становилась.
(А): Ты слышал?
(С-и): Ебать-копать, конечно! Там потом чето е́бнулось с трезовном, я застыл на месте, как вставший член. Потом вся эта Санта-Барбара продолжилась, я молча слушал.
(А): Ты сейчас серьезно!?
(С-и): Да, там потом твои крики были слышны, Джаст че-то подпездывал, я подумал мало ли вы трахаетесь у стены. Решил не мешать и быстро проскользил к себе. Ради Бога у меня комната напротив лестницы, я б дальше не добежал и вы бы меня заметили. Так сказать помешал бы вашей страстной ночи.
(А): И ты ничего не видел!? Секби, ты, нахуй, стебешься!?
(С-и): Да не смотрел я никуда, Альф!
Секби тоже слышал абсолютно все звуки, исходившие из комнаты Альфедова той злополучной ночью. Тихие постукивания оказались вовсе не случайными стуками, а целенаправленными ударами когтей о дерево двери. Скрежет деревянных волокон под давлением зубов монстра отчетливо врезался в память, равно как и финальный треск, когда дверь сорвалась с петель, обрушившись на пол. Все это слышалось совершенно отчетливо, столь громко и устрашающе, что предположить, будто шум производили любовники, выглядело абсурдным. Шорох металла дверей, царапины от лап невозможно было перепутать с движениями человеческих тел в постели. Подобное сравнение было полной нелепостью высшей степени.
Да, возможно, Секби не уловил мелких деталей вроде хрипа дыхания и движения челюстей, однако списывать мощный взлом деревянной двери и ясные признаки вторжения животного на обычный секс звучало настолько глупо, что вызвало лишь недоумение. Идея объяснить происходящее примитивной фантазией оказалась настолько бессмысленной, что вызывала скорее смех, нежели доверие. Хотя эту басню рассказывал Секби. Вполне в его духе делать все то, что он перечислил. Но подозрения вызвал его тон. В голосе лишь один раз проскочило нелепое протягивание слова. И не смотря на любовь друга к матам — из было слишком много. А изначально резкая смена смеха на серьезное выражение лица и тот утяжеленный отдых были точно не для театрального отклика. Он что-то недоговаривал. А может не просто что-то, а все.
(С-и): Делать мне нечего, зырить как друганы в очко ебуться. Нет, ну, если бы вы меня пригласили-
(А): Меня пытались убить этой ночью.